Текст книги "«Химия и жизнь». Беллетристика. 1995-2004 (СИ)"

Автор книги: Роджер Джозеф Желязны

Соавторы: Кир Булычев,Генри Лайон Олди,авторов Коллектив,Святослав Логинов,Урсула Кребер Ле Гуин,Курт Воннегут-мл,Филип Киндред Дик,Леонид Каганов,Андрей Николаев,Николай Чадович
сообщить о нарушении

Текущая страница: 70 (всего у книги 105 страниц)

⠀⠀
№ 4 ⠀⠀
Урсула Ле Гуин

Апрель в Париже

Профессор Барри Пенниноль сидел в темноватой, холодной мансарде, уставившись прямо перед собой, то есть на стол, где лежали книга и корка хлеба. Хлеб был его ужином, а книга – трудом всей его жизни. Профессор Пенниноль вздохнул и поежился. Хотя нижние этажи старинного дома считались вполне фешенебельными, отопление в нем отключали второго апреля, независимо от погоды. Сегодня было как раз второе, и шел дождь со снегом. Если бы профессор Пенниноль поднял голову, то увидел бы смутные, возникающие из сумерек очертания двух квадратных башен Нотр-Дам чуть ли не на расстоянии вытянутой руки от своего окна: собор стоит на острове Сите, а Пенниноль жил на острове Сент-Луи, напоминающем маленькую баржу, которая тащится вслед за Сите в устье Сены. Но профессор Пенниноль не поднимал голову: он чересчур замерз.

Огромные башни погрузились во мрак, а профессор Пенниноль – в тоску. Он с ненавистью уставился на свою книгу. Ею он заслужил год жизни в Париже. «Издайте или умрите», – сказал декан. Барри издал и получил преподавательский отпуск длиною в год, без сохранения содержания. Мансон-Колледж не настолько богат, чтобы платить учителям, которые не учат. И вот на свои жалкие сбережения он вернулся в Париж, чтобы снова по-студенчески жить в мансарде, читать в библиотеке рукописи XV века и смотреть на цветущие каштаны. Но ничего хорошего из этого не получилось.

Ему уже сорок лет – многовато для одиночества в мансарде. Почки на каштанах непременно замерзнут от позднего снега. А работа осточертела. Кому какое дело до его построений, до его, Пенниноля, теории о загадочном исчезновении поэта Франсуа Вийона в 1463 году? Потому что его теория о бедняге Франсуа, о величайшем из несовершеннолетних преступников, обречена оставаться всего лишь теорией, доказать которую невозможно, ибо нельзя перешагнуть пропасть шириной в пятьсот лет. Доказательств не существует. А кроме того, так ли уж важно, умер ли Вийон на виселице в Монфоконе или (как полагал Пенниноль) в борделе по дороге в Италию? Это никого не волнует. Потому что никто, кроме него самого, настолько не любит Вийона. И никто не любит его самого, профессора Пенниноля, и сам он в первую очередь. Да и с какой стати ему испытывать это чувство? За что любить необщительного, неженатого, низкооплачиваемого педанта, который одиноко сидит в неотапливаемой мансарде старого дома, пытаясь написать очередную никому не нужную книгу? «Я нереален», – сказал он вслух, еще раз вздохнул и поежился. Потом встал, снял с постели одеяло, завернулся в него и так, закутавшись, вновь уселся за стол. Попытался зажечь сигарету. Несколько раз щелкнул зажигалкой, но безрезультатно. Снова вздохнул, поднялся, взял банку с вонючей жидкостью для заправки зажигалки, уселся, завернулся в одеяло. И наконец, заправив ее, щелкнул опять.

Конечно, он пролил жидкость, и пролил довольно много. Зажигалка вспыхнула – и вспыхнул профессор Пенниноль, от ногтей до запястий. «О, дьявол!»– вскричал он и вскочил, размахивая руками, повторяя «Дьявол, дьявол!» и неистово проклиная судьбу. Никогда и ничего у него не получалось как надо. Почему? Часы показывалии 8.12 вечера, было второе апреля 1961 года.

