Текст книги "«Химия и жизнь». Беллетристика. 1995-2004 (СИ)"

Автор книги: Роджер Джозеф Желязны

Соавторы: Кир Булычев,Генри Лайон Олди,авторов Коллектив,Святослав Логинов,Урсула Кребер Ле Гуин,Курт Воннегут-мл,Филип Киндред Дик,Леонид Каганов,Андрей Николаев,Николай Чадович
сообщить о нарушении

Текущая страница: 50 (всего у книги 105 страниц)

⠀⠀
В. Коть

Ненаучные истории
⠀⠀

Важнейший принцип

Алхимик сделал философский камень, запер, довольный, свою лабораторию и пошел спать. А утром приходит – камня нет! Ночью вор в окошко залез и украл.

Побежал алхимик к своему покровителю, герцогу, и рассказал про горе. "Ничего, – говорит герцог, – вора мы быстро поймаем".

И правда, к вечеру того же дня поймали вора, нашли у него и камень. Только тот камень стал нефилософским. Вор его испортил: хотел разбить и продать по частям.

Но герцог ничуть не расстроился. "Ты, – говорит он, – умеешь делать философский камень. Вот и сделай еще один".

Пошел алхимик в свою лабораторию, начал работу заново. Все, вроде бы, как раньше делает, а ничего не получается! Прослышал про это герцог и осерчал: "Всыпать обманщику двести горячих!"

И всыпали. Даже тогда ученым дорого обходились невоспроизводимые результаты.

Реакция Брюкке

Начинающий химик Брюкке захотел посмотреть, что получится, если бромистый маразмил смешать с окисью кардамона. Мы с вами знаем, что ничего хорошего не получится, но Брюкке жил давно и наших теорий еще не знал.

Налив в колбочку бромистого маразмила, стал Брюкке бегать по лаборатории, искать второй компонент. А окиси кардамона возьми, да ни у кого не окажись! Маразмил из колбы испаряется, разлагается и нехорошо пахнет. Тогда наставник молодого химика, коллега Шванцер, и говорит: "Дружище, чем зря бегать и вонять, плесните-ка себе в колбочку вон из той скляночки. Стоит она давно, надпись стерлась, может быть, в ней та самая окись и есть".

Налил Брюкке себе в колбочку чего-то из той скляночки, погрел – никакого толку. Взял термометр, стал им перемешивать в колбочке, да неловко – термометр разбил. А ртуть оказалась катализатором – и вдруг началась бурная реакция. Правда, второй компонент оказался не окисью кардамона, а перепой-гидратом… Впрочем, это неважно. Главное, что эта реакция по сей день так и называется: реакция Брюкке.

А безвестный химик Шванцер до самой смерти завидовал своему удачливому ученику.

Научная этика

Монах ордена святого Бенедикта отец Генрих две недели постился, не грешил даже помыслом и не мыл ни рук, ни ног. После этого он испросил у своего святого покровителя благословения на синтез философского камня, смешал красную землю с черной, добавил бычьего корня и грел все это неделю на медленном огне, непрерывно творя молитву. Философского камня отец Генрих не получил, но зато выделил нечто твердое, зеленое, отлично убивающее вредных насекомых.

Прослышав об этом свойстве продукта, пивовар Смальцер смешал все то же самое и получил тождественное начало, но без поста и молитвы, греша семью разными способами.

Успех его, несомненно объяснялся помощью сатаны, за что пивовара наказали плетьми, а его богомерзкое зелье выбросили на помойку.

И поделом! Нужно уважать традиции чужой научной школы.

Вечная слава

Хаммер мечтал о вечной славе. Он её (то есть славу), конечно, заслуживал, потому что был заведующим лабораторией. Но, увы, никто, кроме ближайших сотрудников, не считал Хаммера знаменитостью.

"Самое надежное, – рассуждал про себя Хаммер, – открыть какой-нибудь новый элемент и назвать его своим именем. Но поди, открой! Куда проще увековечиться в каком-нибудь соединении".

