Текст книги "«Химия и жизнь». Беллетристика. 1995-2004 (СИ)"

Автор книги: Роджер Джозеф Желязны

Соавторы: Кир Булычев,Генри Лайон Олди,авторов Коллектив,Святослав Логинов,Урсула Кребер Ле Гуин,Курт Воннегут-мл,Филип Киндред Дик,Леонид Каганов,Андрей Николаев,Николай Чадович
сообщить о нарушении

Текущая страница: 51 (всего у книги 105 страниц)

⠀⠀
№ 4 ⠀⠀
Валентин Варламов

День как день

 
Царь Одиссей, мы, внимая тебе, не имеем обидной
Мысли, чтоб ты был хвастливый обманщик, подобный
Многим бродягам, которые землю обходят, повсюду
Ложь распевая в нелепых рассказах о виденном ими.
Ты не таков; ты возвышен умом и пленителен речью.
 

«Одиссея», песнь одиннадцатая

Бабкин домишко был не ахти. Тяжесть прожитых лет сгорбила его и покосила. Доживал он свой век в одиночестве. Когда-то, еще до войны, тут стояла целая деревня. Потом стали строить водохранилище. Всех переселили на новое место. Уцелела только одна изба. Торчала она на угоре и затоплению не подлежала Вообще-то хотели и её перевезти, но уж больно языкаста была хозяйка, вцепившаяся в родное место, словно клещ. Так и махнули рукой.

Поднялась вода, согласно расчету, до пригорка, и избушка очутилась на самом берегу Подошла к ней потом с одного боку запретная зона, что протянулась от шлюза, – подошла и опять не тронула. Сзади, из-за горизонта, семимильными шагами наступал город. Немало деревень слизнул он на своем пути, в том числе и прежние выселки, а вот поди ж ты – не дошел малость и тоже остановился. То ли из-за бабкиного языка, то ли в силу текущей переориентации планов.

Верней конечно, из-за второго. Поскольку напротив, на другом берегу канала, начали вдруг строить что-то непонятно-громадное, из гигантских блоков. Строили энергичными рывками, то день и ночь без роздыху, а то все замирало: только краны торчали в небо да слепящие прожекторы неусыпно горели круглые сутки И никто не мог сказать, что же из всего этого получится.

Выцветшая от непогод, исподлобья взирала избушка на изменчивое мельтешение жизни, кренилась набок, будто прислушиваясь к радиоголосам со шлюза, со стройки напротив и с дикого пляжа по соседству, что давно хотели стереть с лица земли, да все никак не удавалось.

Ох уж эти пляжники! Они проникали всюду, как микробы. Даже в запретную зону. Рвали от жизни все, вплоть до бабкиных огурцов. Шум несусветный стоял над пляжем и в окрестных кустах и по мере прогресса звукотехники все усиливался. Вроде бы уж ночью-то кому шуметь? Но с весны и до поздней осени под мирным сияньем звезд взрывались береговые заросли неожиданным гвалтом, бессистемным исполнением народных песен и громогласной современной музыкой.

От этого бесконечного шума бабкин петух истерично вскрикивал во сне, а днями сидел на кадушке с дождевой водой и часто мочил голову, более ни к чему он не был способен, за что и получил прозвище Билютень.

Для защиты огурцов могучую ограду возвела бабка вокруг владений. От хищений и поджога обшила ограду ржавым железом и окружила колючей проволокой. Народ прозвал все это «железным занавесом». Лихие шофера, надменно переругиваясь с загорающими, опрокидывали туда же со своих самосвалов бренные останки материальной культуры. Что бабку вполне устраивало. Еще вдохновенней она собачилась с пляжниками и жучила внука. Дочка с зятем трудились в городе по торговой части. Внуку же, в редкие минуты расслабления именуемому внучком, полагалось жить при бабке до больших морозов. По идее это должно было позитивно сказываться на его аденоидах. Так или иначе, мебель в городской квартире-музее оставалась целее. По выходным зять с женой (если они не уезжали на уик-энд к великосветским знакомым из торговой сети) пробирались с авоськами меж мусорных куч, наскоро воспитывали дитя и затем, тяжело груженные дарами земли, отбывали к себе обратно. И в понедельник, привычно оберегая части тела, пострадавшие при воспитании, вступал на тропу бабкин внук, задумчивый двоечник. Задумчивость и аденоиды не мешали ему исправно рвать штаны и совершать иные типичные преступления, по совокупности которых бабка наичаще именовала его злодеем. Личное время злодей проводил за бросанием камешков в воду – занятием весьма ценимым древними мыслителями, – или же в исследовании мусорных куч. Находки свои он складывал в сарае, где стояла бочка с квашеной капустой. Разные были вещи, от помятой граммофонной трубы до многочисленных блоков электронной аппаратуры, свезенных на свалку под горячую руку во время субботника.