⠀⠀

Человек сидел за столом в высокой, холодной комнате. За окном позади него из весенних сумерек поднимались две квадратные башни собора Нотр-Дам. На столе лежали ломоть сыра и громадная книга в переплете с металлическими застежками. Эта книга на латыни называлась «О первичности огня как элемента по отношению к другим трем элементам». Ее автор уставился на нее с ненавистью. Рядом на маленькой железной плите что-то кипело на медленном огне в перегонном кубе. Жан Ленуар то и дело механически пододвигал стул на пядь ближе к плите, чтобы согреться, но мысли его были сосредоточены на более глубоких проблемах. «О, дьявол!» – наконец воскликнул он на французском языке эпохи позднего средневековья, захлопнул книгу и встал.

Что, если его теория неверна? Что, если первоэлемент – это вода? Как доказывают подобные вещи? Должен же быть способ – хоть какой-то метод, который даст человеку уверенность – абсолютную уверенность – в одном-единственном факте! Но каждый факт спорит с другим фактом, авторитеты расходятся во мнениях, и никто и никогда не станет читать его книгу, даже эти злосчастные педанты в Сорбонне. Они чуют ересь. Почему? И вообще – за что? Зачем нужна была эта его нищая и одинокая жизнь, если он так ничего и не узнал?

Он стал в ярости мерить шагами комнату, потом остановился. «Ну что ж! – сказал он, обращаясь к своей судьбе. – Превосходно. Ты мне ничего не дала – значит, я сам возьму, что хочу!»

Книги лежали на полу, везде. Он подошел к одной из стопок, вытянул из нее нижний том, поцарапав кожаный переплет и ободрав себе пальцы, когда на него обрушились верхние фолианты, швырнул книгу на стол и стал пристально изучать какую-то страницу. Затем холодно, целеустремленно начал собирать все необходимое: серу, серебро, мел. На столе с рабочими принадлежностями все всегда было под рукой. Вот приготовления и закончены. Он помедлил. «Это смешно», – пробормотал себе под нос, вглядываясь из окна в темноту, где сейчас можно было угадать разве что очертания двух башен. Внизу, выкрикивая время, прошел стражник. Было восемь часов вечера и так тихо, что он слышал, как плещется Сена… Жан Ленуар пожал плечами, нахмурился, взял мелок, нарисовал аккуратную пентаграмму на полу возле стола, затем раскрыл книгу и начал читать, выговаривая слова звонким, но не очень уверенным голосом: «Наеге, haere, audi те…» Заклинание было длинным и по большей части бессмысленным. Голос Жана Ленуара стал глуше. Торопливо произнеся последние слова, он захлопнул книгу, пошатнулся и начал оседать, прислонившись к двери и разинув рот. В центре пентаграммы стояла фигура человека, которая размахивала огненными, озарявшими ее слабым светом руками.

Барри Пенниноль наконец успокоился и, погасив пламя, засунул руки в складки своего одеяла. Ожогов не было, и он снова уселся за стол. Посмотрел на свою книгу. Она не была ни серой, ни тонкой, без заголовка «Последние годы Вийона: изучение возможных вариантов судьбы поэта». Это была толстая, коричневая книга, и называлась она «Incantatoria Magna» На его столе?! Бесценная книга, изданная в 1407 году, единственная полностью уцелевшая копия которой хранилась в Амвросианской библиотеке в Милане! Барри Пенниноль стал медленно оглядываться по сторонам, и тут же рот у него начал медленно открываться. Он увидел плиту, какие-то химические принадлежности, две-три дюжины стопок самых невероятных книг в кожаных переплетах, увидел окно и дверь. Свое окно и свою дверь. Но, привалившись к этой самой двери, на полу сидело маленькое существо, черное и бесформенное, и издавало хриплые, лязгающие звуки.

Профессор Барри Пенниноль был человеком если не смелым, то рациональным. Он решил, что сошел с ума, и потому без обиняков спросил: «Вы кто? Дьявол?»

Существо дребезжало и подрагивало. Профессор решил прозкспериментировать: он бросил взгляд на невидимый уже Нотр-Дам и перекрестился.

Существо встрепенулось – не вздрогнуло, а именно встрепенулось Потом что-то проговорило слабым голосом на чистом английском… нет, на чистом французском… нет, скорее на каком-то странном французском.

– Значит, вы от Бога, – сказало оно.

Барри встал, приглядываясь.

– Вы кто? – спросил он сурово. Существо подняло голову, обратило к нему вполне человеческое лицо и кротко ответило:

– Жан Ленуар.

– Что вы делаете в моей комнате?

