Текст книги "«Химия и жизнь». Беллетристика. 1995-2004 (СИ)"

Автор книги: Роджер Джозеф Желязны

Соавторы: Кир Булычев,Генри Лайон Олди,авторов Коллектив,Святослав Логинов,Урсула Кребер Ле Гуин,Курт Воннегут-мл,Филип Киндред Дик,Леонид Каганов,Андрей Николаев,Николай Чадович
сообщить о нарушении

Текущая страница: 53 (всего у книги 105 страниц)

⠀⠀
Пастух на границе

Он возвращался.

Он шел по открытому полю позади стада овец. Их овец.

На нем ладно сидела теплая безрукавка, отороченная козьим мехом, светлые портки. Их портки.

За прошедшие годы лицо его истончилось и как бы светилось изнутри. Такого свечения не встретишь и у наших академиков в наших журналах. А он был простой пастух.

Он шел и светился изнутри, словно в нем горел ровный огонек. Их огонек.

Нет, он не улыбался блаженно при виде родины. (Для овец тянулась та же степь, в которой они паслись всю свою овечью жизнь. Они как раз пересекали границу.) Но не чувствовалось в нем и настороженности, готовности защищаться. Он возвращался. Сейчас многие возвращаются.

Что он нес с собой? Нечто чуждое? Или наше, некогда отсеченное, теперь почти мумифицированное, в чем странным образом еще теплилась бережно поддерживаемая столько лет музейная жизнь?

Мы сидели в засаде, пальцы на курках, и хорошо его рассмотрели, потому что он приблизился почти в упор; безмятежности не было в его лице. Он не питал иллюзий.

Даже светлые волосы, падающие на лоб при каждом шаге, и те стали как будто не его.

Их овцы пересекли границу. Вот и он приблизился к рубежу и сделал последний шаг по их земле.

Грянул выстрел.

И наши овцы побрели по нашей степи.

⠀⠀
Неопубликованная русская повесть

Вы все знаете этот дом. Во всяком случае, должны знать. Ворота с полукруглой аркой, аллея лип в несколько обхватов, оштукатуренные колонны кое-где потрескались. Три или пять ступеней, и вы – в просторной гостиной; мебели мало, окна распахнуты, занавесками играет ветер.

С противоположной стороны дома – терраса, спускающийся к реке сад Выйдя на террасу, коротко вздыхаешь от неожиданности так далеко в пространстве между деревьями видны заливные луга, и всякий раз открывающийся простор вызывает ощущение полета.

В доме живет девушка С шепчущим русским именем. На-та-ша.

Ее любит студент… (Банальная история, скажете вы. Тем более нужно быть настороже.) После долгих колебаний юноша сам себе назначает день для признания: сегодня или никогда. В ожидании приближающейся встречи он машинально рвет заготовленное любовное послание и, увидев девушку на ступенях дома, пытается сказать ей обо всем.

– Погода сегодня хорошая, – начинает он запинаясь.

– Да, – отвечает девушка, не менее смущенная. – Только вот дождь льет с самого утра.

Оба долго молчат. Студент зол на себя за свою нерешительность и поэтому выпаливает напрямик:

– Вы знаете, я хожу к вам не просто так.

– Да, – говорит девушка, видя его опущенные в смущении глаза и все сильнее краснеющее лицо, – я знаю, вы ходите сюда не просто так.

«Может, она думает, что я из-за приданого, – ужасается он. – Она издевается. Да она просто смеется надо мной!»

Он поворачиваете я и уходит. Минует колонны, спускается по ступеням и удаляется вдоль мокрой от дождя лиловатой липовой аллеи. Вечер. Сумерки.

Студент в глубине сада выделяется светлым пятном На нем кремовый праздничный костюм. Внезапно юноша исчезает и вновь появляется – он словно проходит сквозь грани толстого стекла. Так повторяется несколько раз. После каждого исчезновения костюм становится белее.

Через некоторое время в имение приезжает родственница девушки, ее гетя Это дородная матрона. Она довольно молода, но уже вышла из возраста невест.

