Текст книги "«Химия и жизнь». Беллетристика. 1995-2004 (СИ)"

Автор книги: Роджер Джозеф Желязны

Соавторы: Кир Булычев,Генри Лайон Олди,авторов Коллектив,Святослав Логинов,Урсула Кребер Ле Гуин,Курт Воннегут-мл,Филип Киндред Дик,Леонид Каганов,Андрей Николаев,Николай Чадович
сообщить о нарушении

Текущая страница: 46 (всего у книги 105 страниц)

⠀⠀

На следующий день в 10.25 Удалов без стука вбежал в лабораторию профессора.

Вбежав, он раскрыл ладонь. На ней лежала парикмахерская бумажная салфетка, в которой содержалось немного подсохшей пены со щетиной.

Минц, занятый подготовкой визита к Усищеву, спросил:

– Ошибки быть не могло?

– Наблюдал из угла, – ответил Удалов. – Лично подобрал в бумажку.

– Ну тогда иди на улицу, гуляй, а я попытаюсь узнать, с кем мы имеем дело.

Удалов погулял по соседству, дошел до музея, вернулся, посидел на скамеечке и тут услышал голос друга:

– Сколько времени?

– Половина третьего.

– Я почти догадался! – крикнул профессор.

– Так из каких он будет?

– Не могу сказать. Слишком страшно.

– Неужели Гитлер?

– Интереснее… Но и страшнее.

– А что делать будем? – Удалов не был трусом, но тут его тело охватила предстартовая дрожь.

– Если не боишься, пойдем со мной, – предложил Минц.

– Пошли.

Через минуту вышел Минц со своим толстым портфелем. Он шутил, что возьмет его с собой, когда поедет за Нобелевской премией.

По дороге Удалов несколько раз пытался выпытать у профессора, что за тайну тот несет в себе, но профессор был загадочен, задумчив и печален.

– Ужасно! – повторял он время от времени. – Ужасно!

Мурашки пробегали по телу Удалова.

Они так решительно подошли к «Гуслярнеустройбанку», что люберецкие молодцы, которые охраняли вход, еле успели скрестить перед пришельцами автоматы.

Удалов в удивлении посмотрел на фасад.

Фасад школы был такой же, как прежде, только профиль Римского-Корсакова сбили, а вместо него поместили профиль Усищева. Подпись же пока оставили старую: «Великий русский композитор».

– Нам к товарищу Усищеву, – строго сказал Минц.

Люберецкие потому и приехали на охрану Усищева, что не знали никого в Гусляре. Неужели в городе нашелся бы житель, который осмелился бы остановить, не пустить Минца и Удалова? Не было такого жителя…

– Гуляй, папаша, – сказал охранник.

Возмущенный Минц, которого никогда еще не встречали так в Гусляре, рассердился и хлопнул хама портфелем по руке. Автомат упал, а второй охранник развернулся, чтобы прошить очередью двух старых хулиганов.

К счастью, тут на шум распахнулось окно на втором этаже, выглянула усатая рожа главного разбойника и сказала:

– Отставить пальбу! Пропустить ко мне глубокоуважаемых товаришей-ветеранов, моих дорогих избирателей. А вот ты, Василий, считай себя уволенным. Если любой старый еврей может у тебя автомат вышибить – твое место на кладбище…

– Шеф, я же не ожидал!

– Тогда твое место на помойке, – сказал Усищев и выстрелил в своего охранника со второго этажа. Охранник упал бездыханным, и его алая кровь оросила автомат, а также ботинки Удалова, который кинулся внутрь музыкальной школы.

Потрясенные случившимся, старики поднялись на второй этаж. Усищев их не встретил, но они узнали, что он всегда сидит в голубой гостиной, в классе арф. Большинство арф уникальной работы было уже продано им в Бангладеш, но одна, правда, без струн, осталась для интеллигентного антуража.

Толстый, гладкий, усатый, тонкорукий Усищев сидел за столом, уставленным его коллекцией – изображениями обнаженных девушек работы советских фарфоровых заводов.