Последовало молчание. Затем Ленуар встал с колен и выпрямился во весь рост, составлявший ровно пять футов и два дюйма.

– Это моя комната, – ответил он после долгой паузы, но очень вежливо.

Барри окинул взглядом книги и реторты. Последовала еще одна пауза.

– Как я сюда попал?

– Я вас вызвал.

– Вы доктор?

Ленуар гордо кивнул. Теперь он выглядел совершенно иначе.

– Да, я доктор, – подтвердил он. – Да, это я вас вызвал. Природа не сдавалась, она не хотела, чтобы я овладел знаниями, но я овладел самой природой, я смог совершить чудо. А значит – к дьяволу науку! Я был ученым, – он устремил горящий взгляд на Барри, – но все, хватит! Меня называли и дураком, и еретиком, но, Богом клянусь, я еще хуже! Я – чародей, я – чернокнижник. Я – Жан Черный! Мое колдовство удалось. А значит, занятия наукой – просто потеря времени. Так-то! – произнес он, но вид у него был не слишком-то торжествующий. – Я предпочел бы, чтобы у меня ничего не вышло, – чуть успокоившись, сказал Ленуар, продолжая лихорадочно ходить по комнате, лавируя между томами.

– И я тоже, – согласился профессор.

– Кто вы такой? – Ленуар вызывающе посмотрел на Барри, хотя был на добрый фут ниже него.

– Барри Пенниноль, преподаватель французского в Мансон-Колледже, штат Индиана. В Париже нахожусь в отпуске для дальнейшего изучения французского языка эпохи позднего средневе… – Он осекся. Только сейчас до него дошло. Язык, на котором говорит этот Ленуар… – Какой год у вас? Какой век? Ради Бога, доктор Ленуар! Кто правит этой страной? – воскликнул Барри.

Ленуар пожал плечами на чисто французский манер.

– Король Луи, – сказал он. – Луи XI. Гнусный старый паук.

С минуту они стояли, пристально глядя друг на друга. Ленуар заговорил первым:

– Так вы – человек?

– Да. Послушайте, Ленуар. Я боюсь, что вы, то есть ваше заклинание… что вы там что-нибудь не так сказали.

– Да, наверное, – согласился алхимик. – А вы француз?

– Нет.

– Англичанин? – засверкал глазами Ленуар. – Вы грязный, паршивый «годдэм»^[84] 84
  Презрительное прозвище англичан, соответствующее самому богохульному из английских ругательств того времени. (Примеч. пер.)


[Закрыть]?

– Нет, нет! Я – из Америки. Я из… я из вашего будущего. Из двадцатого века после Рождества Христова.

Барри был уверен, что сказал правду. Мансарда, в которой он стоял, его мансарда, она выглядела новой. Никак не построенной пятьсот лет назад. Она была пыльная, но новая. И копия «Albertus Magnus» (верхняя в стопке, у самого его колена) была новой, в переплете из тонкой, мягкой телячьей кожи, на которой ярко блестело вытисненное золотом название. И Ленуар стоял напротив него не в современном для Барри костюме, а в черном одеянии, и был явно у себя дома.

– Садитесь, пожалуйста, сударь, – проговорил Ленуар. И добавил с утонченной, но рассеянной любезностью бедного ученого: – Не утомились ли вы с дороги? У меня есть хлеб и сыр, окажите мне честь разделить со мной трапезу.

Они сидели за столом и ели хлеб с сыром. Сперва Ленуар попытался объяснить, почему он прибег к черной магии.

– С меня хватит, – сказал он. – Хватит. Я был одинок, я с двадцати лет работал как проклятый, и ради чего? Ради знания. Ради того, чтобы постичь тайны природы. А их невозможно постичь. Ни в какую.

Тут он всадил нож на полдюйма в стол, так что Барри даже подскочил. Ленуар был щуплым и маленьким, но отличался, по всей видимости, горячим нравом. И лицо его – слишком бледное и худое лицо – Барри понравилось: оно было умным, живым. Барри оно напомнило портреты одного прославленного физика-атомщика, мелькавшие в газетах до 1953 года. Возможно, из-за этого сходства Барри и не выдержал:

– Кое-что можно постигнуть, Ленуар. Мы не так уж мало узнали о том о сем.

– О чем же? – спросил алхимик недоверчиво.

– Ну, я не ученый…

– Вы научились делать золото? – Ленуар ехидно ухмыльнулся.

