Текст книги "«Химия и жизнь». Беллетристика. 1995-2004 (СИ)"

Автор книги: Роджер Джозеф Желязны

Соавторы: Кир Булычев,Генри Лайон Олди,авторов Коллектив,Святослав Логинов,Урсула Кребер Ле Гуин,Курт Воннегут-мл,Филип Киндред Дик,Леонид Каганов,Андрей Николаев,Николай Чадович
сообщить о нарушении

Текущая страница: 81 (всего у книги 105 страниц)

Подробностей Гэри не рассказывал, но Джек знал, что после Вьетнама он ушел в отставку так быстро, как только смог. Принимал ЛСД. Выращивал марихуану. В семидесятые годы некоторое время прожил в глуши, месяцами не видя других людей. Много играл на гитаре. Сейчас Гэри чуть больше пятидесяти, но выглядит он значительно старше.

В «Римроке» Гэри хорошо кормили в те вечера, когда он выступал. Для выступлений у него была хорошая, чистая одежда. И все-таки, как подозревал Джек, чаевые в «Римроке» были для Гэри единственным постоянным доходом. То есть жил он очень скромно.

«Как могли подростки напасть на такого как Гэри?»– думал Джек. Если у них и были причины ненавидеть мир, а Джек верил, что таких причин имелось более чем достаточно, то в этом виноват явно не человек вроде Гэри Камминса. Он шел на работу, чтобы зарабатывать то немногое, что мог. Напавшие на него подростки наверняка знали, кто он такой. Каждый раз он ходил на работу пешком, а гитара, которую ему сломали, наверняка была его единственной ценностью.

– Какой позор, – сказала Шейла, когда Фрэнсис отошла к другому столику.

– Такое может испортить хороший обед, – проговорил Джек, уловив ее гнев, и гут же покраснел: он подумал о себе, тогда как Гэри потерял намного больше, чем хороший обед.

Джек стал анализировать свою эмоциональную реакцию. Потом вспомнил о Ксеноне, о собственном опыте пребывания в облике Ксенона, полного физической агрессии, во многом благодаря которой созданный электроникой персонаж казался реальным – настолько реальным, что Джек ощущал его в игровом мире своим – именно своим, а не чужим! Изначально невежественный в отношении моральных последствий своей агрессивности Ксенон – вот изюминка! – был уже восприимчив к нравственным императивам. Но может быть это – лишь особенность игрового мира? Или это более присуще моральным устоям Джека, чем заложенному в Ксенона потенциалу? Так или иначе, но Джек верил, что причина, из-за которой слепая агрессивность Ксенона сменяется стыдом из-за осознания собственной трусости, кроется в том, как Ксенон проявит эту агрессию.

Разумеется, тут не обошлось и без того, что можно назвать подобием кровной связи: ведь Ксенон был Джеком в игровом мире. А Джек влиял на его мыслительные способности, равно как и Джек использовал опыт своего пребывания в личности Ксенона (например, появившаяся убежденность Джека в том, что надо поддерживать собственную физическую форму). Чем более реальным становился создаваемый Джеком игровой мир, тем более реальными становились отражаемые в обоих направлениях чувства.

Но ведь и подростки, превратившие еще не так давно сонные улицы Эйс-Хаи в коридоры страха, тоже люди и, значит, испытывают всевозможные людские эмоции. Поэтому Джек считал, что кричать об их агрессивности глупо и бессмысленно. Во многом именно эта их агрессивность казалось бы, нетипичная для этих мест Юго-Запада и вдохновила Джека создать личности воинов в его игровых мирах.

– Должен быть способ – пробормотал он.

– Для чего? – спросила Шейла.

Кто-то другой, может быть, и удивился бы, но Шейла и прежде видела Джека, когда его охватывало вдохновение. Она переехала в Эйс-Хай всего три года назад, во время большого наплыва яппи. Шейла и ее муж Сэм поступили так, решив, что городок в Нью-Мексико, напоминающий тот, откуда сорок лет назад уехали родители малыша Сэма, окажется более безопасным местом для их маленькой дочки, чем Южная Калифорния. Тогда они еще разделяли предрассудки горожан по отношению к жителям глубинки, но, во многом благодаря Джеку, вскоре сумели от них избавиться. В том числе и потому Шейла сделала Джека своим клиентом Обе стороны оказались довольны результатом.