Присесть гостям Усищев не предложил, но Минц, уже преодолев потрясение, подошел к столу, поставил на угол портфель и сказал:

– У нас к вам, товарищ Усищев, важная проблема, которая касается вашего происхождения.

– Мое происхождение не обсуждаем! – вдруг испугался Усишев.

– Вы меня неправильно поняли, – сказал Минц. – Мы знаем, что такая выдающаяся личность, как вы, уже жила на свете…

И он популярно изложил завтрашнему диктатору Великого Гусляра теорию перерождения душ. О перерождении душ диктатор раньше не слышал, и, если бы не солидность профессора Минца, он бы в нее не поверил. Но когда Минц произнес: «Может, среди ваших предшественников и Наполеон попадется», – Усишев клюнул на это заявление, расплылся и спросил:

– А что, можно уточнить?

– Это непросто, – ответил Минц.

– Сколько просите за Наполеона? – спросил Усищев.

– Аппаратура зарубежная, настройка тонкая…

– Сто баксов? – спросил Усищев.

– Послушайте, Усищев, – рассердился Минц, – мы с вами не на базаре. Какие могут быть сто баксов, если вы получите с завтрашнего дня право писать на табличке: «Бывший Наполеон, а ныне товарищ Усищев»?

– Ладно, можно и без товарища, – смирился Усищев. – А сколько?

– Завтра всероссийское телевидение сообщит: «Городом Великий Гусляр с недавнего времени руководит новый Наполеон». Как вы думаете, не появятся ли здесь руководители некоторых партий с предложением вам баллотироваться в президенты?

– Да ладно! – отмахнулся тонкой рукой Усищев. Его руки, неловко приделанные к тугому телу, были тонкими и ломкими, а пальцы словно когтистыми.

– Так что обойдется это вам в двенадцать тысяч долларов чеком на швейцарский банк, а также по новой квартире нам с Удаловым, как только вас изберут всеобщим благодетелем.

– Не пойдет!

Начался торг. Он продолжался минут десять. Минц и Усищев вспотели. Спорили они искренне, отчаянно, а Удалову все хотелось крикнуть: «Лев Христофорович, да обдурит он вас, по глазам видно! Посмотрите в эти черные точечки! Ни копейки не даст!»

Наконец, сошлись на трех тысячах и двух квартирах.

Минц вынул из портфеля и расставил на столе приборы. Усищев смотрел со смешанным чувством страха и надежды. Ему хотелось быть Наполеоном, но он опасался подвоха и боялся, не слишком ли много обещал заплатить за сомнительную тайну.

Середину стола занял черный шар. Ближе к себе Минц поставил конус, обратив его острым концом к Усищеву, а экранчиком к себе.

– А это не опасно для здоровья? – спросил Усищев.

– К здоровью ваша наследственность отношения не имеет, – отрезал Минц. – Но должен предупредить, что у перерожденца существует тесная внутренняя связь с его предшественником. Насколько тесная, мы еще не знаем.

– А что я Наполеон, это уже точно?

– Проверим – будет точно.

– Ну, давайте! – приказал Усищев и поправил буденновские усы. – Время не ждет. Чем черт не шутит… Может, и Александр Македонский… Чувствую я в себе иногда Александра, прости, Македонского.

– Замрите, закройте глаза, – велел Минц.

На экране конуса Удалов увидел вовсе не Усищева и даже не Наполеона… там было нечто туманное.

– А нельзя так сделать, чтобы я и из себя стал, как Наполеон? – спросил Усишев, не раскрывая глаз. – Мне это по телевизору хотелось бы показать. Постарайся, накину!

– Это мы и постараемся сделать. Если есть ваше желание.

– Ясное дело – хочу, чтобы стал как этот самый… с которого я произошел.

Изображение на экранчике стало принимать все более отчетливую и устрашающую форму.

Удалов открыл рот, чтобы закричать, но Минц зашипел на него, как кобра.

Жужжание в конусе и черном шаре усилилось.