Тетя и племянница подружились и вскоре стали неразлучны, они то и дело целуют друг друга в щеки: румяные – тети, упругие, душистые – девушки. (Никто не догадывается, что тетя и есть тот самый студент.)

Вскоре племянница открывается родственнице. Она рассказывает о студенте, о том, что до сих пор любит его. Тетя, как умеет, успокаивает ее.

Лето в разгаре. Каждый день девушка зовет тетю в купальню, расположенную в самом глухом углу сада. Тетя отказывается. Всякий раз она находит новый предлог. То вода еще не прогрелась – вчера шел дождь, то поднимается ветер, то слишком безветренно – заедят комары.

Наконец девушке удается настоять на своем. В полдень, когда все оцепенело от зноя, обе идут купаться. Сонный пруд, деревянная купальня, вокруг ни души. Недавно здесь шумно ловили налима. Тем явственней тишина и уединенность. Девушка раздевается. Вначале она остается в купальном костюме, затем сбрасывает и его. Тетя расстилает коврик в тени дикой груши на берегу и ложится. Девушка долго не решается войти в воду. Прикрыв веки, тетя смотрит на нагое, освещенное полуденным солнцем тело девушки. Поверхность пруда рябит яркими бликами, слепит разомлевшую тетю, она все сильнее щурится, старается смотреть сквозь ресницы, но видит лишь блеск словно масляных пятен на воде; звон кузнечиков растворяется в шелесте листьев, шорохе сухих стеблей камыша, мерном плеске волн о борта лодки…

Нос лодки утыкается в ил, студент спрыгивает подальше на берег, чтобы не испачкать праздничный кремовый костюм Он идет по сырой садовой аллее к дому, опять вечер, но теперь он знает, что любим, и его волнение – волнение радости. Немного горечи от того, что прошлый раз он сам, своим сомнением предопределил развязку. Сейчас он уверен: даже если бы и не был любим, то теперь одной смелостью добьется успеха. На его губах появляется жесткая, неизвестная ранее усмешка.

Студент подходит к дому. Девушка, как и в прошлый раз, встречает его на ступенях.

– Погода сегодня хорошая, – к своему удивлению, говорит он.

Девушка смотрит на него растерянно, как на актера, перепутавшего реплику.

– Да, – отвечает она, – только вот дождь льет с самого утра.

«Она смеется надо мной!» – ужасается он. И в самом деле слышит смех.

Но девушки нет на месте. Ее нет нигде. Смех доносится откуда-то сверху…

Тетя открывает глаза. Над ней лицо девушки. Она не смеется. Она скорее напугана чем-то.

– Я думала, уже не разбужу тебя никогда, – говорит, облегченно вздыхая, племянница. – Как ты крепко спишь! И какое у тебя странное лицо во сне, словно и не твое вовсе. Вон, еще в глазах осталось.

Тетя окончательно просыпается.

– Ну что с тобой? – успокаивает она девушку, поднимается и раскрывает над ней зонтик от солнца. – Мне приснился очень глупый сон, – шепчет тетя, как бы извиняясь за что-то.

Они медленно уходят по аллее.

Вечерами на террасе пьют чай. Далеко в лугах горит костер. Тетя замечает, как после того сна, на берегу пруда, в ней постепенно изживается ревность. И мысль, что девушка скоро может выйти замуж, уже не кажется ей шуткой.

⠀⠀
Гуру

У Сашиного дома мы встретили Юру. Он окончил несколько курсов по медитации и теперь учился где-то в столице на «гуру», то есть на учителя. Вначале мы не очень-то обрадовались встрече у нас в сумке лежало всего две бутылки водки на троих и Юра был явно лишним, тем более что я сам видел, как он умеет пить (он брал бутылку, закручивал содержимое, и оно поллитровым штопором исчезало в Юрином горле без единого булька за считанные секунды). Но когда мы уселись за стол, Юра сказал, что теперь не пьет.

– Я в медитации балдею так, как не улетишь и с трех бутылок, – объяснил он. Наколол на вилку огурец, свел глаза на кончик носа и тут же отключился.