– Нет, золото, не думаю, но бриллианты научились.

– Как?

– Углерод – ну, словом, уголь… при высокой температуре и под большим давлением, так, по-моему. Уголь и алмаз – это одно и то же, один и тот же элемент.

– Элемент?

– Повторяю, я не у…

– Что есть первичный элемент? – выкрикнул Ленуар. Глаза его засверкали.

– Первичных элементов около сотни, – ответил Барри холодно, стараясь не выказать охватившей его тревоги…

Двумя часами позже, выжав из Барри все, что еще оставалось у того в голове от школьного курса химии, Ленуар бросился в темноту и вернулся с бутылкой.

– О учитель! – воскликнул он. – Как смел я предложить вам один только сухой хлеб с сыром?

Оказалось, он принес отменное бургундское урожая 1477 года; в том году у бургундского был особенный букет. Когда они выпили по стаканчику, Ленуар сказал:

– О, если бы я мог вас чем-то отблагодарить!

– А вы можете. Поэт Франсуа Вийон – это имя вам знакомо?

– Да, – произнес Ленуар несколько удивленно. – Но он же писал не на латыни, а на французском, и писал всякий вздор.

– Известно ли вам, как или когда он умер?

– О да, его повесили здесь, в Монфоконе, в 1464 или 1465 году вместе с компанией таких же негодяев, как и он сам. А что?

Через два часа в горле у обоих пересохло, дно бутылки тоже было сухим, а стражник возвестил, что теперь три часа ночи, холодной и ясной.

– Жан, я устал, – сказал Барри. – И будет лучше, если вы отправите меня обратно.

Алхимик не спорил. Он был слишком вежлив, слишком благодарен и, может быть, тоже слишком утомлен. Барри встал внутрь пентаграммы, выпрямился и замер – высокая костистая фигура, завернутая в коричневое одеяло, с сигаретой «Голуаз», дымящейся в руке.

– Прощайте, – грустно сказал Ленуар.

– До свидания, – ответил Барри.

Ленуар стал читать заклинание с конца. Свеча мерцала, голос его звучал все тише. «Me audi, haere, haere», – прочел он, вздохнул и поднял глаза. Внутри пентаграммы никого не было. Свеча мерцала по-прежнему. «Но я успел так мало узнать!» – выкрикнул Ленуар в пустоту комнаты, ударив кулаками по книге. «И такой друг! Настоящий друг!» Он выкурил одну из сигарет, которые оставил ему Барри, потому что вкус табака Ленуару сразу понравился… Проспал он, положив голову на стол, часа два. Проснувшись, надолго задумался, зажег свечу, выкурил еще одну сигарету, потом раскрыл все ту же «Incantatoria» и начал громко читать: «Haere, haere…»

– Ох, слава Богу! – воскликнул Барри, торопливо шагнув из пентаграммы и хватая Жана за руку. – Послушайте, Жан, я вернулся к себе в комнату, в эту же самую мансарду, но в ветхую, совсем ветхую и пустую – ведь вас там не было, и подумал: «Бог мой, что я наделал? Я бы душу продал, чтобы вернуться обратно, туда, к нему. И что мне делать с тем, что я узнал про Вийона? Кто мне поверит? Какие у меня доказательства? И, черт побери, кому я могу рассказать об этом, в конце концов? Кого это волнует?.. Я не мог уснуть, я целый час сидел и плакал.

– Вы хотите остаться? – удивился Ленуар.

– Да. Смотрите. Я не выпускал это из рук на случай, если вы меня снова вызовете. – Он робко протянул Ленуару восемь пачек «Голуаза», несколько книг и золотые часы. – За это можно будет кое-что выручить, – пояснил Барри. – Я знал, что бумажные франки здесь не годятся.

При виде книг глаза у Ленуара вспыхнули от любопытства, но он не двинулся с места.

– Друг мой, – проговорил он, – вы сказали, что запродали бы душу… и знаете, я тоже. В конце концов, как же такое случилось? То, что мы оба люди. И никаких дьяволов. Никаких расписок кровью. И мы – двое людей, которые жили, живут в этой комнате.

– Я не знаю, – ответил Барри. – Мы подумаем об этом потом. Жан, я могу остаться с вами?

⠀⠀

– Считайте, что здесь ваш дом. – И Ленуар изысканным широким жестом обвел комнату со стопками книг, ретортой, свечой. За окном, серые на сером фоне неба, вырисовывались две огромные башни собора Нотр-Дам. Наступал рассвет третьего апреля.