И при первом же удобном случае Хаммер намекнул своим сотрудникам – дескать, полезно было бы… Сразу же закипела работа и было получено новое вещество, которому присвоили тривиальное название "хаммин". Хаммер так был рад, что формулу этого вещества даже на своих карманных часах выгравировал.

Да вдруг – бух! – в одном иностранном журнале появляется маленькое письмецо. Какой-то зануда раскопал, что соединение, открытое в лаборатории Хаммера, известно уже чуть ли не сто лет и тривиальное название у него уже имеется – дуррол^[77] 77
  Честное слово, такое вещество есть! – Авт.


[Закрыть]. Пришлось Хаммеру на новые часы потратиться…

Вот что получается, когда научные работники не читают научную литературу!

Плоды консерватизма

Злодей-дракон похитил красавицу Прайю и заточил её в гранитную скалу.

Освободить красавицу взялся влюбленный в нее богатырь Силан. Каждое утро он приходил к скале с киркой и до заката долбил камень. Прайя нежно смотрела на любимого через узкую щель, оставленную драконом для вентиляции, и это подбадривало богатыря.

Шли годы. Подвиг Силана воспевали поэты, а некоторые смекалистые люди стали потихоньку водить к скале группы туристов, взимая с них соответствующую мзду.

Но если говорить честно, работа у Силана продвигалась туго. Это с самого начала предвидел друг Силана – Фома, который, как говорили, водился со всякой нечистью. "Послушай, – говорил он Силану, – брось долбить, все равно не продолбишь. Лучше дам я тебе такую штуку – подожжешь, и враз скалы не станет!"

– А что же будет с моей красавицей? – резонно спрашивал Силан. – её тоже не станет?

– Её тоже, – смущался Фома.

– Ну, тогда пойди прочь! – гневался богатырь, с удвоенной энергией продолжая работу.

Спустя некоторое время Фома снова стал приставать к Силану:

– Ты тогда был прав. Но теперь я совсем безопасную штуку придумал…

Силан не отвечал…

И вот прошло много лет, Силан устал, состарился и примелькался даже туристам. После одного особенно тяжелого дня бывший богатырь сдался:

– Приди, Фома, помоги мне своим адским средством:

Торжествующий Фома тотчас же притащил огромную бочку с дурно пахнущей жидкостью и стал этой жидкостью поливать камень. Несокрушимая скала начала на глазах таять, и вскоре ликующий Силан извлек на свет свою красавицу.

Но что это? Перед ним стояла трясущаяся, бледная и слепая старуха…

Вот что бывает, когда медлят с внедрением.

1972, № 9

⠀⠀
1997

⠀⠀
№ 2 ⠀⠀
Михаил Стародуб

Современные рассказы ⠀⠀
Корешок
⠀⠀

– Послушайте, коряга! Отчего вы молчите? С вашей стороны это не очень-то вежливо, – сказала девочка Катя. – Ну?

Вот случилось так, что вас назвали корягой. Надо ли отзываться? Или имеет смысл сохранить безмятежность, хотя бы и внешне? Поинтересоваться возможно безразличнее: что, мол, это такое – коряга? Ну, ветки со спины торчат – мало ли. Если ветки, так уж сразу – нелепо! Одежка задралась, фасон неудачный. Зато глаз вполне человеческий, хоть и один. И рост средний: десять пальцев от земли (а то, что расположено в прочих измерениях, – личное дело каждого). И потому, даже если вас назвали, как её., корягой, главное – вести себя естественно. Вероятно, полезно слегка возмутиться, но чуть-чуть. Чтобы не выйти из себя (то есть не раздвоиться), а то, чего доброго, рассыплешься на множество особей. Как происходит с крэгами в ситуациях особо волнительных. Хотя, надо думать, в данном случае имеет смысл согласиться: да, коряга, и еще какая! Парадоксально, но это может подействовать. Если же, вопреки всему, особь, встреченная вами, будет упорствовать в своих биологических амбициях, то не надо переходить к активным действиям. Следует исполнить что-то простое и элегантное, достойное порядочного крэга, – например, музыкально оформленную композицию в цветах и ароматах. Яркий образ, точная мысль – убедительное доказательство дружелюбия существа, телесная структура которого находится в нескольких реальностях, а бессмертная душа в данный отрезок времени ищет совершенства в трехмерном пространстве.