Не успели мы выпить по рюмочке, как Юру развезло, хоть он и не пил. Язык его заплетался, он придирался ко всем, вешался на хозяйку, сорвал с петель входную дверь. Намаялись мы с ним. И вздохнули облегченно, когда он наконец угомонился и прямо в одежде завалился на диван.

Утром Юра ничего не помнил, жаловался на головную боль, лечился пивом.

Теперь мы все стали его «чела», то есть учениками, – водка-то дорожает. Только я не собираюсь в ученичестве достигать тех же высот, что и «гуру». Я уже проверил: чтобы утром не болела голова, надо погрузиться в медитацию не очень глубоко, примерно как если бы принял граммов двести пятьдесят.

⠀⠀

⠀⠀
№ 7 ⠀⠀
Юрий Невский

Рассказчик замечательных историй

Он кружил по лестницам, словно запоминая их или отгадывая тайные (но только для себя) приметы. Открыл дверь своим ключом, двинулся в глубь комнат и нашел в темноте ее лицо. Она не спала. Он прилег рядом, проскрипев пружинами дивана по всей длине своего тела.

– Ты не хочешь меня видеть, – сказал, дыша ей в затылок, будто пытаясь отогреть проталинку на замерзшем стекле и заглянуть внутрь.

– Я устала, – ответила она, но не ему, а куда-то в стену, за горизонт, в космическую беспредельность.

– От чего же?

– Не знаю. От всего, от себя самой, от дождя…

За стеной шел дождь. За горизонтом шел дождь. В космической беспредельности шел дождь.

– От меня ты тоже устала, – констатировал он, а сам продолжал вслушиваться во Вселенную, желая услышать или не услышать подтверждение своих слов. Вселенная бесконечно исходила шуршащим дождем, шептала мокрой листвой, гудела автомобильными гудками, пиликала далеким радиоприемником, перекликалась голосами прохожих.

– Ко мне Док приезжал, – вымолвила она наконец.

– Док? Это тот самый?

– Да, да! Тот самый.

– Поэтому ты мне не звонила, и дома тебя не было… Значит, на этой неделе? Всю эту неделю?

– Да, он два дня гнал сюда на своей тачке, приехал – весь в грязи! Он там даже где-то перевернулся, да еще дождь этот проклятый. В общем, повезло. Мы потом его машину еле отмыли от грязи – оказывается, у нас в городе это целая проблема! Мне очень нравится, что он знает, что ему надо, а это так редко в наше время! Через два года он заканчивает ординатуру, пишет кандидатскую, много практикует, стажировался в Алжире, вот машину привез – «Тойота» у него… Ты знаешь, если бы… если бы он предложил мне выйти за него замуж, я бы ни минуты не сомневалась! Понимаешь меня? Ты не обижаешься? Ведь вечно так продолжаться не может, ты сам прекрасно это понимаешь!.. Ну, кто я: приживалка чужого счастья? Содержанка? Любовница? Боевая подруга? Девочка на ночь? У тебя – работа, заказы, дела, гонорары, друзья какие-то, проекты, худсоветы, болезни, жена, семья, дети в конце концов! А я – так, под настроение? Мы всем этим измотаны, издерганы, уже, наверное, весь город о нас с тобой все знает, да и жена твоя тоже. И не оправдывайся! Не смей оправдываться! Не заводи свою вечную занудную пластинку! Мне уже скоро двадцать семь, годы проходят, а что у меня настоящего? Надоело, ты понимаешь, мне надоело скитаться по чужим судьбам. Поэтому вариант с Доком я уж постараюсь проиграть до конца! Вот так. Вот так, просто и ясно. Прости. Я не знаю, что говорят в таких случаях. Да еще дождь этот проклятый… Наверное, нужно сказать: я думаю, мы останемся друзьями. Так, да? Ну вот.

Дождь шел за горизонтом, за стеной, во всей космической беспредельности. Вселенная была пропитана им, шуршанием и шепотом мокрой листвы, гудками автомобилей, далекими радиоприемниками и голосами прохожих…

Он встал, опять проскрипев пружинами дивана, подошел к трюмо и присел, сдвинув в сторону жалобно звякнувшие косметические склянки. Закурил. Дым его тоски стал виться загадочными письменами.