Позавтракав корками хлеба и сыра, они вышли на улицу и поднялись на южную башню. Собор не изменился, он был таким же, как в 1961 году, разве что чище, но Париж, увиденный сверху, поразил Барри. Под ним лежал совсем маленький город. Два небольших островка, усеянные домами, на правом берегу – еще дома, которые лепились друг к другу внутри крепостной стены, на левом берегу – несколько улиц вокруг Сорбонны. И это было все. Ленуар стал вырезать ножиком на ограде смотровой площадки собора дату – римскими цифрами.

– Давайте ее отметим, – предложил он. – Я два года не был за городом. Давайте отправимся вон туда. – И он указал на окутанный дымкой зеленый холм, где виднелись несколько избушек и мельница. – На Монмартр, согласны? Я слышал, что там есть хорошие кабачки…

Их необременительная жизнь легко вошла в колею. Сначала Барри было немного не по себе на многолюдных узких улицах, но в свободной черной одежде, которую ему дал Ленуар, он не выделялся ничем, кроме роста. Ну, а что до дома, где вши были неизбежным злом, то Барри, отметим, никогда особенно не дорожил комфортом, и единственное, чего ему всерьез не хватало, так только утреннего кофе.

Они купили постель и бритву (свою Барри захватить забыл), а затем Ленуар представил своего нового друга хозяину в качестве месье Барри, родственника Ленуара из Оверни, и все хлопоты по переселению профессора Пенниноля были закончены. За часы Барри выручил огромную сумму – четыре золотые монеты, на которые можно было прожить целый год.

По утрам они ходили осматривать Бастилию и церкви или посещали второстепенных поэтов из круга Вийона. После завтрака друзья рассуждали об электричестве, атомной энергии, физиологии и других материях, которыми интересовался Ленуар, и проводили небольшие опыты и эксперименты в области химии, чаще всего неудачные. После ужина они просто болтали. Бесконечные легкие беседы переносили их из одного века в другой. Через две недели знакомства им стало казаться, что они знали друг друга всю жизнь. Оба были совершенно счастливы. Они понимали, что нигде не смогут применить те знания, которыми каждый из них наделил другого. Как мог Барри в 1961 году доказать то, что он лично узнал о средневековом Париже? Как мог Ленуар в 1482 году доказать ценность узнанных от Барри научных методов? В общем, они не рассчитывали на то, что их когда-нибудь услышат. Им просто хотелось учиться друг у друга.

Они были счастливы впервые в жизни. Счастливы настолько, что у них начали просыпаться и кое-какие другие, самые земные стремления.

– Я не думаю, – однажды вечером, сидя за столом, сказал Барри, – что вы когда-нибудь всерьез размышляли о женитьбе.

– Пожалуй, нет, – неуверенно ответил Ленуар. – Я в очень невысоком церковном чине… и мне это как-то не пристало. А вы?

– И я, – вздохнул Барри. – И дорого к тому же. Там, в моем времени, ни одна уважающая себя женщина не согласилась бы разделить мой образ жизни. Американки такие дьявольски уравновешенные, деловые, преуспевающие и очаровательные создания, что меня от них просто жуть берет.

– А здешние женщины все маленькие как жуки, и с плохими зубами, – заметил Ленуар мрачно.

В тот вечер они больше не говорили о женщинах, но заговорили о них на другой день. Потом еще и еще. И вот наступил вечер, когда они осушили две бутылки «Монтраше» и порядком опьянели.

– Давайте вызовем женщину, Жан, – похотливо пробасил Барри.

– А что, если на этот раз появится дьявол?

– А так ли велика между ними разница?

Громко хохоча, они нарисовали пентаграмму. «Наеге, haere», – начал Ленуар, но вскоре на него напала икота, и продолжать пришлось Барри. Он дочитал последние слова. В комнату ворвался холодный воздух, запахло болотом, и в пентаграмме появилось создание с совершенно диким взглядом и длинными черными волосами. Создание было абсолютно голым и визжало.

– Ей-Богу, женщина, – заключил Барри.

– Это? – не поверил Ленуар.

– Эй, возьмите-ка мой плащ! – сказал Барри, поскольку несчастное существо женского пола стояло с вытаращенными глазами и дрожало крупной дрожью. Бормоча «Gratias ago, domini», дама завернулась в плащ.