Так (или примерно так) рассудило вслух незнакомое существо, но в нашей реальности этого, понятно, никто не услышал.

– Ну, что же вы молчите, коряга? Какая вы красивая… узорчатая, цветная!

– Вам нравится?

Катя захлопала в ладоши:

– Вот! Я была совершенно уверена, что вы – говорящая коряга! Мне очень нравятся эти узоры, только… почему на вас не растет листва? Вы, наверное, старая сухая коряга? То есть, простите, я хотела сказать вы – коряга преклонных лет? Пожилая?

– Листва, может быть, появится позже. И даже не листва, а. как бы вам обьяснить… Что-то очень похожее на листву.

– Прорастет?

– Если обстоятельства сложатся благоприятно, если нам повезет, то должно прорасти.

– Значит, вы не коряга, а корешок.

– О, подходящее имя!

– Можно я буду вас так называть?

– Конечно. Мы согласны.

Потом девочка Катя обошла вокруг своего нового знакомого, чтобы оглядеть его со всех сторон, а тот, в свою очередь, прикрыл единственный глаз, чтобы сосредоточиться.

– Что вы такое исполнили? – спросил корешок.

– Я? – удивилась Катя. – Ничего.

– Пожалуйста, скажите правду! – настаивал корешок взволнованным голосом. – Это так для меня важно.

– Ну… я внимательно смотрела, какой вы. Любовалась.

– Любовались? – обрадовался корешок. – Здорово! Никогда ничего подобного со мной не бывало. Нельзя ли просить еще… просить вас израсходовать самую небольшую часть душевных сил на то, чтобы посмотреть, какой я? Это так волнует.

Разумеется, Катя прошлась и посмотрела.

– Увы, – вздохнул корешок. – Качественно иной эффект. Наверное, в первый раз это было случайное озарение или чужой, бродячий импульс. Что это такое там у вас?

– В руках? Вкусная еда, которую я завернула в старую газету. Хлеб и даже кусочек сахара. Хотите крошечку хлеба?

– Вы меня угощаете?

– Да. Конечно, хлеб черствый, но другого теперь не бывает, и, если размочить водой, получается в самый раз. А еще лучше – хранить свой хлеб во рту. Я всегда так делаю. Да, но тогда мы не сможем разговаривать. Где у вас, корешков, находится рот?

– Положите угощение сюда.

– На вашу… ветку?

– Вот именно, благодарю. Действительно, очень вкусно. Не позволите ли и мне в свою очередь тоже угостить вас?

– Если вы так хотите, – сказала девочка Катя и даже сглотнула слюнку в предвкушении чего-нибудь вкусного. Сразу представилась золотистая луковица, а потом печеная картошечка, а затем и здоровенная картошища, пахнущая дымком, с обугленной толстой кожей. – Если вы так хотите.

– Я угощу вас мелодией. Вы, наверное, предпочитаете свежие мелодии?

– Предпочитаю, – вздохнула Катя – Свежие.

– О, эта будет свежайшей! Она будет сложена специально для вас.

И сейчас же налетели шорохи и вздохи, сложились ветром, а ветер ударил по струнам невидимых, но, конечно, каких-то невероятно огромных инструментов. И явилась неслыханная мелодия. Такая торжественная, что девочке Кате показалось, будто она тоже инструмент – скрипочка или флейта. И некоторое очень недолгое время Катя была частью этой головокружительной музыки. А потом мелодия ушла, а девочка Катя осталась. Удивляться. И немного печалиться, что все уже закончилось.

– Вкусно? – спросил корешок.