– Открой, ради Бога, окно! Накуришь тут! – возник ее голос в темноте.

– Ага! – подметил он злорадно. – Уже наслушалась от своего Дока, что вредно, да? – Но окно все-таки открыл и выбросил сигарету – в шорох и шепот дождя. – Вот что, – начал потом, – вот что… Это, конечно, правильно – все, что ты сказала, так оно и есть, И парень этот, Док, он просто замечательный парень, он все знает, все может, все умеет… Ну ладно, хорошо, он предложит тебе стать его женой, его ненаглядной благоверной супругой. Да, так и будет – ведь какой дурак рискнет за здорово живешь «Тойоту» гробить? Хорошей вы станете парой, просто замечательной, у вас народятся толстенькие, розовенькие детишки, все такие чистенькие. Вот и домик у вас будет, эдакое бунгало, и японский садик, и чистый, прозрачный журчащий ручеек с замшелыми камнями… Но вот только, знаешь, здесь одна несуразица выходит, нелепица такая, очень небольшая. Как же ты говоришь, что ты – моя любовница, или приживалка там, или еще Бог весть кто? Как же это так, а?.. Я хочу напомнить тебе, дорогая: а истории? Мои истории – как же быть с ними? Истории – древние и дивные, забытые сказки Земли? Они волшебные, они мистические и магнетические, я вспоминаю их или сочиняю, выдумываю, и я рассказал тебе их уже по меньшей мере тридцать тысяч… Тридцать тысяч историй! Куда ты их денешь, куда уйдешь от них? Я придумываю их и тут же забываю, и никто в целом мире не узнал их, кроме тебя! Никто! Ты, именно ты становишься их единственной носительницей, хранительницей моих тайн, древних знаний. Кому я буду их теперь рассказывать? Ведь ты так любила их!

Ее короткий смешок запрыгал белым пинг-понговым шариком среди молчаливых стен.

– Сумасшедший! Да что твои истории? Ты придумаешь их еще столько же, и во много раз больше! Рассказывай их своим детям, или жене, или коллегам по работе, продавщицам лотерейных билетов, лодочнику на лодочной станции, автобусному кондуктору… да кому угодно! Рассказывай – я уже больше не могу их переживать! Меня потом трясет всю, и я долго не могу отойти. Эти твои истории преследуют меня везде, я начинаю говорить что-то не то, мне снятся какие-то ослепительные сны, а потом они, эти твои истории, постоянно болтаются у меня в сумочке, насыпаны крутом на столе в моей комнате, на подоконнике, стоят в вазах для цветов или пришиты метками для прачечной в уголках постельного белья, кружатся чаинками в стакане с моим чаем… Нет, так уже невозможно жить! Я устала, устала., и потом этот дождь, этот дождь…

– Вот тебе раз! – Он принялся шагать по комнате от окна к двери и обратно. – Экое дело! Истории ей, видите ли, помешали! Да кому это интересно, встречаемся мы с тобой или не встречаемся, рассказываю я тебе истории или нет? Подумаешь, все знают! И что? При чем здесь это? Нет, ты вспомни, ты только вспомни все эти замечательные вещи! К примеру, про то, как солдата в Афганистане стало тошнить розовыми ежиками китайских императоров, – ты помнишь, а? И как он потом никому не мог признаться в этом, ему было стыдно, он бегал по ночам в туалет и печально топил своих розовых ежиков в унитазе… Или вот – про девушку, на теле которой рождались картины первобытной истории Земли Как она, обнаженная, танцевала перед окном, и целый институт, что был напротив, не мог из-за этого работать и проектировать свои смертоносные ракеты… А про одного мужика, помнишь, про мужика из далекой заснеженной сибирской деревни, у которого был родной сын в Индии, звали его Митначаб, он жил где-то под Дели и имел собственную бензоколонку? А он, сын-то, сам был старше своего отца на восемнадцать лет – старше, то есть, того мужика из сибирской деревни. А мужик, как поругается с женой, самогону дерябнет и идет через снега на почту в район, чтобы сыну своему в Индию позвонить, – ведь это одна его единственная отрада! И как на него там все ругаются в районе… А про женщину, помнишь? Ну, которой всегда снилось, что она работает в цирке и в нее метает ножи один метатель. Заколдованные ножи! И она всегда боялась, что он когда-нибудь все-таки не промахнется. Все это было во сне, но однажды ее обнаружили мертвой в постели, и в шее у нее торчал специальный такой метательный нож. Или вот еще…

– Нет, нет! – почти взмолилась она. – Это просто невозможно слушать и переживать еще раз! Прошу тебя, перестань!