– Честь воина, – проговорил Джек. И опять: – Честь воина… Ведь они во что-то играют? Какую музыку они слушают? Ну, организуй рок-группу. Назови ее «Электрические луддиты». Пробейся на ТВ… Все так, но готов поспорить: они играют и в игры, во всяком случае, в некоторые из них. Они не станут думать иначе, поскольку они такие какие есть. Но я уверен, что они перестанут совершать поступки, которые сочтут трусостью. И значит, должен быть способ – способ показать им, что такое честь воина! Ради Гэри.

Джек размышлял и Шейла ему не мешала. Теперь он знал, где корни его игрового сценария. В древности, как известно, велись настоящие дебаты о том, морально ли использовать лучников на войне. Тогда многие считали трусостью и бесчестием убивать врага с безопасного расстояния, откуда лучнику не надо смотреть в лицо противнику. Но разумеется, все кончилось тем, что народы, лишенные подобной щепетильности, победили тех, кто воздерживался использовать лучников на поле битвы. И все-таки Джек решил, что современные люди могут что-то извлечь из уроков истории. Рыцарство. Круглый Стол. Кодекс самурая. Уверенность в том, что высшая честь – это достойное поведение, а не убийство врага.

Вот психологические предпосылки. Подростки из уличной банды избивают таких, как Гэри, потому что слишком отчуждены от общества, но в равной мере и потому, что не знают, как реализовать достоинства, которые у них могут быть. Например, мужество. Это несомненное достоинство – его уважает любой, кто ощущает в себе энергию воина. Вот он – стартовый толчок! Стало быть, нужно встроить в игру связь между честью воина и миром, где живут подростки, которые могут играть в эту игру, а также фантастическим миром древности, заложенным в сценарий игры.

Что совпадает, а что отличается в древнем и современном контекстах? Джек прочертил на салфетке вертикальную линию. Совпадают агрессия сама по себе, упоение силой, радость от успехов ее применения., и мужество как достоинство. Не видеть во враге такого же человека, как и ты, – что ж, наверное и это совпадает. Но причины тут разные. Современная враждебность отличается от племенной заквашенной на замкнутости, но конечный результат очень похож.

Джек подумал о позитивных принципах своей игры, о том, что придает игроку ощущение успеха и продвижения вперед. Почему для плунов важно сражаться, глядя противнику в глаза? Мужество? Да. Честь? Да. Но не сами по себе. Схватка с противником, которого ты можешь уважать, увеличивает у воина чувство чести и собственной значимости. Игрок, равно как и персонаж, за которого он играет, способен понять этот принцип. А это понимание сделает игру более захватывающей и, конечно, более трудной, тем самым повысив удовольствие от нее.

Подошла Фрэнсис с кувшином воды и наполнила бокалы Джека и Шейлы, причем сделала это так, чтобы в бокал Шейлы не попали кубики льда. Шейла улыбнулась. Джек этого даже не заметил.

Наброски Джека начали обретать форму. Что общего у отряда плунов с современной уличной бандой подростков? Физическая агрессия, разумеется. Но также и размер группы, где все друг друга знают. Персональность. Ксенон хочет, чтобы его воинские достоинства были признаны. Кем? Значит, нужно ввести в игру персонификацию для тех воинов его отряда, с чьим мнением Ксенон будет считаться. Например, царь Филандер.

Но – нет. Джек резко зачеркнул эту, только что записанную им, идею. Салфетка порвалась. Он перевернул ее и стал писать на обратной стороне. Итак, начнем с нескольких других молодых воинов. Придадим им качества, которые Ксенон уважает: упорство, выносливость, мастерство охотников. Таких, чье мнение о чести важно для него.

«Крутой парень – но невозмутимый», – написал Джек. Потом: «Еще более крутой – его секрет в самоуважении». Да, подростки на дух не выносят нравоучений. Тут очень важно понять различие между обучением и промывкой мозгов. Прекрасно, если игроки, пусть поначалу немногие, захотят победить в этой игре. Разве не захочет игрок, живя в современном обществе, где все летит в тартарары, подхватить и развить историческую концепцию чести воина, на основе которой столь многие общества построили цивилизации? Джек должен попытаться – ради Гэри…

Фрэнсис принесла их заказы. Джек даже смог оценить, насколько вкусной оказалась еда.