Сентябрь в тот год выдался на славу. Яблони собирались зацвести во второй раз, а пляж прямо-таки обезумел. И хоть в воду не лезли особо – разве что для отрезвления, – круглые сутки и даже в рабочие дни, из ободранных кустов заново цветущего шиповника лились страстные мелодии, перемежаемые бодрым хохотом пляжующих. Бабкин петух-психастеник совсем рехнулся. На стройке тоже поднажали, обнаружив, видимо, скрытые резервы. В ту черную пятницу внучок пришел из школы мрачный. Молча поел, не ввязываясь в дискуссию с бабкой, взял портфель, заперся в сарае. Двойка по физике сильно осложнялась тем обстоятельством, что родители в этот раз обещали пробыть два дня. Двойная порция хоть кого озадачит. На подчистку в дневнике рассчитывать не приходилось. По роду службы родитель был хорошо знаком с этим делом.

Внучок горько вздохнул. Составил несколько уравнений высшего порядка. Систему интегрального исчисления он разработал еще давно, для удобства, когда гонял на пробу спаянную из кусочков схему компьютера. Ввел программу. Экран дисплея осветился с готовностью. Внучок ухватил себя за космы. Да, он согласится на поправку, но при условии… Невдалеке разноголосо вопили магнитофоны. «Железный занавес» дребезжал в гулком резонансе, но внучок уже ничего не слышал: диалог «человек – машина» требовал полной отдачи.

⠀⠀

Вышла из мрака младая с перстами пурпурная Эос. Одиссей с трудом приподнял с козьего меха тяжеленную от возлияний и бессонной ночи главу, посмотрел Цирцее вслед, Прекраснокудрявая уходила, плавно покачивая бедрами, свежая, как гроздь винограда.

Хорошая женщина Цирцея. Но уж выдумщица! Вспомнилось, как год назад, для первого знакомства, она превратила его спутников в свиней. Весь экипаж! Надо же… Пришлось поговорить серьезно. Сразу зауважала: ах то, ах се, ты ж тот самый Одиссей, как я рада. А рабыни уж закуску тащат и пышное ложе готовят Нет, ты сперва расколдуй и водами Стикса поклянись, что больше не будешь! Гм, да. Жаль расставаться. Что поделаешь, долг. Спутники домой просятся. Еврилох, как всегда, с критикой лезет. Дисциплина упала. И впрямь загостились. Ровно год гуляли без просыпу. Прямо с утра и до вечернего позднего мрака ели прекрасное мясо и сладким вином утешались. Под конец и разбавлять водой, кажется, перестали Ельпенор, нещедро умом от богов одаренный, по пьяному делу свалился с Цирцеиной крыши: прянул спросонья затылком о камень. Пока разобрались, а он уж того – перекинулся в область Аида. Последнюю ночку провели. Конечно, на всякий случай клятву с нее взял. Водами Стикса Что, мол, зла не держит на расставание.

Ладно, ехать так ехать. Держась за голову, Одиссей спустился к источнику Наскоро воздал хвалу местному божеству – ох и трещит же проклятая! – вылил на волосы целую амфору. Полегче стало. Пошел на берег расталкивать милых сердцу спутников, те лежали меж остатков пиршества опухшие, синие, на древних греков не похожие, мать честная – будто бы и не расколдовывала их Цирцеюшка.

Бросил крылатое слово.