– Вот как! – усмехнулся он. – А раньше ты просила: еще и еще!.. Да, вот чудесная история про то, как произошла атомная катастрофа, вся поверхность Земли спеклась наподобие асфальтового покрытия – ровного, черного. И остались всего двое, юноша и девушка. Они почти на грани безумия, не знают, что им вообще теперь делать, но вдруг понимают, что вокруг них, да и на всей Земле, – отличная площадка для катания на скейтбордах И они уезжают вдаль на своих ободранных скейтах, за горизонт, взявшись за руки и распевая песни…

– Если тебя не остановить, ты можешь часами нести этот шизоидный бред! Ты хоть представляешь себе, в каком времени находишься и в каком мире живешь? Нет, ты представляешь?

– Ах, шизоидный бред! Это что-то новое в твоем лексиконе Наверное, многоуважаемый Док подсказал, да?

– Хотя бы и Док! Но ты пойми время этих историй прошло прошло безвозвратно! Жалко или нет, но так оно и есть, согласись с этим.

– Ладно, – кивнул он, – хорошо, я все понял. Я тебя понял: ты жила в моих историях, когда тебе это было необходимо, когда ничего иного не было у тебя за душой. Ты хваталась за них из последних сил Ладно, я пойду, конечно, но напоследок расскажу тебе еше одну историю, и это будет действительно самая последняя история.

– Все, никаких историй мне больше не надо!

– И все таки я расскажу…

– Не делай этого, я прошу тебя!

– Расскажу, все равно расскажу Весьма славненькая историйка, я выдумывал ее целых два дня! Итак…

– Не надо. Ты иди, а я буду спать.

– Да пойду, но вот расскажу сначала. Чего ты так боишься?

– Не знаю, дождь этот…

– Ага, такая история.

– Я не буду слушать, я заткну уши!

– Ничего, я знаю, что не заткнешь. Значит, вот что было. Жил один молодой человек, и он познакомился с девушкой, очень красивой девушкой Однажды он пригласил ее к себе, они выпили, потанцевали, и вот, как говорится, утром просыпаются вместе Он ее целует, ласкает и вдруг видит, что у нее около плеча, вот здесь, как раз под ключицей, большая такая красная кнопка из пластмассы. Он удивляется, конечно, и спрашивает ее: что это за кнопка, зачем она здесь? А девушка толком не отвечает ему, все увиливает да отнекивается. Ну ладно, кнопка так кнопка – стали они дальше встречаться, любить друг друга и так далее. Но парня этого нет-нет, а всё-таки преследует тот же вопрос: отчего эта кнопка, зачем? Тем более что его подруга постоянно напоминает ему, когда они вместе, чтобы он не вздумал на нее нажать. А как тут удержишься? Разозлился он однажды не на шутку, пристал к ней: расскажи, и все тут! Она – ни в какую! Он ей – скандал. Она – в истерику. Но, поскольку прикипела тогда уже очень к нему сердцем и боялась потерять, согласилась. Хорошо, говорит, расскажу, но только это – тайна государственного, а вполне возможно, что и общечеловеческого значения, вот как! Ты думаешь, говорит она, что у президента США, да и у нашего, есть у каждого такой пресловутый красный телефон, который соединен прямой связью с неким подземным бункером, где и есть та последняя кнопка, замкнутая на системе всего ракетного оружия, и, если на нее нажать по команде с того красного телефона, весь наш мир полетит черт знает куда, в тартарары, да? Ты так думаешь? Да все так думают Ан нет! Я и есть эта кнопка – вот она, у меня на плече! На мне сходятся все эти мегатонны ядерных бомб, я сама закодирована как радиосигнал, послав который и вызовешь все это дьявольское безумие! Понял? А в Америке тоже есть такая же девушка, и у нее тоже на плече кнопка, и все точно так же подключено но только она, ее кнопка, – черная, и сама девушка эта – негритянка, Так когда-то специально задумали… Ну, сразу ведь нас не найдешь, а пока время пройдет, может, еще и одумаются наши властители в самый последний момент. Да, именно, в самый последний. Вот такая история..