⠀⠀

– Честь воина, второй уровень, – объявила игра.

Взлохмаченные волосы Джека напоминали воронье гнездо, но ему было все равно. Он знал, что делать дальше. На втором уровне электронная личность Ксенона должна получить дополнительную информацию, связанную как с его древним миром, так и с современным миром Джека.

– …Ты проявил себя великим охотником. – сказал царь Филандер. – Посмотрим какой из тебя получится воин.

Да, в нем были уверены, но вместе с тем Ксенон ощутил исходящий от других воинов племени некий холодок сомнений. Кортез – крупный, как Ксенон, и твердый, как кремень Филон – худощавый, но настолько выносливый, что может измотать самого Кортеза. И все-таки Ксенон знал, что сильнее любого из них. Почти все они ходили с ним на охоту, но именно Ксенон добыл огромного зверя – того самого, на чьих бивнях сейчас сидел Филандер. Поэтому ни у воинов, ни у царя нет повода сомневаться в мужестве Ксенона.

Отряд выступил к деревне кронксов. Физические и визуальные ощущения на втором уровне остались прежними: жаркое солнце, каменистые изрезанные склоны холмов, кружащие в небе птеранодоны, запахи сосны и скунсового медведя. Но когда Ксенон поставил стрелу на тетиву, он вдруг расслышал легкое покашливание Филона. Совсем негромкое, чтобы не вспугнуть часовых кронксов, но достаточное, чтобы сообщить Ксенону, пока не пущена стрела, что он что-то делает неправильно.

Ксенон уже знал почему кашлянул именно Филон. Не из-за слабости. Кортез был сильнее его, почти столь же силен, как и Ксенон. Но на выжженной солнцем тропе под иссушающим ветром Филон продержится дольше любого из них, и Ксенон это знал тоже. Филон обладал воинским духом чести плунов. Это было известно всем. И когда Филон кашлянул, Ксенон уже натянувший тетиву лука до предела, все понял.

⠀⠀

– Поздравляю! – объявила игра. – Ты отыскал ключ к третьему уровню «Чести воина».

Перевод с английского А. Новикова

⠀⠀

⠀⠀
№ 12 ⠀⠀
Кирилл Берендеев

Заключённый

– Простите. – Он отвел взгляд и стал глядеть себе под ноги. Пальцы принялись теребить пуговицу старенького плаща. – Вы не могли бы мне помочь?

– Если смогу, то конечно, – ответил я остановившись.

– Извините… – Он явно не знал, как лучше сформулировать свою просьбу. – Я… э… немного запутался, заплутал. – В его речи прорезался южный акцент. – Вот… – коротко продолжил он и смущенно замолчал.

– Вам какой номер дома нужен? – спросил я, но мужчина вздохнул и покачал головой.

– Нет. Мне бы выйти к метро.

Я пожал плечами:

– Нет ничего проще. Сам туда направляюсь. Идите за мной, если угодно.

– Конечно. Спасибо.

– Тогда нам туда. – И я махнул рукой вдоль бесконечной вереницы черемушкинских пятиэтажек.

Мужчина кивнул, хотел что-то сказать, но не решился и послушно зашагал следом, точно выведенный на прогулку ребенок.

– Да, я совсем забыл представиться, – неожиданно произнес он. – Нехорошо как-то. Меня зовут Нодар.

Я опять пожал плечами, но – что делать! – назвал свое имя.

Потом он вопросил каким-то бесцветным голосом:

– А вы хорошо знаете этот район?

– Я здесь родился и прожил первые пятнадцать лет жизни. Ну а дальше, волею обстоятельств, переехал.

Нодар (кажется так он назвал себя?) вдруг резко остановился, вынуждая меня сделать то же.

– И далеко? – спросил он. – Куда переехали?

– Загнали меня в Строгино. Да, далековато. Неудобно стало добираться.

– Значит вы один живете, – неожиданно утвердил он.

– Как перст.

– И значит, хорошо знаете Москву?

– В общем-то нет. Ту часть где живу или работаю, – да, хорошо, а больше почти нигде и не бываю. – Странно, я произнес это довольно резко, сам не понимая на что злюсь, и зашагал вперед. – Город слишком большой, сами знаете.