– Если про музыку так можно сказать, – ответила Катя. – Спасибо. – Она вздохнула и оглянулась на солнце, которое подобралось к самой середине неба – Жаль, но приходится проститься. Мне пора.

– Куда? То есть, разрешите спросить, по какому делу?

– По самому обычному. На войну.

– Неужели? – удивился корешок. Хотя скорее он все-таки огорчился.

– Представьте себе! – ответила Катя. – Собрала сколько было вкусной еды и вот несу своему дяде. Он у меня – сержант. Ох! – взволновалась она. – Совсем забыла спросить! Корешок, как вы относитесь к кривоногам?

– Кривиногам?

– Ну, к этим, с кем мы воюем. У наших мужчин и женщин ноги прямые. А еще мы – курносые и блондины. А кривоноги – кривоногие, черноволосые, лопоухие и очень злые. Мы тоже злые, но наша злость – правильная, геройская Скажите мне, корешок, вы случайно не за кривоногов?

– Я сам по себе, – вздохнул корешок. – Но разве это важно?

– Еще как! Ведь они убивают Мы тоже, конечно, убиваем… но за то, что они – кривоноги.

– Что означает «сержант»? – спросил корешок.

– Это такое воинское звание Сержант командует, отдает приказы, – пояснила девочка Катя.

– А остальные не сержанты?

– Они приказы исполняют.

– Я должен поговорить с вашим дядей! – воодушевился корешок и даже почернел от волнения. – Рассказать ему… рассказать, что убивать – противоестественно! А злиться на себе подобного – глупо!

– Честно говоря, – сказала девочка Катя, – я и сама часто так думаю. Только…

– Что?

– Дядя очень строгий. Пожалуйста, корешок, будьте деликатным. Убеждайте дядю как-нибудь не очень сразу, но капельке. Выждите подходящий момент и…

Добрались к вечеру.

На лесной опушке, перед бескрайними, уходящими за горизонт полями травы и цветов, притаились в окопах солдаты. Катин дядя находился позади них, в лесу: сидел в одиночестве на поваленном стволе у догорающего костра и, вероятно, обдумывал план предстоящего сражения.

– Где ты шлялась? – строго спросил он, белоголовый и белозубый, с загоревшим лицом, и, не дожидаясь ответа, потянулся к газетному свертку. – Почему так мало еды?

– Все, что нашлось в доме, – оправдываясь, тихо проговорила Катя. – Больше ничего не было.

Белоголовый дядя быстро и жадно съел хлеб, запив его водой из фляжки защитного цвета. Потом начал грызть сахар крепкими зубами Оглянувшись на девочку, положил перед ней щербатый кусок. Катя съела этот сахар, незаметно поделившись с корешком. Ну, а потом дядя уложил тяжелую жесткую ладонь на голову девочке Кате, чтобы опять молчать и думать о своем – о предстоящем сражении. Все это время корешок выжидал подходящий момент, чтобы не показаться бесцеремонным, навязываясь в собеседники.

– Дядя! – позвала девочка Катя и протянула ему корешок.

Дядя взял его, повертел в руках.

«Вот сейчас! – решил корешок, робея под этим ничего не выражающим взглядом. – Сейчас я скажу!» – собрался он с духом.

Протянув руку, дядя сунул корешок в самые угли и начал разгребать им костер.

– Что ты делаешь? – в ужасе закричала девочка Катя – Ему же больно! – И выхватила корешок из дядиных рук, обняла, прижала к себе.

– Ешь картошку, – сказал дядя, перекидывая с ладони в ладонь пахнущий дымком черный клубень.

А потом..

Потом он спокойно отобрал у Кати корешок, переломил его о колено и бросил в огонь И затем, легко удер живая в крепких руках рвущуюся к костру, плачущую навзрыд Катю, подумал и сказал:

– Нет. Больно может быть тебе или мне. Остальным нашим. С чужими, конечно, этого не случается.

⠀⠀
Образно, метафорически…
⠀⠀

Взлетела железная кровать. «Наверное, ураган неподалеку, – рассуждаю – Или характер у нее такой – летучий..»