Он замолчал и отошел от окна. Коротким прощальным вскриком звякнули ключи, брошенные на полировку трюмо.

– Постой! – вскинулась она. – Ты чего же это? А дальше?

Его смешок раздался уже из коридора:

– А дальше, дорогая, пусть тебе порасскажет многоуважаемый и всезнающий Док.

– Нет, ну так нельзя совершенно! Начинаешь историю, хотя тебя и не просят, а потом обрываешь ее на самом интересном месте! Будь же ты мужчиной, давай расстанемся по-человечески!

– А мы и так расстаемся по-человечески. Что тебе еще нужно? Я оставляю тебе ключи, оставляю тебя не на произвол судьбы, а передаю в сильные, надежные мужские руки, Салют! Желаю вам счастья в личной жизни и всего такого прочего!

Он шел, раскручивая лестницы в обратном движении, отсекая тайные и такие ненужные теперь приметы. Шел, бесконечно запеленав себя шуршащим дождем во Вселенной, шепотом мокрой листвы, автомобильными гудками, пиликаньем далекого радиоприемника и голосами прохожих. Шел через весь город, и пришел, и отворил проржавленные, огромные двери своей мастерской – бывшего, да теперь всеми забытого за ненадобностью самолетного ангара.

Унылая, скорбная фигура нового памятника одному из высших, ныне покойному, неясно расплылась в ноздреватом, глиняном мякише Он поковырял палкой в ведре, соскреб с лица фигуры вязкую осклизлость, слепил комок, но, раздумав, швырнул в ее голову. Поставил кипятить чайник, но тут же выключил его, отключил телефон, остановил трофейные немецкие ходики (их жесткое всезнайство раздражало его), выдернул шнур радиоприемника, погасил свет и, улегшись на провисшую походную кровать, уснул, подумав напоследок, что где-го протекает крыша и нужен ремонт, а денег все нет и нет, а дождь все идет и идет, идет дождь…

А проснулся он – или очутился? – в гробу. Рядом сидел печальный ангел с невыразимо торжественно-просветленным ликом.

– Ты откуда? – тихо и осторожно спросил он Печального.

– С дежурства, – устало вздохнул тот голосом жены.

Они помолчали. «Да это и есть моя жена, – подумал он, – вот и часы у нее на руке показывают одиннадцатый час, и, значит, все это взаправду. А то зачем бы ангелам знать какое-то там глупое наше время?»

– И чего это ты… сидишь, смотришь так? – начал он жить, говорить и удивляться, окончательно просыпаясь.

– Так. Ехала с дежурства и решила зайти.

– Странно Вот уже четыре года, как у меня эта мастерская, а ты не заходила! Странно…

– Ты знаешь почему Я боюсь. Вот если ты выбросишь, или разобьешь, или подаришь кому-нибудь этот свой ужасный черный памятник с говорящими этими самыми… попугаями и квакающими лягушками, тогда я еще, может быть, буду сюда заходить. Посмотрим.

– Хм, интересная ты какая! Как я могу его выбросить или подарить кому-нибудь, когда это мой собственный памятник лично мне?! Это – автонадгробие, жанр такой, понимаешь?

– Да-да… Я сегодня звонила тебе утром думала, не случилось ли чего, но никто не отвечал, а сейчас смотрю, у тебя телефон отключен. Почему?

– Не люблю, знаешь, просыпаться по звонку, да и вообще., А как же ты вошла, дверь была открыта?

– Конечно.

– Нехорошо всё-таки приходить, когда человек спит.

– Почему, глупый?