Нодар согласно кивнул и поспешил за мной. Догнал и пошел рядом. Через полминуты, верно, он как показалось, снова хотел о чем то спросить, но тут вскрикнул и резко остановился. По инерции я сделал еще пару шагов, затем резко обернулся. Он стоял, раскинув руки, точно пытался охватить что-то огромное, видимое только ему одному. Тело его откинулось назад и было непостижимо, как он умудряется сохранять равновесие в такой неестественной позе. Лицо сморщилось, скривилось. Секунда и он инстинктивно отступил на полшага – скорее из-за боязни упасть. Пальцы как-то странно теребили воздух, а руки делали не менее странные движения словно пытаясь найти нечто, ускользавшее от взгляда.

Этот дурацкий аттракцион длился уже секунд десять. Наконец я открыл рот, чтобы спросить своего попутчика, в чем дело, но тут он отступил еще на шаг, а затем пригнулся и, выставив вперед левое плечо, резко подался вперед. Точнее бросился. На лице – выражение отчаяния и вместе с тем безысходной решимости.

Бросился – и будто наткнулся на невидимую стену. Наткнулся – и медленно осел на сухую траву.

– Все – прошептал, закрыв лицо рукавом помятого плаща. – Ну разумеется, все.

Я поспешил подать ему руку но, он поднялся сам. И печально произнес, отмахнувшись от меня:

– Не могу.

– Чего не можете? Вам плохо?

– Разумеется, как же еще! Я не могу выйти из этого места… из этого микрорайона. Как стена какая!.. Вот, смотрите. – И тут он приподнял руку а затем с размаху шлепнул ладонью. Ладонью по воздуху!

Наверное, я оказался единственным человеком на планете, кому довелось постичь в реальности, а не из китайской притчи, что означает хлопок одной рукой. То есть увидеть сей процесс в действии. Звук был такой, будто ударили по мягкой обивке дивана.

Я… ну что я? Нодар и я – мы как бы оказались разделены некой преградой, потому что его рука неожиданно замерла на полпути между нами. Подушечки пальцев сплющились, точно вжатые в стекло. Я помахал рукой перед ними, его пальцами. Никакого сопротивления. То есть никакой преграды. Тогда я сделал шаг к нему, Нодару и, сделав этот шаг, оказался рядом с ним. Уже там, рядом с ним пошарил рукой по воздуху, пытаясь обнаружить это «нечто». И опять ничего. Все как всегда – никакой мистики. Если не считать того, что я только что увидел собственными глазами. Так и сказал:

– Непонятно! Я просто не в силах поверить.

– А я?! – измученно вскрикнул он и устало прислонился лбом к невидимому барьеру, стоявшему у него на пути.

⠀⠀

Находиться в таком положении человек явно не может. Нодар должен был бы упасть, но тем не менее по-прежнему оставался в вертикальной положении.

– Бред какой-то – пробормотал я, не в силах отвести взгляд от этого странного человека. – Абсурд.

– Вот именно, – подтвердил он с иронией. – Между тем я второй день здесь кантуюсь.

– Второй день?

– Да Никак не могу выйти из этого проклятого района. Стена, барьер… не знаю, как назвать, – оно всюду стоит, я вчера все тут обходил, проверял, не кончается ли оно, нет ли прохода.

Сказанное просто не укладывалось в моей голове. Действительно бред. И ведь не пьян он, этот южанин, и на сумасшедшего никак не тянет!

– И как же вы перекантовались до сегодняшнего утра?

Он пожал плечами:

– Почти как на вокзале. В конце концов, мне не привыкать: до того, как тут, в Москве, я женился и завел семью, полжизни провел в дороге, всю страну исколесил. Значит, просто устроился на чердаке вон той «хрущобки». Там более или менее тепло и не дует. Хорошо еще, что замка на входной двери не оказалось. И бомжей, – после паузы добавил он и поежился. – Что-то холодает сегодня.

– Да, вчера было значительно теплее. Октябрь все-таки, вот и на завтра обещают замо… – Я не договорил и пристально посмотрел на этого человека, так сказать, южных кровей, представив, каково ему будет тут дальше. – А вы подкапываться не пробовали? – спросил сочувственно. – Или в высоту?