И тут Усишев начал приподниматься над столом, упершись в него тонкими лапами. Притом он уменьшался, причем скорее прочего уменьшалась голова, вернее, уже головка… Черные точки глаз сверкали отчаянно и злобно, и все более ссыхался он, все быстрее уменьшался…

– Он этого хотел, – мрачно сказал Минц.

Большой черный таракан немного постоял, озираясь, в центре стола, а потом кинулся в атаку на Минца. Нападение было столь яростным, что Минц с Удаловым прыгнули в стороны, а таракан Усишев, не рассчитав сил, упал со стола и, осознав, видно, что придется переносить свою деятельность в иной мир, шустро кинулся в угол.

– Вот и все, – сказал Минц, отключая приборы. – Человеком меньше, тараканом больше…

– Что ты наделал! – закричал Удалов. – Ты же убил городского руководителя!

– Никто не погиб, ничто не погибло. Сейчас он организует выборы в тараканьем царстве… А мы с тобой давай поспешим отсюда, а то какой-нибудь лакей с «Калашниковым» заглянет и удивится.

Они вышли из музыкальной школы беспрепятственно. И пошли домой.

А по дороге Удалов попросил объяснений. Он не все понял.

– Мы все, все ученые, допустили ошибку, о которой нас уже предупреждал Будда, – сказал Минц. – Мы почему-то решили, что перерожденцы всегда были людьми. Был Наполеон – стал Гитлер. Был Ломоносов – стал Капица. А почему? Любая живая тварь может переродиться в иное существо… Вот и я попался. Несколько часов изучал волоски – щетинку кандидата Усищева, но никакой человек из них не получался. Молчит экран и показывает какие-то полоски…

Минц остановился, поглядел, как летят с криками на ночной покой вороны, раскачивая голые ветви деревьев и роняя на землю снег.

– К счастью, я гениален, – продолжил Минц. – А раз так, я решил посмотреть, а точно ли мы имеем дело с перерождением человека? Но тут одного волоска было недостаточно. Мне пришлось усовершенствовать установку, наладить более тесную связь между перерожденцем и оригиналом, чтобы исключить любую ошибку… Остальное ты видел.

– Но почему он превратился в таракана?

– Ах, Удалов, наука имеет еще столько тайн! Но он так хотел стать Наполеоном, что я не смог отказать ему в этой мечте. Кто мог подумать, что он – Наполеон, но среди тараканов?

Они дошли до ворот.

Попрощались.

– Ты что-то печален, друг мой, – сказал Минц.

– Да нет, пустяки…

– Лучше откройся мне.

– Тараканов жалко. Жили они, размножались – и тут получили тирана. Представляешь, какой он там среди них порядок наведет?

– Удалов, ты меня удивляешь. А людей тебе не жалко?

– Жалко, но бессловесных тварей больше.

– Не печалься, – сказал на прощание Минц. – Вырастет у нас ещё другой диктатор. Похуже прежнего. Так что – потерпи…

⠀⠀

⠀⠀
№ 4–6 ⠀⠀
Марина Вишневецкая

Мультсказки

Дебютирующий сегодня на литературных страницах «Химии и жизни» автор – Марина Вишневецкая – член Союза кинематографистов России, писатель, создатель сценариев более двадцати мультфильмов, в том числе таких известных, как «Домовой и хозяйка», «Слон и пеночка», сериала «Про домовенка Кузю». В основе большинства этих мультсценариев – написанные Вишневецкой сказки, адресованные, как нам кажется, в большей мере взрослым. Впрочем, детям читать их тоже интересно.

И потому, читатели-родители, – попробуйте.

В подборке, которую мы вам предлагаем, – сценарии будущих фильмов (за исключением последнего, экранизированного).

⠀⠀
Лиса и заяц

Возраст зайчатины Лиса умела определять только на вкус. Пока же зайчатина объявилась серым Зайцем и не моргая, стояла на её пути, Лиса лениво подумала: то ли молод, то ли моложав. Она только что объелась жирной уткой у деревенского пруда, и от вида еды её мутило.