– Да ты можешь случайно заблудиться в его снах и мечтаниях, и никогда не выйти оттуда.

– Не до того мне сейчас, я так устала за ночь, было несколько тяжелых случаев, как-то мне не по себе. Знобит. Под утро, часа в четыре, в реанимацию поступила женщина, думали, уже не жилица она.

– Ну и что? Отходили?

– Пока вроде бы да… Попытка самоубийства. Хватанула четыре упаковки седуксена. Она звонила кому-то всю ночь, не могла дозвониться, наверное, а потом грохнула телефон в прихожей об пол – и привет! А внизу, как раз под ней, парень живет, из Афганистана вернулся, контуженный, по ночам не спит, с нервами не в порядке. Он слышал все, поднялся к ней, стучал – никто не открывает. Сам-то он бывший десантник – ну, забрался через балкон, а она – в отключке, рвота и все такое… Вызвал «скорую», а если бы не вызвал, то еще немного – и конец.

– Да, неприятно. И что она теперь? – спросил он, стараясь как бы отстраниться от предчувствия, явного предчувствия тревоги.

– Она бредил И знаешь, отчего мне стало не по себе? Она все время пытается что-то рассказать о какой-то девушке-роботе или девушке-инопланетянке с кнопкой на плече. Будто бы нажав на которую, можно взорвать к чертям собачьим весь наш мир. Какая то фантастика. Или видео насмотрелась – ведь сейчас чего только не показывают!..

Он тут же рывком освободился из могилы своей продавленной походной кровати.

– Послушай, послушай… э-э… что ты там говоришь? Ах, да! Знаешь, я просто забыл, то есть вспомнил, что мне нужно срочно бежать, да, бежать! Срочно нужно в комитет этот, по охране авторских прав, срочно, безотлагательно. Как же я мог забыть!

Но жена легко остановила его, словно заворожив на месте:

– Куда ты, сумасшедший? Брось сказки сочинять! Сегодня же воскресенье, какой комитет?

Будто подкошенный пулей безысходной реальности, он медленно осел обратно – в могилу своей продавленной походной кровати.

– Но мне нужно ещё на худсовет, вот прямо сейчас, меня там ждут.

– Перестань! Комитет, худсовет… Ты же только что спал сном праведника, ну? Послушай лучше, что дальше было…

– Дальше? А что было дальше, что?

– Да к женщине этой вдруг ворвался какой-то псих. Как он в палату проник, ума не приложу! Документы стал показывать, справки, дипломы. Дескать, он все знает, все понимает. Совсем заморочил голову. А сам достал какое-то черное снадобье, порошок такой затхлый, который, говорит, дали ему колдуны где то в Африке, и, пока мы ушами хлопали, споил ей все И тут, представь себе, ей и вправду полегчало! Успокоилась она, заснула. А он сидит с ней рядом, держит ее за руку и рассказывает такие прелестные сказки – про розовых чистеньких малышей, про японский домик с садиком, где журчит прозрачный ручеек меж замшелых камней. Да, вот так. Правда, не знаю, слышит ли она его.

– Постой, а машина у него есть, не знаешь?

– Есть, иностранная, «Тойота».

Он падал и падал куда-то вниз, в походную могилу кровати, и ангел подхватил его, понес, укрыв сенью огненных нежных крыл.

– Что же ты не расскажешь мне про какую-нибудь веточку цветущей сакуры или про традиционную семейную чайную церемонию? А все говоришь про каких-то жуков и дикобразов, про розовых ежиков китайских императоров с мягкими иголками, про колодцы и самолетные ангары, про поющие и квакающие памятники! – горячо шептал ему ангел в самое ухо.

И он отвечал этому своему ангелу будто в забывчивости:

– Ничего, ничего!.. Мы проживем вместе долгую, счастливую жизнь и умрем, безусловно, в один день. Ведь самое главное было в том, чтобы случайным или неосторожным движением не задеть эту самую кнопку из дурацкой красной пластмассы у нее на плече – вот здесь, под ключицей, из-за которой весь мир наш может полететь черт знает куда, в тартарары! Главное, слышишь, не задеть! У нее на плече…

⠀⠀