– И то и другое бесполезно. Я даже спускался в люк под землю, но и там уперся в барьер через десяток метров. Да и на дерево залезть пробовал – разумеется, когда достаточно стемнело. В общем, все испробовал. Бесполезно! – Он помолчал и тихо добавил: – Знаете, если вы никуда не спешите, то пойдемте в тепло. А то я начинаю замерзать.

Вслед за Нодаром я прошел в один из подъездов той пятиэтажки, чердак которой он использовал для отдыха и ночлега. Мы поднялись на пролет между этажами и устроились на подоконнике.

– Обидно еще и то – начал Нодар, – что здесь ни один таксофон не работает, а у местных… как это у вас говорится? – зимой снега не допросишься.

– Вы хотели позвонить жене?

Он кивнул и замолк, и потому я продолжил.

– Может быть мне попробовать позвонить?

Вздрогнув, он искоса глянул на меня. Потом снова уставился в пол, еще больше ссутулился, как-то весь обмяк, его помятый темный плащ стал будто на несколько размеров больше.

– Вы первый, кто тут заинтересовался моей персоной, – услышал я его глухой голос. – Остальные или спешили удалиться, или…

Я ожидал продолжения, но такового не последовало. Пауза слишком затянулась и мне это надоело.

– Так что, позвонить вам домой? Давайте номер.

– Нет подождите! – тут же ответил он резко. – Лучше я сам как-нибудь. Нина она может… как бы это сказать? Словом, она может вас неправильно понять. Например подумает, что я тут с кем-то, понимаете?

– А вы сами ей сможете объяснить?

Видимо мой вопрос задел его за живое:

– Это уже мои проблемы! – вновь резко произнес он, потом замолчал, но вскоре опять заговорил, теперь уже тихо: – Постараюсь… У нас же дети. Девочка и мальчик, еще маленькие, шести и четырех лет. Знаете, дети в таком возрасте все быстро забывают, меньше чувствительны к подобным драмам… Да, наверное, так оно и лучше.

Я не понял:

– Вы о чем?

– О чем? – Нодар горько усмехнулся: – Нина подумает что я ушел к другой, вот чего я больше всего боюсь. Знаете ли, молодой человек… Хотя, зачем я вам это объясняю?

И вновь долгое молчание. Он провел пальцами по вьющимся волосам, местами в них уже пробивалась седина. Все так же глядя в пол и покачивая головой, он заговорил:

– Мне сорок семь. Немало, а точнее много. А Нине только двадцать девять. И это… ну, то, о чем я хочу сказать, было очень давно, задолго до нашего с Ниной знакомства. И все – сейчас ничего такого уже нет: слишком поздно. Да, все уже позади, это – далекое-далекое прошлое. – Он сменил позу и продолжил: – Нет, конечно, к чему отрицать: она, Лана… да, ее звать Ланой… она позвонила мне три дня назад. Сначала трубку взяла Нина, и Лана дала отбой. В другой раз к телефону подошел я; мы поговорили минут десять, и я понял, что говорить нам, собственно не о чем. Кажется, она тоже это поняла; правда, зачем-то предложила встретиться как-нибудь на днях, но о свидании мы так и не договорились. А Нина, она, должно быть догадалась, с кем я беседовал, и вот теперь может счесть мое исчезновение логичным завершением того самого телефонного разговора. Понимаете? Дело в том, что… какой-то у нас сейчас плохой период: ночи мы проводим порознь, я сторонюсь собственной супруги, с утра до вечера на работе. В выходные, если по магазинам, то я в один, а она в другой. – Нодар помолчал и затем продолжил другим тоном: – Ваша помощь в этом деле ни к чему. Думаю, будет лучше, если я сам во всем разберусь, а тем более, если Нина поймет меня – то, что я хотел бы ей рассказать. И тогда мы сами сможем найти выход из создавшейся ситуации. Обязательно найдем, – повторил он как заклинание. А через некоторое время добавил: – Знаете, я совсем забыл вам рассказать. Вчера вечером я пытался дозвониться до дома, до Нины. Испробовал все таксофоны, пока не выяснил, что ни один не работает. Потом заходил в несколько квартир. Тут кстати, не у всех телефоны, у некоторых – спаренные, и в одной из квартир я так и не дождался когда линия освободится. Ах да что же я все об этом? – Он махнул рукой, и его пальцы на излете этого жеста ударились о батарею.