С кряхтеньем и стонами собрались кое-как. Забыли уже, где нос, где корма. Вразнобой ударили веслами. Нехотя поплыл назад берег, бухта в антисанитарном состоянии, весло на могиле Ельпеноровой, дальний дым над жилищем богини. Завтрак готовят. Даже не вышла на ближние скалы. Гордая. Как же, дочь Гелиоса…

Что она говорила, наказывала ночью? Насчет сирен запомнилось хорошо. Кто, по незнанью, к тем двум чародейкам приближаясь, их сладкий голос услышит, тому ни жены, ни детей малолетних в доме своем никогда не утешить желанным возвратом: пением сладким сирены его очаруют, на светлом сидя лугу, а на этом лугу человечьих белеет много костей, и разбросаны тлеющих кож там лохмотья.

Потом, значит, Скилла. Шесть шей, на каждой – голова с зубами в три ряда. Все зубастые пасти разинув, разом она по шести человек с корабля похищает. А рядом с ней Харибда. Та целиком корабли глотает. То поглощая, то извергая влагу морскую.

Выдумщица конечно, Цирцея. Но Одиссей – человек осторожный, недаром Агамемнон покойный когда-то целый месяц уговаривал его повоевать в Трое. Но и сирен послушать охота. Вдруг в самом деле они есть?

Лесистые вершины Эи еще не канули в море а уши гребцов уже были заткнуты воском, сам же Одиссей, согласно собственному его приказу, крепко-накрепко прикручен к мачте. На всякий случай.

⠀⠀

…В сарае пахло канифолью. Внучок судорожно лепил монтаж Ничего особенного, простенькая схемка – частный случай приложения единой теории поля. Но время поджимало, вот-вот нагрянут родители – со всеми, как говорится, вытекающими последствиями…

А на пляже орал магнитофон, Галя и Мила жутко скучали. Их отправили сюда с работы пораньше. Чтобы все приготовили. Сидорова дали в носильщики. И вот уже всё нарезано, расставлено, даже газеткой от мух прикрыто, а никого нету. Видно, начальник приехал не вовремя. Сидорова отправили на разведку. Все равно толку с него… Обсудили всех знакомых. Чуть не поссорились, да лень было. Крутили пленку. Загорали. Делать нечего, глядеть не на что: прямо за каналом – стройка с прожекторами и кранами, сбоку – шлюз пропускает унылые баржи с буксирами. Тьфу…

Шмыгая носом, внучок приладил над рабочей плоскостью гравитационный волновод. Соединил обкладки темпоропреобразователя. Прозвонил цепи. Кажется, все Выставил на пульте устраняемое время: минус 10⁵ секунд, с запасом. Щелкнул тумблером.

Ближайшая черная микродырка распечаталась, шумно выплюнула порцию гравиэнергии и опять захлопнулась. Пространство слегка перекосило. Никто из привычных ко всему современников не обратил внимания Лишь петух Билютень, сидя на своей кадушке, укоризненно взглянул одним глазом в небо и в неочередной раз помочил голову.

А освобожденные гравичастицы уже мчались по сложным хроновероятностным спиралям, налетая друг на дружку, с ходу преобразуясь в антихроны и позихроны, закручиваясь тугим жгутом в граммофонной трубе. Почему-то запахло серой. Побочный эффект, механически отметил внучок и сунул под узкий конец волновода несчастную двойку. С холодным терпением вивисектора он склонился над активной зоной…

– Глянь, Милка! – встрепенулась друг Галя, локтем толкая задремавшую подругу.

По каналу плыла крутобокая посудина, вся черная, только нос исподу был вымазан красным суриком, как это делают рачительные автовладельцы. Волосатые гребцы по-чудному одетые, вразброд махали веслами. Один дядечка, ничего себе, в медных заклепках и без штанов, был привязан к мачте. То ли Садко купец-богатый гость, то ли сам режиссер. Они ж теперь одновременно и играют, и командуют.

От корабля несло, как из шашлычной перед закрытием. Накатившаяся волна лизнула голые девичьи ноги. Мила и Галя взвизгнули, пришли в себя, вскочили, закричали разом, перекрывая рев магнитофона:

– Але, киношники! Бросьте нам вон того, привязанного!