– Латынь! – заорал Ленуар. – Чтобы женщина говорила на латыни? – Он был потрясен.

Ее звали Бота. Она была, по-видимому, рабыней в хозяйстве субпрефекта Северной Галлии, жившего на одном из островков в грязном островном городе под названием Лютеция^[85] 85
  Древнеримское название Парижа.


[Закрыть]. Бота говорила на латыни с сильным кельтским акцентом и даже не знала, кто был императором Рима в ее время, «Сразу видно, что из варваров», – проворчал Ленуар с презрением. И она действительно была из варваров, эта молчаливая и забитая рабыня, белокожая, со спутанными волосами, но ясным взглядом серых глаз. Когда мужчины убедили ее, что все происходящее ей не снится, она, должно быть, решила, что это – очередная выходка ее иноземного и всемогущего хозяина-субпрефекта, приняла случившееся как данность и перестала задавать вопросы.

– Может ли ваша раба служить вам, мои повелители? – спросила она робко, переводя взгляд с одного на другого.

– Только не мне, – буркнул Ленуар и добавил, обращаясь по-французски к Барри – Продолжайте, я пойду спать в кладовку. – И вышел.

Бота снизу вверх посмотрела на Барри. Никто из галлов и почти никто из римлян не был такого прекрасного, такого высокого роста. Никто из галлов и никто из римлян никогда не разговаривал с ней таким добрым голосом.

– Фитиль у вашей лампы (это была свеча, но Бота свечей никогда не видела) почти сгорел, – сказала она. – Можно мне задуть его?..

Еще за два соля в год хозяин разрешил им использовать кладовку как вторую спальню, и Ленуар теперь спал один в большой комнате мансарды. А профессор и рабыня, перебравшись в кладовку, любили друг друга с упоением и нежностью.

Прежде Бота жила как животное, женщину в ней видели все, а человека – никто. И вот всего за неделю она успела расцвести и ожить, оказавшись особой жизнерадостной и наделенной природным умом. «Ты становишься самой настоящей парижанкой», – упрекнул ее Барри однажды ночью. «Ох, знали бы вы, что для меня значит не защищаться все время, не бояться все время и не быть все время одной», – последовал ответ.

Ленуар слышал их голоса, потому что стенки на чердаке были тонкими. Он уселся в постели и глубоко задумался. Около полуночи, когда все стихло, он встал, бесшумно приготовил щепотки серебра и серы, начертил пентаграмму и раскрыл книгу. Затем прочел заклинание нерешительно и очень тихо. Лицо у него оставалось настороженным. В центре фигуры появился маленький белый пес.

Он опустил хвост и прижался к полу, потом несмело шагнул вперед, обнюхал Ленуару руку, посмотрел на него влажными глазами и робко, умоляюще заскулил. «Потерялся… Совсем щенок». Алхимик погладил белую шерсть. Щенок лизнул Ленуару ладонь и стал неистово прыгать вокруг него, празднуя свое спасение. На его белом ошейнике Ленуар заметил серебряную пластинку с выгравированной надписью: «Жоли. Дюпон, улица Сены 36, Париж IV».

Жоли сгрыз корку и уснул, свернувшись под креслом алхимика. А тот снова открыл книгу и стал читать, по-прежнему негромко, но решительно, не испытывая страха и зная, что должно случиться…

Утром Барри открыл дверь кладовки и замер на пороге. Лежа в постели, Ленуар гладил белого щенка и увлеченно беседовал с дамой, сидевшей у него в ногах, – высокой рыжей женщиной в серебристой одежде. Щенок залаял. Ленуар кивнул. «Доброе утро». Женщина улыбнулась дивной улыбкой.

– Господи, твоя воля! – пробормотал Барри по-английски. – Доброе утро. Вы из какого года?

Впечатление было ошеломляющим: она выглядела как Рита Хейворт, но одухотвореннее, словно Рита Хейворт и Мона Лиза в одном лице.

– Я с Альтаира, примерно из VIII тысячелетия после ваших дней, – ответила она и улыбнулась еще пленительней. По-французски она говорила с акцентом первокурсника, которого приняли в университет лишь за успехи в спорте. – Я – археолог. Раскапывала руины Парижа III. Я прошу прощения, что говорю так скверно: разумеется, мы знаем язык только из надписей.