– Так о чем вы хотели мне рассказать? – напомнил я ему.

Нодар растирал ушибленные пальцы и некоторое время молчал, глядя на двери квартир, расположенные ниже нас. Затем повернул ко мне голову:

– Простите, у вас закурить не найдется?

Я пошарил в карманах и вынул непочатую пачку «Ротманса». Подал южанину. Тот быстрыми, нервными движениями сорвал прозрачную обертку, открыл крышечку и, пошуршав фольгой, достал сигарету.

– Я хотел рассказать вам об одной случайной встрече. Да, вчера вечером… Так вот. Спать тут ложатся рано, часов в десять улицы пусты, редко кого встретишь. Кажется, в большинстве спальных районов так. Вот и… К тому моменту я уже до предела был измотан этим происшествием, а тут еще ночь на носу – в общем, путешествие среди пустынных улиц меня окончательно доконало. Поэтому и обрадовался, когда из подъезда мимо которого я проходил, появился полноватый мужчина в летах с приятной наружностью. Не знаю, что на меня нашло, но я подошел к нему буквально как к родному брату, затеял беспредметный разговор, а затем выложил ему все, что тут со мной приключилось Да как будто что нашло! – Нодар покачал головой. Сигарета в его руке потухла, но на это он не обращал внимания.

– И что же мужчина? – напомнил я ему.

– А! В этом-то вся странность, – будто опомнился он и продолжил: – Когда я перешел к делу, то есть рассказал, что с самого утра не могу выбраться из этого микрорайона и уехать домой, точно непонятная сила меня тут держит, он, тот самый мужчина как-то странно взглянул на меня, усмехнулся и попросил разрешения пройти, поскольку я загораживал ему дорогу. И тогда со мной случилась прямо-таки истерика или что-то в этом роде. Я кричал, в чем-то его обвинял – человека, которого впервые видел, – требовал чтобы он меня отпустил домой. В конце концов я вцепился ему в ворот пальто и несколько раз основательно встряхнул… Черт знает, что я тогда испытывал… А тот мужчина, он спокойно, легко отстранился от меня и негромко сказал: «Значит, составишь компанию». И ушел. Преследовать его и выяснять смысл сказанного я был уже не в силах, постоял еще немного и отправился искать подходящее место для ночлега. И знаете, в тот вечер я так и не понял что он имел в виду, – будто пропустил его фразу мимо ушей Да, наверное и хорошо, что пропустил.

– В квартале живет тысяч десять человек, – сказал я. – По самым скромным подсчетам. Поэтому…

Нодар поднял на меня удивленный взгляд. Посмотрев в его глаза я замолчал.

– Я не подумал об этом, – тихо произнес он. – Но я знаю, где живет этот мужчина, знаю его дом и подъезд. Если покараулить.

– Да вы с ума сошли! Может, вам неделю ждать придется, может, больше. К тому времени от этого вашего барьера не останется и следа. Ведь столько времени прошло!

В ответ лишь легкое покачивание головы.

– Не понимаю. Вы что, хотите сказать, что барьер здесь давно? И надолго? Так? – ошарашенно спросил я.

И помню в этот миг подумал как хорошо, что я не разъезжаю по Москве. Только с работы и на работу по выходным – в близлежащие магазины или на рынок. Иногда к соседям. Известные тысячу раз проверенные маршруты. На них меня ничто не поджидает. Ничто, к счастью, не поджидает и здесь, в Черемушках. А ведь кто с уверенностью скажет что, оказавшись в чужом районе города, вы попросту не рискуете не вернуться обратно?

– Очевидно, барьер существует тут не один год, – тихо продолжил Нодар. – Я думаю, тот мужчина просто вышел подышать свежим воздухом Наверное, успел привыкнуть к своему положению примирился с неудобствами, научился их не замечать. Потому и не обратил на мою истерику никакого внимания. Не я первый, не я последний.

– То есть он здесь не один. Так?

– Скорее всего да. Я полагаю, здесь нас, – он выделил слово «нас», – наберется может, с пару десятков. Попадаем внутрь и всеми силами пытаемся выжить.