Киношники не отреагировали. Только развернули свою посудину, чтобы девиц им видать было, да гоготать начали Девочки даже обиделись…

⠀⠀

…Ох, права была Цирцеюшка. Всё как есть. И девы, ни с кем не сравнимые станом своим и лица – красотою. Крыльев, однако, у них Одиссей не приметил. Как и одежды, вниманья достойной. А на лугу и вокруг под кустами дивнопрозрачно блистали сосуды цены несказанной. Кости, и прах, и лохмотья также виднелись совсем невдали.

Но песня! Боги, какая лилась с берега чудная песня! Мелодия её была по-дикарски примитивна, и непонятные слова без конца повторялись, громко свидетельствуя о скудости варварского наречия. Зато в ней звучала такая страсть, неслыханно откровенная по древнегреческим меркам, что при всем своем хитромыслии Одиссей напрочь потерял голову.

– Это я, это я, это я, любовь твоя! – звали из кустов. Потом снова и снова – Это я, это я, это я… – И спеленутый троянский герой рвался из ремней туда, к удаляющемуся берегу сказочных дев.

Когда ж обернулся, в глазах у него потемнело, а сердце зашлось. Прямо на него светили несколько могучих Гелиосов, Страшенные челюсти на угловатых суставах, скрежеща от голода и ярости, хватали бесплодную гальку, просыпая меж зубов, бросали с места на место. В небо тянулись невообразимо огромные шеи, обломок скалы, побольше Одиссеева корабля, аккуратно обкусанный, вдруг оторвался от земли и прянул туда.

– Эй, на шлюпке! – прогрохотала эта самая Скилла.

Слов Одиссей не понял, но ужаснулся – такого и от Полифема-циклопа, ослепленного им, не слыхивал. Судно заюлило и боком, кое-как подав из опасной зоны, ударилось вдоль по каналу. Еврилох сломал весло, рыдая, задрал подол хитона на голову А дальше…

Дальше пути не было. Словно в улыбке разводя в стороны железные губы, Харибда медленно обнажала гигантскую пасть Внутри пасти сгрудились совсем еще непрожеванные корабли разного вида и размера Но места для Одиссеевой посудины там хватало. Пред зевом ужасно волны сшибались, а в недре утробы открытой кипели тина и черный песок Харибда загудела басовито. Почуяв в её голосе торжество, Одиссей закричал по-заячьи, разорвал сыромятные путы и прыгнул за борт…

⠀⠀

…Критически нарастала энтропия. Хронотрон перекалился Внучок выхватил из активной зоны разогревшийся дневник.

Двойка не исчезла!

Хуже того. Появилась вторая, по математике За завтрашнюю субботу. Растерянно перелистнув страницу на будущую неделю, сплошь изукрашенную нежелательными пометами, внучок поспешно сунул дневник под лучи хронотрона и перекинул тумблер в режим восстановления нуль-позиции, Антихроны и позихроны, теснясь и попискивая, полезли обратно в трубу…

⠀⠀

…Выплескивая помои в канал, бабка не очень то глядела на мир Божии. И потому волосатый мужик, весь в тине, вылезающий на берег, оказался для нее полной неожиданностью Скользя по глине, он упал на колени. Завопил что-то непонятное, хватая бабку за ноги.

– Гос-с-с-с-поди! – замахнулась она ведром. – Сгинь, рассыпься, нечистая сила!

Мужик сгинул. Сей же миг. И лодка с его дружками, что толклась неподалеку, тоже пропала бесследно.

Крестясь, бабка опустилась на землю. Потом пощупала пульс, встала, побрела к кадушке с дождевой водой.

– Ну-ка, подвинься, – сказала она Билютеню вполне миролюбиво…

⠀⠀

…Одиссеев корабль с экипажем по хроновероятностной кривой занесло на озеро Титикака, где он и затонул на радость и удивление противоборствующим научным школам далекого будущего.