«А все-таки надо ему понравиться Надо хотя бы прогнать его испуг, – подумала Лиса, – Впрок! Ведь я умна и живу не одним днем». Но жирная мстительная утка душила её изнутри. Лиса икнула и, свернув с тропы, потрусила в лес – отлежаться под кустом. А когда она обернулась, то увидела, что Заяц бежит за ней. Лиса метнулась на пригорок, но Заяц был уже там и смотрел на нее не мигая.

– Чего уставился? – рассердилась Лиса.

– Какая! – выдохнул Заяц.

– Какая? Ну какая – какая?!

– Красивая! – сказал Заяц.

– Чтоб заяц за лисой через пол-леса гнался! – вдруг закричала Лиса – А еще какая?

Заяц ответил не сразу и словно бы не ей:

– Когда огонь ест лес, он тоже яростно рыжий. И когда солнце смотрит тебе прямо в глаза, а ты на него – до слепоты.

Перебросив хвост слева направо, Лиса укутала в него кончик носа Она не понимала, зачем смотреть на солнце до слепоты. Разве затем только, чтоб окосеть?

– Ну вот что, – улыбнулась Лиса. – Давай-ка ты мне завтра про это поподробней расскажешь В это же время, на этом месте. Придешь?

– Приду, – честно сказал Заяц.

И Лиса побежала прочь – к Волку.

– А может ли быть, – закричала она еще от осины, – заяц хитрее лисы?

Волк, закапывавший остатки какой-то еды, на всякий случай придавил их задом.

– Белены, мать, объелась? Ясно, не может!

Немного успокоившись, Лиса побрела к своей норе, но тут же вернулась:

– А я – какая?

– Обыкновенная, – зевнул Волк и, спохватившись, добавил: – Хитрая. – И еще раз зевнул: – Самая хитрая.

«Это я и без тебя знаю», – подумала Лиса и ласково ему улыбнулась.

– Спокойной ночи, соседушка.

Весь следующий день Лиса ничего не ела и много гуляла, чтобы появился аппетит. За час до установленного срока она уже сидела на том самом пригорке – не таясь, не с подветренной стороны, в чем, собственно, и состояла хитрость.

– Чего это ты тут? – ухнула из дупла Сова.

– А Зайца жду, – улыбнулась Лиса.

– Ну да, ну да, – закивала Сова. – Вы ж вчера сговорились.

– Сговорились, – облизнулась Лиса, нежно глядя на рыжий закат. Она представила, как он сейчас выпрыгнет из травы – глупый-глупый, серый-серый – и начнет бормотать про закат, который лежит на земле распушенным хвостом… Нет, про её хвост, который лежит в траве, точно закат.

Но закат как-то быстро угас. Первые звезды уже роились вокруг луны, когда Сова опять ухнула из дупла:

– Так и не пришел, что ли?

Лиса молчала.

– Теперь уж спит, поди. Теперь одни мышеньки – шур-шур-шур – И, взмахнув крыльями, Сова полетела в ночь.

– А-а! – взвыла Лиса и заметалась по лесу, не зная, как унять голод и злость.

Мыши, и те попадались все какие-то хитрющие: ты к ней, а она в нору, ты нору копать, а она подземными ходами уже в другую перебежала. Так и заснула Лиса несолоно хлебавши. Упала под елью и слышит сквозь сон:

– Какая другая…

Глаз приоткрыла – Заяц над ней стоит, ветку еловую приподнял.

– Вся серебристая! Как лунная дорожка! Поляна течет сквозь нее рекой – не видно куда. Есть только этот мостик…

– Мостик при чем? – Лиса не выдержала и села – Ну при чем тут мостик?!

Заяц смутился и попятился. Вокруг его морды и ушей кружились ночные бабочки, словно он был костром или фонарем.

– От лунной дорожки трудно отвести взгляд, потому что ночью есть только она, а реки нет.

– Ты зачем меня разбудил? – спросила Лиса.

– Я не хотел, – вздохнул Заяц, но косого взгляда не отвел. – Ты сейчас как лунная дорожка, Когда её видишь, уже не страшно.