Он вновь замолчал. Молчал и я. За окном на большой скорости проехала машина, взвизгнула тормозами перед поворотом.

– Знаете, наверное, вам и в самом деле стоит поискать таких же, как и вы, – выразил я вслух то, о чем подумал.

– Заключенных?

– Пусть так. Может, они помогут вам с размещением, что-то посоветуют, поддержат деньгами.

– Я не хочу.

– Послушайте, сейчас середина октября, через месяц наступит зима. Я не думаю, что вам удастся пережить ее на чердаке. А если опять будут тридцатиградусные морозы? В микрорайоне больше десятка магазинов, от продовольственных до контор по продаже оргтехники, «почтовый ящик», две или три школы, несколько детских садов, мастерских служб быта. Можно устроиться без проблем на работу, я имею в виду. Вон, за окнами идет стройка. Купить квартиру.

– У меня нет таких денег.

– Или обменять. Вполне реально, уверяю вас.

– Вот раньше я действительно зарабатывал много. А теперь наше хозяйство содержит фактически одна жена, а мне еще и зарплату частенько задерживают.

– Чем вы занимаетесь?

– Литомониторингом.

– Это как-то связано с компьютерной техникой?

– Нет. Больше с экологией.

– Но вам в любом случае надо позвонить жене. Хотя бы для того, чтобы она сейчас не переживала, не обзванивала больницы и морги. Вы только ей сразу скажите о переезде, тогда она…

– О переезде?

– А где вы будете жить? По-прежнему на чердаке? Ведь те, кто попал сюда, поначалу тоже пытались вырваться, и не меньше вашего. А результат? Живут же! Короче говоря, есть выход.

– Это не выход.

– И что же тогда делать, по-вашему?

– Ничего! Я хочу вернуться домой, неужели не понятно?

– А я вам что предлагаю? Если гора не идет к Магомету… Повторяю, вы здесь непременно сможете устроиться на работу. Ну и с жильем что-нибудь придумаете. Снимете или обмен опять же.

– А Нина? Что, если и она застрянет тут? Вы об этом подумали?

– Ну а она то почему? Она тоже здесь работу найдет, не сомневайтесь. Возможностей для этого предостаточно.

– Прекратите немедленно! – вдруг произнес он твердо. И добавил: – Надо попробовать вернуться домой.

Я понял, это какой-то замкнутый круг. Тем более, когда вскоре услышал следующее:

– Сперва надо понять все это. Понять! Этот механизм. Что это такое, что? А значит, надо встретиться с тем самым мужчиной. Просто спросить его, надеется ли он?

– На что надеется? – решил уточнить я.

– Да на что угодно. Скажем, на искупление грехов.

Теперь уже мое собственное недоумение оказалось причиной очередной паузы в нашем явно ненормальном разговоре, проистекавшем октябрьским вечером на подоконнике между этажами черемушкинской «хрущобки».

Да, именно: по моему недоуменному лицу Нодар догадался, что ход его мыслей мне непонятен, и поспешил пояснить:

– Ну скажите на милость, почему я оказался здесь запертым, изолированным? Как, за что, по какой причине? Ведь должна же быть причина! Да, должна – всё объясняющая, всё ставящая на свои места, подо всем подводящая черту, не так ли?

– Да? Я как-то не подумал, – вышло у меня растерянно.

– Причина быть просто обязана. Вы это прекрасно знаете, ибо и вам, и мне эту истину вдалбливали с детства: ничто просто так не делается, всему есть основание. Короче говоря, причина и следствие. И тогда на все найдется ответ. Это аксиома нашего земного существования. Так? Так… Вот этими умственными поисками я и занимался здесь сегодня с самого утра. Сидел на чердаке и сопоставлял.

– И что… э, сопоставилось?

– Итак, – продолжил Нодар, – выяснилось что я – такой – здесь не один. Значит, согласитесь, я совершил нечто против определенных правил. Правил, конечно, не этого микрорайона или всего города, а против каких-то общих, но неизвестных мне норм. Или напротив, очевидных всякому? И, как следствие, попал в ту категорию людей, что собраны здесь волею судеб… или, не знаю, некой высшей волей. Мистика? Да и нет. Какая мистика, если статистика? – Он горько усмехнулся и сказал уже резко: – Значит, пока я не пойму, почему и за что… понимаете – почему и за что – я едва ли смогу отсюда выбраться. А чтобы понять это, мне необходимо найти того человека и еще раз встать у него на пути – чтобы он выслушал меня, понял и дал ответ. Он совершил какой-то грех, ведь я тоже грешен.