А личный состав выплыл, освободился от воска в ушах и постепенно ассимилировался среди местных племен, отличавшихся красноватым оттенком кожи с богато орнаментированной узорами боевой раскраской. Пожалуй, единственное, что сохранилось от Одиссеева корабля в чреде поколений, – колесо в детской игрушке, неведомое туземцам, да еще нос характерной формы, по законам Менделя высовывающийся иногда в хитросплетении генетического наследия. Все остальное сгладилось веками в ходе развития данной популяции под определяющим воздействием факторов внешней среды.

Сам же Одиссей обнаружил себя, – в одной сандалии и без милых сердцу спутников, – на лесистом берегу Огигии – острова, где прозябала не избалованная компанией нимфа Калипсо, богиня богинь.

Он еще плел чего-то на скорую руку, машинально счищая с себя размокшие конфетные бумажки и картофельную шелуху, про гнев Гелиоса и справедливую кару, постигшую спутников (а он ни в чем не виноват), про Харибду и девятидневное свое скитание на обломке доски по многоисплытому, бедоносному морю. А светлокудрая, похохатывая и отмахиваясь от застарелого перегара (фу, разве ж у Цирцеи вино подают!), уже тащила его к гроту и на ходу обольщала волшебством коварно-ласкательных слов, об Итаке память надеясь в нем истребить.

– Эх-х! – махнул рукой Одиссей, увидев суетливых рабынь, знакомые приготовления и закуску. – Ты хоть поклянись сперва, что зла не помышляешь. Водами Стикса, как положено.

– Да ладно, чего уж тут, – отвечала могучая нимфа голосом грудным и волнительным. – Я тебе бессмертие подарю потом. И вечную молодость. Я не мелочная, как некоторые, – обещала дочь кознодея Атланта, вконец прозябшая на своем острове, волнообъятном пупе широкого моря…

С тех пор многократно, и с каждым разом все складнее, рассказывал он Калипсочке историю своих подвигов на пути к милой Итаке.

– И сердца моего не трожь! – обычно заключал он. – Потому я – в бедах постоянный!

– Да ладно тебе, – сонно говорила богиня богинь, наткавшись за день. – Спал бы уж. Эос вот-вот выйдет из мрака со своим маникюром.

Она отворачивалась к стенке грота и негромко похрапывала.

Хорошая женщина Калипсо. Тихо жили.

Через семь лет там, наверху, решили, что это становится неприличным. Спустили, как водится, установку. Дескать, есть мнение.

Одиссей было поартачился. Но богинюшка службу знала – Кронион шутить не любит! – и мигом наладила странничка по месту жительства.

– Ты не очень язык-то там распускай, – ворчливо посоветовала она на прощанье. – Не все такие покладистые.

Про бессмертье обещанное забыла, конечно, в расстройстве.

Насчет своего языка он и сам знал. И тень приятеля, Агамемнона-покойника, еще раньше наказывала ему: слишком доверчивым быть нельзя, Одиссей, берегися с женою; ей открывать простодушно всего, что ты знаешь, не должно, вверь ей одно, про себя сохрани осторожно другое.

Так ведь надо же! Еще и до дому не доехал, у царя Алкиноя – стоило принять кубок-другой разбавленного – все выложил, что было и чего не было, соскучась по новым слушателям, и таково складно, будто рапсод какой-нибудь. А люди – сами знаете какие. Да и море многоисплытое, если уж по-честному, не больно-то велико. Вскорости на пиру у любого басилея, да что там – в каждой деревенской кузнице, где народ древнегреческий собирался вечерами покалякать, дежурный сладкопевец, ударив по струнам, непременно заводил про Одиссеевы похождения И все крутили головами…

Хорошая женщина Пенелопа. Но уж характер! В свете жены не найдется, способной с такою нелаской, так недоверчиво встретить супруга, который, по многим бедствиям, к ней через двадцать отсутствия лет возвратился.

Кажется, все для нее: и женихов истребил, и в дом не с пустыми руками вернулся, и хозяйство обещал поправить. А где уважение?