Мне бы не вмешиваться в это дело, но…

«Кровать-то непосторонняя, – приглядываюсь. – Это же моя железная кровать!»

Ладно, думаю, ничего: налетается и вернется. Некоторое время можно обойтись и без нее – спать на полу или в креслах. Жестковато, конечно, зато не надо будет застилать ежедневно. И тут вдруг до меня доходит: «Господи, ведь на этой взлетевшей кровати – я!»

Торчу чуть ли не в облаках – жуть! Ноги под себя подобрал и стараюсь на землю не очень-то глядеть. Однако все-таки гляжу: щетина лесов с лентами шоссеек, с кубиками домишек, – все это кружит голову, тянет к себе, вниз. Нужно бы отвлечься, но чем? Песню, что ли, запеть? И запел.

– Из-за острова на стрежень…

– Неостроумно! – тут же слышу у самого своего уха.

Ну, понятно, чуть не свалился я со своей летящей кровати… Смотрю, за правым плечом – девица Волосы развеваются по ветру, а сама, кажется, неполностью одета, мерзнет.

– Не время для песен, – вздыхает она.

– Как вы смеете здесь находиться?! – слышу уже из-за левого плеча и, обернувшись, наблюдаю солидного дядю. Дядя в костюме-тройке и даже при лакированных башмаках – Ну? Отвечайте! – сердится он, сидя в ботинках на моей кровати. – Что вы здесь делаете?

– Я, – отвечаю, – я здесь… торчу.

Девица, развеселившись, хохочет, как сумасшедшая, а дядю распирает от злости так, что глаза на ниточках, как у рыбы-водолаза. Лягнул он меня ногой, а когда я ответил ребром ладони по этой ноге, дядя закончил пузыриться и съежился до нормальных размеров.

– Что вы здесь делаете, в моей кровати, с чужой возлюбленной? – спрашивает он.

– Это моя кровать! – в свою очередь возмущаюсь я. – Шишечки на спинке, обратите внимание, потеряны, и одеяло в клеточку.

– Шишечки? – недоверчиво цедит он, оглядываясь на железную спинку (а девица опять ухмыляется) – Никогда не обращал внимания. Не факт, что они здесь когда-нибудь были, эти шишечки. Одеяло, кстати, стандартное. И кровать… в конце концов, не суть важно, чья она. Но ответьте в таком случае: что вы делаете в этой кровати рядом с моей любимой?

– Торчит! – тут же вспоминает девица, оказавшаяся на удивление смешливой. – Он здесь торчит, разве не ясно?

Похоже, дядя уже не прочь врезать этой не посторонней ему особе, даже ботинком дрыгнул, а кулаки сжал. Но несподручно ему, кровать хоть и двуспальная, да на пути у него – я. Тогда он вскакивает (кровать заваливается на бок, так что я чудом удерживаю равновесие) и орет жутко.

– Ты, мошенница! Чем оправдаешься, ты?

– Не смей раскачивать кровать, – ровным голосом требует девица, цепляясь за спинку худенькой, бледной рукой. – Вдруг перевернется?

– Плевать! И замечательно, если перевернется! Неужели ты не понимаешь, что теперь мне, может быть, не хочется жить? – И чтобы стало понятнее, насколько ему все равно и не хочется жить, дядя начинает скакать по-козлиному – дико и неуклюже.

Здесь уже разбирает меня: почему бы не посмеяться последний раз в жизни?

– Надоело жить? Понимаю, – по-хорошему обращаюсь к этому прыгучему человеку, – Со мной, если честно, такое случалось: податься некуда или там денег негде перехватить, а то еще с утра, знаете ли, очень тяжко, голова – как чугунок… Но все это как-то само по себе всегда утрясалось, выправлялось. И сегодня здесь, в этом летучем троллейбусе, утрясется как-нибудь тоже.

– В троллейбусе? – недоумевает дядя.