– Тебе не страшно? – оживилась Лиса. – Ну чего ты! Иди поближе.

Она на мгновение зажмурилась от удовольствия, а когда открыла глаза Зайца на поляне уже не было.

– Эй, где ты? Косой! Серый! Серенький!

Ей никто не ответил. Даже бабочки не осталось ни одной. Только звезды мельтешили вокруг луны. С верхней ветки на Лису насмешливо смотрела Сова.

– Что, мыши – ловились? – крикнула ей Лиса.

– А что зайцы? – ухнула Сова и мигнула желтым глазом.

Пришел день. Две сороки трещали, что Лиса, не иначе, подслеповата. Они так и вертелись у самого носа. Одну пришлось съесть – вторая угомонилась. Этот день принес еще и тучную утку, долгий сон, но теперь этого было уже мало.

Встретив у ручья Волка, Лиса дрогнувшим голосом сказала:

– Что-то от тебя зайчатиной пахнет.

– Да ну? – удивился Волк. – Я как на прошлой неделе овцу придавил – вот с тех пор…

– Клянись волчьей силой!

– Клянусь!

– Ты уж, пожалуйста, Зайца мне оставь. У меня с ним старые счеты. – И Лиса улыбнулась ласково: – Уважишь соседушку?

– Неужели не уважу, – обиделся Волк.

Заяц мог быть в дальнем лесу – за рекой. И весь день Лиса искала переправу, брод или хотя бы камушек, чтоб перебраться на другой берег. Но ничего этого не найдя, от реки она не ушла: стала ждать, чтобы сгустились сумерки. Дождалась – и смотрела на лунную дорожку, и сама не зная чему, улыбалась.

Вот и клен уже стал, точно Лиса, огненнорыжим. Небо же, наоборот, точно заячья шкурка, стало пушистым и серым.

«Хорошо, он не птица – не улетит», – глядя вслед диким уткам, рассуждала Лиса, когда вдруг его голос раздался поблизости, за спиной. Тихий-тихий, завороженный голос:

– Изумрудная!

«Это рыжий цвет отражает серое небо», – догадалась Лиса, боясь обернуться И лишь мягко перебросила слева направо свой хвост.

– Волоокая! – выдохнул Заяц.

«Какое непонятное и красивое слово!» – Она оглянулась, но Зайца нигде не было. Решив, что он робеет, Лиса раздвинула лапой кусты.

На камне она увидела огромную Жабу. Заяц застыл перед ней, не отводя косящих от восторга глаз:

– Самая-самая волоокая!

Раздувшись от удовольствия, Жаба прыснула в перепончатую ладошку.

У Лисы потемнело в глазах, колючий куст больно впился в бока. Толстая Жаба застряла сначала у нее во рту, а потом в глотке. Лиса каталась по земле, задыхаясь и давясь от отвращения. Ей казалось, что её душа вот вот расстанется с телом А это значило, что Заяц, все рассчитав и подстроив, опять перехитрил её!

Скатившись с пригорка к ручью, Лиса засунула в глотку две лапы и, вытащив эту волоокую гадину, забросила её подальше в камыши. Напившись воды, она упала в рыжую траву и тихонько, чтобы никто не слышал, заскулила.

Ближе к вечеру к ручью спустился Волк.

– А я Зайца видал, – сказал он и стал пить громкими глотками.

– Волоокая – это что такое? – хмуро спросила Лиса.

– Лупоглазая, по-нашему, – допивши, сказал Волк.

– Так она и вправду лупоглазая! Самая-самая лупоглазая, он так ей и сказал! – Лиса рассмеялась и вскочила.

– Он возле засохшего дуба. Смотри, уйдет! – сказал Волк.

Крупинки первого снега вдруг кольнули чуткий лисий нос.

«Однако как же я зиму-то перезимую – такая доверчивая?» – Лиса хотела было всхлипнуть, но передумала и ринулась к опушке.

Под засохшим дубом сидела жирная, чем-то довольная Зайчиха. Неузнаваемо белый Заяц стоял на высокой кочке и завороженно разглядывал собственные лапы.