Чуть что – начинала поминать все гулянки и драки, и жадность неразумную, и глупые блуждания от Крыма до Сицилии, или как еще их там в будущем назовут. И ребенок бы от Илиона до Итаки за неделю добрался и богов не прогневал. А все вино проклятое да еще эти. Тут она всех богинь островных честила почем зря и вспоминала, что Цирцеин сыночек Телегон, по слухам, весь в папочку удался, и совсем уж безвинную Левкотею, Кадмову дочь, нимфу-бедняжку, сюда приплетала – он и лица-то её не рассмотрел, так, птичка какая-то. Только про сирен молчала, считая их, как и Скиллу с Харибдой, бессовестным враньем муженька, – это у них в роду, от деда Автоликона, знаменитого на всю Элладу обманщика и вора. Ох, предупреждал её папа в свое время. Нервы, конечно. Одиссей молча уходил в полутемный мегарон, подальше от скандала. Пригорюнясь по-холостяцки на бычьей шкуре у остывающего очага, он вспоминал избранные страницы своего героического прошлого. Не богинь, разумеется – эка невидаль, вон их сколько, на каждом острову сидят, приличному человеку ни пройти, ни проехать, – а залитый солнцем луг с двумя волшебными девами, и их призывные жесты, и страстную песнь на примитивном варварском диалекте «Это я, это я, это я, любовь твоя, это я, это я, это я..» – и так далее. Он сладко вздыхал. Потому что тот давний день и был, пожалуй, единственным его чудесным приключением, прекрасным и страшным, необъяснимым и правдивым.

⠀⠀

Внучок мрачно ковырял в тарелке. Ужинали всем семейством. Отец был в хорошем настроении: днем ревизора проводили честь честью. Бабка плачущим голосом описывала давешнее потрясение: лодку, набитую ряжеными туристами, и мужика в медяшках ровно самовар – как он кричал не по-нашему, а потом рассыпался без следа.

– Привиделось вам, мама, – сказала дочь, – голову напекло. – Вы седуксен попейте. Очень полезно для здоровья. У нас все покупатели с собой носят.

– А может, пришельцы вас навещали? Небось приглашали на небо, а вы… – И бабкин зять захохотал двусмысленно.

– Не смей обижать маму! – вступилась дочь. – Тебе же русским языком говорят, на ногах не стоял твой пришелец.

– Ох уж верно, – подхватила бабка. – И лучищем-то от него разит, и винищем-то, от твоего проходимца!

– Да не мой он вовсе, что вы навалились обе!

Пришельцы, рассеянно подумал внучок. Он прикинул в первом приближении количество обитаемых планет во Вселенной, скудный шанс возникновения Разума, возможный процент технических цивилизаций, ничтожную вероятность посещения Земли, да еще чтобы на бабкин двор! Исчезающе малая величина, вроде спонтанного появления ДНК. И ироническая улыбка тронула его губы: пришельцы!..

– Ты что ухмыляешься над старшими? – Отец поспешно сменил тему разговора. – А ну-ка, порадуй родителей отметками!

Бабкина дочь горестно вздохнула и начала прибирать со стола, а сама бабка, поджав губы, ушла к себе за перегородку, к иконам. И долго еще под вопли внучка тень её, бьющая поклоны, однообразно моталась по заменявшей дверь ситцевой занавеске…

⠀⠀

Перед сном внучок, всхлипывая, вышел на берег под молчаливые вечные звезды. Прожекторы напротив выключили с вечера, в целях борьбы за экономию. Редкая тишина разлилась в природе.

– П-песталоцци! – пробормотал внучок и высморкался: – Средневековье, рутина! Хоть бы случилось что-нибудь такое, интересное…

Он споткнулся обо что-то. Морщась от боли, присел. Нашарил рукой Одиссееву хитросплетенную сандалию, сорванную могучим темпоральным вихрем. Рассеянно покачал её за ремешок, швырнул на середину канала. Дивноузорная медная пряжка блеснула прощально и скрылась навеки в пучине. Всплеска он не услышал. Ибо как раз в тот миг из ближайших кустов грянула во всю магнитофонную мочь Алла Пугачева со товарищи, и страшно закричал упавший с насеста бабкин петух-психастеник, и раскатисто срезонировал в ночи «железный занавес».

И долго еще на другом берегу, меж пустых циклопических стен, метался, опускаясь в гулкие басы и теряя все человеческое, потусторонний провидческий голос «То ли еще будет, о-е-ей!»