– То есть в кровати, конечно, которая напоминает городской троллейбус в часы пик. Не протолкнуться от граждан пассажиров.

– От пассажиров? – озирается он.

– Образно говоря, – объясняет ему девушка – Метафорически.

– О! – мучается он – В троллейбусе… денег ему негде занять… И с этим ничтожеством Почему?.. Вот!

– Он лезет в карман и достает пачку кредиток. – Деньги нужны? Вот!

– Ладно, – говорю, – успокойся, дядя. А не понимаешь человеческого отношения, схлопочешь по рогам. Да не дергайся ты, ну, оговорился я! По рогам образным, метафорическим.

Но вижу, крепко его эти образные рога раззадорили. Прилег я поперек кровати – лежу, ноги свисают в пустоту. Разбирайтесь, думаю, сами, в конец-то концов. А сам любуюсь красотами: облака, просторы… Вот только прохладно немного, но что поделаешь – небеса!..

– Эх, да что там! – вздыхает дядя и, запустив руку под кровать, осторожно вытягивает оттуда накрытый белой салфеткой поднос с закусками, водочкой и даже шампанским.

– Ну, дела! – удивляюсь я, а сам заглядываю вниз: нет ли там чего-то еще? Но дудки – там, под кроватью, – воздушная бездна.

– Поскольку ваше появление не предусматривалось, – объявляет дядя, раскупоривая шампанское, – то у нас, пардон, только два бокала. Пьем в очередь?

– Да я хоть из горла, – вежливо сообщаю ему. – Очень своевременно такое ваше волшебство.

– Ничего сверхъестественного Этот поднос сервируется заранее и ставится рядом с кроватью на расстоянии вытянутой руки Мы пьем вино, а потом любим друг друга. А потом опять пьем.

– Красиво, нечего сказать, – соглашаюсь. – У меня на расстоянии вытянутой руки хранятся шлепанцы.

– Лишнее доказательство того, что эта кровать – моя, – кивает дядя – Ваше здоровье!

Выпили мы втроем, теперь закусываем, И тут я как-то впервые засомневался: действительно ли моя эта лежанка? Но глянул на одеяло, про шишечки вспомнил – и успокоился моя, законная.

– Так вы, стало быть, поэт? – интересуется дядя, плеснув по второй.

– Нет, – отвечаю, – человек я порядочный, зачем оскорблять?

– Как я любил эту женщину! – после пятой рюмки вздыхает он. – Но, увы, все проходит, все.

– Не переживай! Еще наладится у вас, может быть.

– Нет, теперь у нее – другой, – объясняет он мне. – Поэт…

– Ладно, – толкую, – уступил бы тебе эту кровать, сошел бы – да некуда, сам видишь!

– Пользуйся, зачем она мне теперь? – вздыхает дядя. – Взлетайте под небеса, парите себе на счастье, друг-поэт. Кровать-то как новая, я пружины менял, ремонтировал.

Откидывает он матрац, и – мать честная! Не мои пружины, вполне посторонние, новенькие, улучшенной конструкции. Что делать? Наливаю рюмку для храбрости и признаюсь искренне и без церемоний:

– Такая невезучая история. Перепутал я, братцы, кровати. Поступайте со мной, как хотите.

– И что же? – не понимает дядя.

– Извините, – говорю и пытаюсь представить, что же сейчас со мной будет. – Кровать – ваша!

– Забудь, – вздыхает он, – сиди и не дергайся.

– Как же это – забыть? – удивляюсь. – У вас, понятно, привычка такая… а то, может быть, тяга к любовному разнообразию – взлетать и парить, но я-то тут при чем? За что ж мне такое наказание?

– В другой раз будешь внимательней, – отмахивается дядя. – Впрочем, его может и не случиться, другого раза. Да и какое это теперь имеет значение? – вдруг вспоминает он. – У нее, – кивает на девицу, – есть поэт.

– Конечно, – сладко жмурясь, оглядывает небесные дали наша попутчица. – Теперь у меня поэт.