– Какой белый! Какой пушистый!

– Совсем окосел. – сказала Лиса. – Сам с собой разговаривает.

– Быстрый-быетрый, легкий-легкий! – От избытка чувств Заяц подпрыгнул, перевернулся в воздухе и плюхнулся на кочку.

– Может, его бешеная собака укусила? – спросила Лиса Зайчиху.

– Первый снег, – вздохнула та.

Спрыгнув с кочки, Заяц пустился по кругу.

– Я – как ты, а ты – как я! – со смехом кричал он.

– А я – как кто? – вдруг закричала Лиса и бросилась за Зайцем.

Она должна была его вот-вот схватить.

– Ты – как костер на снегу, ты меня согреваешь! – Заяц припустил еще быстрей.

– Ну вылитый, вылитый костер! – закричала от дуба Зайчиха.

От неожиданности Лиса споткнулась и, зарывшись носом в колючий снег, поняла, что хочет умереть, потому что жить в мире, в котором зайцы хитрее лис, она не в силах. И значит, надо так и лежать не шевелясь, пока снег, голод и холод не накроют с головой.

И она лежала до тех пор, пока чьи-то быстрые лапы не разгребли нападавший на нее снег. Лиса открыла уставший глаз и увидела над собой Зайца Он был весь в белом, с тревожными черными глазами.

– Вот ты какой! – прошептала Лиса.

– Какой? – удивился Заяц.

– Красивый!

– Ты что? Я же косой!

– Тебе это идет. – сказала Лиса. – А сейчас уходи.

– Хорошо, – сказал Заяц и отпрыгнул. – Ты только, пожалуйста, не лежи под снегом долго.

– А почему? – крикнула ему вслед Лиса.

– Я тебе это завтра объясню. – Голос Зайца был слышен уже издалека, а сам он совсем не виден на белом снегу.

Выбравшись из сугроба, Лиса долго-долго разглядывала его мягкие и такие легкие следы, пока вдруг не решила, что Заяц опять её перехитрил.

– Съем! Съем! Съем! Вот сейчас догоню и съем! – закричала она на весь лес.

– Кого? Кого? Кого? – затрещали сороки.

– Зайца! Зайца! Зайца! – закричала Лиса.

– Ну же! Ну же! Ну же! – загалдели сороки.

Но Лиса не пошевелилась. Она лишь подумала с тоской, что этой зимы ей, конечно, не пережить, и зарыла свой чуткий нос в пушистый заячий след.

– Что-то он мне завтра хочет объяснить? – И, сама не зная чему, улыбнулась.

⠀⠀

⠀⠀
День рождения

Незнакомое крупное семечко уворачивалось от нее, совершая хитроумнейшие зигзаги. Сначала Курица металась за ним по двору, а потом, едва не расплющив хребет, вылезла из-под ворот и – растерялась, увидев широкую пыльную дорогу и низко летящего над ней Грача.

По тому, что Грач летел не ровно, а уже знакомыми Курице зигзагами, она вдруг все поняла и, вскрикнув «Мое! Не трожь!», – опрометью бросилась следом.

Будто печная труба, дорога дымилась белой пылью, и ничего-то в ней было не разглядеть, кроме Грача. За ним теперь и бежала Курица, кося вверх то левым, то правым глазом. Бежала молча, все пререкательства оставив на потом, бежала изо всех сил, но все равно больше и больше отставала.

– Чего это? Нечего! Не уступай, Ряба! – подбадривала она себя. – Из принципа, да, из принципа-цыпа-цыпа! – И в волнении заметалась, забила крыльями и совсем потерялась в разбушевавшейся пыли.

Вынув из-под крыла два небольших пестрых перышка, она пустила их по ветру и подумала «Ой, не к дождю ли?» Для верности вынула третье и, твердо решив: «Ой, к дождю!», – уставила вверх круглый желтый глаз. Дождя не было целое лето.

В белесом от пыли небе зигзагами летел Грач.