– С Альтаира? Со звезды? Но вы – человек?

– Колонизация нашей планеты осуществилась с Земли и началась примерно четыре тысячелетия тому назад – то есть через три тысячелетия после ваших дней. – Она рассмеялась чарующим смехом и взглянула на Ленуара. – Жан мне все объснил, но я пока еще путаюсь.

– Ленуар, это же опасно! Как вы могли снова решиться на это? – обрушился на друга Барри. – Видите ли, мадам, до сих пор нам очень везло…

– Нет, – сказал француз, – это не везение.

– Но в конце-то концов вы играете не с чем-нибудь, а с черной магией! Послушайте, мадам, я не знаю вашего имени…

– Кеслк.

– Послушайте, Кеслк, – продолжил Барри, ухитрившись не запнуться, – у вас-то наука, должно быть, фантастически развилась… Так вот, возможно колдовство или нет? Существует оно в природе или нет? Возможно ли переступить через законы природы, то есть делать то, что мы, по всей видимости, делаем?

– Я никогда не была свидетелем ни одного достоверного случая колдовства и не слыхала о них.

– Так что же происходит? – удивился Барри. – Почему это дурацкое старинное заклятье – и только оно! – действует лишь тогда, когда его произносит Жан, и только здесь, а больше не действовало ни у кого и нигде на протяжении пяти… нет, восьми… нет, пятнадцати тысячелетий земной истории? Почему? И откуда взялся этот чертов щенок?

– Этого щенка потеряли, – ответил Ленуар с невозмутимым видом. – Потеряли где-то возле нашего дома, на острове Сент-Луи.

– А я сортировала осколки керамики, – сказала Кеслк с так же невозмутимо. – На месте, где был жилой дом, остров 2, раскоп 4, квадрат Д. Стоял прекрасный весенний день, но мне он был противен. Я его ненавидела. И его, и работу, и окружавших меня людей! – Тут она снова подняла глаза на маленького алхимика. – Я уже пыталась объяснить все это Жану минувшей ночью… Понимаете, мы улучшили расу. А у всех черепов из Америки, ранний период, зубы запломбированы. У одних из нас кожа смуглая, у других – белая, у третьих – золотистая. Мы все красивые и здоровые, и вполне приспособленные, и энергичные, и преуспевающие в своем деле. Наши профессии и уровень наших успехов планируются заранее, еще в Предшкольном доме, но иногда встречаются случаи генетического брака. Вот я, например. Меня обучили профессии археолога, поскольку учителя заметили, что я всегда не любила людей. Люди нагоняли на меня тоску. Все они похожи на меня внешне, и все чужды мне внутренне. Если все везде одинаковое, то где твой дом? Но теперь я увидела эту негигиеничную, недостаточно отапливаемую комнату. Теперь я увидела собор не в руинах. Теперь я встретила живого человека, он ниже меня ростом, у него плохие зубы и вспыльчивый характер. Теперь я дома, я там, где могу быть собой, и я больше не одинока.

– Одинока, – мягко повторил Ленуар, обращаясь к Барри. – Одиночество, так? Одиночество и есть то самое заклятье, одиночество сильнее, чем… На самом деле все это не так уж противно природе вещей.

Из-за дверей выглянула Бота, ее лицо, обрамленное черными волосами, залилось краской. Она застенчиво улыбнулась и на латыни вежливо пожелала новенькой доброго утра.

– Кеслк не знает латыни, – с чувством глубокого удовлетворения сказал Ленуар. – Придется немного научить Боту французскому. Ведь французский – это язык любви, не так ли? Знаете что, нам надо выйти на улицу и купить хлеба, я голоден.

Пока Ленуар надевал свою побитую молью черную мантию, серебряная туника Кеслк исчезла под удобным своей универсальностью плащом. Барри задумчиво скреб блошиный укус на шее, Бота успела причесаться. Все вместе они отправились купить себе что-нибудь на завтрак. Впереди, разговаривая по-французски, шли алхимик и специалист по межзвездной археологии, за ними, говоря на латыни и держась за руки, следовали профессор из Индианы и галльская рабыня. Узкие, заполненные народом улицы были залиты солнцем. Над ними возвышались квадратные башни собора Нотр-Дам. Рядом тускло блестела Сена. В Париже был апрель, и на берегах реки цвели каштаны.

Перевод с английского Д. Дудиной