– Грешен всякий человек – заметил я, как мне показалось, вполне резонно. – Никто не составляет исключения. Поэтому ваш довод…

– Ах! – чисто по-кавказски вскинул руку Нодар и резко развернулся ко мне. – Я говорю сейчас о Нине. Может быть, за это, за мою поездку сюда, нам полагается разлука, как епитимья или… Нет, так всё, что угодно, можно считать. Хотя бы и то, что я приезжий, как теперь принято говорить лицо кавказской национальности.

– Господи, о чем вы? – вырвалось у меня. – Опять же бред! Что, именно против вашего присутствия взбунтовался этот микрорайон? А кстати, откуда вы родом?

– Издалека. Из Шуахили. Это в Аджарии. Маленький городок на трассе между Батуми и Гюмри. Да и в Москве я теперь живу совсем не близко от этого чертова района в Измайлове. Что же заставило меня поехать сюда? Может быть, предчувствие неизбежного?

– Чего – неизбежного? – опять не понял я. – И почему обязательно грех? Почему должна быть одна-единственная все объясняющая причина? Почему бы не быть некоему феномену… ну, чему-то нам еще не понятному, и только в этом, как вы сказали, чертовом микрорайоне Москвы? Да, кстати, а вы здесь раньше бывали?

– Послушайте, вы сами не верите в то, что говорите! – устало произнес Нодар.

– Я не верю в грех. Какой бы то ни было: прелюбодеяние, нарушение территориального табу, осквернение субботы. По мне, все это не более чем религиозный мистицизм. Я лишь выдвинул версию, согласен, глупую, но я же и не настаиваю на ней.

– Конечно, поскольку она вас напрямую не касается, – прослышалось явно ироничное.

Тут уж во мне шевельнулась ирония:

– Вам стоило бы поискать реальный выход из ситуации а не травить себе душу теософией. А то у вас Бог какой-то странный – совсем языческий бог, жестокий и необычайно скорый на расправу.

Нодар поднял голову Странный блеск мелькнул в его глазах, мелькнул и тотчас исчез.

– Может быть это испытание? – едва слышно произнес он. – Испытание расставаньем… Ведь как логично получается! Вчера, то есть позавчера уже, мне звонит Лана, а на следующий день мне почему то приспичило отправиться сюда – сюда, в Черемушки, где когда-то, впервые после стольких лет я вновь столкнулся с ней. Мистика? – Тут он пробормотал несколько фраз, из которых мне удалось разобрать последнюю: – И теперь придется доказывать и еще раз доказывать то, что прежде называлось верностью.

– И в эту версию вы верите? – спросил я, усмехнувшись, но, кажется, моей усмешки Нодар не заметил и лишь кивнул. Этот его кивок был столь убедителен, что я не нашелся, чем возразить. Посмотрел на часы. Он заметил мое движение и поинтересовался, сколько времени.

– Полвосьмого, – ответил я и добавил как бы в оправдание: – Уже темнеет.

– Значит, вы уходите, – произнес он, помрачнев. – Значит, вы мне не поверили.

И тут я не выдержал.

– Конечно, не поверил! Это же форменное сумасшествие, все, что вы мне наговорили. Бред да и только! Я понимаю, вам сейчас нелегко, вы попали в серьезную переделку, действительно что-то необъяснимое Но это же не повод опускаться до такого! Надо искать, как вы предлагали сами, тех, кто тоже здесь застрял. Но уж не для того, чтобы стращать их своей внезапной религиозностью и призывать к покаянию. Ни один из них, я убежден, услышав вас, не разорвет на себе рубахи, и не воскликнет «Грешен, mea culpa^[86] 86
  Мой грех! (лат.)


[Закрыть]! Или, или! Лама савахфани»^[87] 87
  Боже, Боже! Для чего Ты меня оставил? (иврит, Матф., 27, 46)


[Закрыть] Вы получите в ответ то же, что и в прошлый раз. И изгоем проживете оставшийся век, без семьи, без друзей, без крыши над головой.