– Мое! – всполошилась Ряба, когда Грач на мгновение завис над степью и затем стремительно бросился вниз. – Мое-е! – кричала она и отталкивала лапами сухую, растрескавшуюся землю, но крылья теперь прижимала к бокам, боясь заблудиться в пыли.

– Несешься? – догнал её звонкий голос.

– Несусь, – оглянулась Ряба.

– И какова яйценоскость? – с лысой кочки спросила Мышь.

– Тьфу! – сухо сказала Ряба и побежала в степь – туда, куда упал Грач.

Мышь, не спросясь, увязалась следом.

– А с чего это ты в бегах? Или в суп тебя определили? Я и сама ведь была домовая. А потом вдруг чувствую: воли хочется, воли! Ты оглядись, это все ведь – мое!

– Мое! – закричала Ряба, увидев, как Грач разевает клюв.

От неожиданности Грач вздрогнул, а зернышко, оставшееся без присмотра, бросилось к земляной расшелине и юркнуло вниз.

– Выходи! – закричала Ряба, просунув в расщелину клюв. – Считаю до одного!

– С какой такой стати оно ваше? – наконец выдохнул Грач.

– И ведь себя поперек уже шире! Её на убой, не иначе, кормили. Я-то вижу! – пискнула Мышь.

– Пять, четыре, три, два, один! – И, выхватив из земли клюв, Ряба стала копать узловатыми быстрыми лапами.

Грач яростно ринулся ей навстречу, разрывая землю то клювом, то крыльями.

– Э-э-э! – тоненько взвизгнула Мышь. – Поле-то, между прочим, мое! – И, выпустив все коготки разом, ушла в землю по самые уши.

Туча вздыбленной ими пыли надолго закрыла солнце и небо. Когда же пыль немного рассеялась, Грач подозрительным взглядом ощупывал Курицу, Курица – Мышь, а та суетливо обнюхивала перекопанную землю.

– Надо же! Оно – там! – приложив к земле ухо, пискнула Мышь.

– Чем умирать без всякого толка там, не лучше ли здесь и с пользой? – дрогнувшим голосом выкрикнул Грач. – Мне завтра улетать!

– Молчит! – возмутилась Мышь. – Слышит и молчит!

– А ему-то что? Ему плевать на нас! – сказала Ряба, хмуро глядя в землю.

– И мне на него плевать Тьфу! – Грач попробовал плюнуть, но из этого ничего не вышло.

– Тьфу! – сухо выдохнула Ряба. – Вот черт!

– У самой дороги, – радостно вспомнила Мышь, – есть небольшая лужа Правда, она немного гнилая…

– Ему же хуже! Веди! – закричала Ряба.

– Лично я хочу одного, – уже на лету объявил Грач, – просто плюнуть ему в глаза.

– Да! Из принципа! – сквозь одышку кивала Ряба. – Вот из принципа-цыпа-цыпа! – И растерянно закружилась, едва не сбилась с пути, но до лужи все-таки добралась и следом за всеми хлебнула зеленоватой горькой водицы.

К перекопанному ими клочку земли Курица, Мышь и Грач неслись наперегонки И почти одновременно выплюнув припасенную воду, звонко выкрикнули:

– Тьфу!

– Тьфу! Пропади ты пропадом!

– Тьфу! – И от этого еше больше рассердившись, вновь отправились к придорожной луже.

Солнце смотрело им вслед усталым слипающимся глазом. И тут Курица вдруг спохватилась:

– Ох, ведь ужин-то, ужин дают! – И, ни с кем не простясь, понеслась по дороге.

– Плюнуть, что ли, еще разок? – сладко зевнула мышь и побрела к норе. – А, плевать! Плюну завтра.

– И за меня, пожалуйста, тоже! – пролетая над ней, крикнул Грач. Завтра он рассчитывал быть уже далеко.

Нежась в мягкой и влажной земле, семечко видело сон о дереве. Дерево звонко шумело высокой кроной и птичьими голосами. На земле в этот миг стало так же черно, как и под землей, как и в небе, в самой гуще которого были рассеяны звезды.

⠀⠀