Текст книги "«Химия и жизнь». Беллетристика. 1995-2004 (СИ)"

Автор книги: Роджер Джозеф Желязны

Соавторы: Кир Булычев,Генри Лайон Олди,авторов Коллектив,Святослав Логинов,Урсула Кребер Ле Гуин,Курт Воннегут-мл,Филип Киндред Дик,Леонид Каганов,Андрей Николаев,Николай Чадович
сообщить о нарушении

Текущая страница: 90 (всего у книги 105 страниц)

Как-то раз мне позвонил знакомый редактор. Оказалось, он растроган до глубины души. Как мне, наконец, удалось выяснить, причиной необычайного душевного состояния редактора стал мой последний рассказ, полученный им именно сегодня. Редактор что-то говорил про отрицание вековых литературных традиций и про смелый вызов, брошенный прямо в лицо «всем этим мумифицированным еще при жизни консерваторам». Еще несколько минут потребовалось, чтобы понять, в чем же, собственно, заключался этот вызов. Суть объяснений сводилась к тому, что весь рассказ представлял собой единственное предложение. Длиной чуть больше 32 тысяч слов… Наскоро попрощавшись с редактором и пообещав ему и впредь никак не стискивать себя тесными рамками традиционности, я сразу же принялся за поиски злополучного рассказа и, найдя его, собственными глазами убедился, что редактор говорил правду.

Раздумья не заняли много времени – уже вскоре я понял причину, подвигшую меня на создание столь странного творения: на моей клавиатуре сломалась клавиша, печатающая точку. На то, чтобы позвонить в компьютерный магазин и попросить, чтобы мне привезли новую клавиатуру, ушло пару минут. Еще пятнадцать заняли доставка и подключение. Первым делом я проверил, работает ли на новой клавиатуре точка. Точка пропечатывалась как нельзя лучше, поэтому я спокойно переключил телевизор на спортивный канал, а мои пальцы занялись творчеством. И только спустя несколько дней я заметил, что клавиша, которой соответствует точка, иногда западает и при однократном на нее нажатии печатает по три знака подряд. Поэтому несколько моих следующих романов преисполнились многозначительной недосказанностью…

⠀⠀

4

Как-то раз, исследуя внутренности холодильника в поисках очередной баночки пива (пить приходилось прямо из банки, через трубочку, чтобы руки оставались свободными), я нечаянно прищемил дверцей указательный палец левой руки. Палец сильно распух и в этот день больше не мог печатать. Результат: вечером мой принтер выплюнул на тридцать страниц текста меньше, чем обычно. Этот случай заставил меня сильно поволноваться.

Что будет, если что-нибудь случится с моими пальцами? Ведь именно они – единственный источник моего существования. И если честно, то не только моего.

Я стал лучше понимать пианистов и хирургов с их почти фанатичной заботой о пальцах. Я стал крайне осторожен при выполнении руками каких-либо действий, даже самых примитивных. Опасаясь возможной инфекции, я надел на руки перчатки, которые снимал разве только для того, чтобы заменить их на новую пару. Я застраховал свои пальцы сразу в нескольких страховых компаниях – именно в нескольких, поскольку опасался, что какая-нибудь из них может внезапно обанкротиться. В среднем получилось около миллиона долларов на каждый палец. На большие пальцы – чуть меньше: в конце концов, нажимать на пробел я смог бы и одним из них.

По ночам меня стали мучить кошмары. Например, я тщетно пытаюсь спастись бегством от группы преследующих меня молочайников. Они неизменно настигают меня, берут в кольцо, и их предводитель обращается ко мне голосом, от которого кровь стынет в жилах: «Так ты действительно считаешь, что какой-то жалкий Лурхв Вуавр может взять нас в плен?» А потом они извлекают из ножен крохотные ножички, причем я сразу понимаю, что единственное предназначение этих ножичков – отрезание пальцев…

Остаток ночи в таких случаях я проводил уже без сна. За компьютером. В искренней надежде на то, что как раз сейчас Лурхв Вуавр, повинуясь движению моих не знающих сомнений пальцев, подвергнет злобных тиарцев изощреннейшим пыткам…

Неудивительно, что за всеми этими волнениями я не сразу осознал причину какого-то смутного беспокойства. И в самом деле, разве стоит придавать особое значение тому факту, что пакет с письмами от фэнов, который мне раз в неделю доставляют с почты, стал на пару фунтов легче? Или тому, что чуть реже поступают приглашения поприсутствовать в качестве почетного гостя на каком-нибудь официальном мероприятии? Или, наконец, тому, что ни одно из моих произведений, написанных за последний год, не получило премии или награды. Вообще никакой!

Потом стало понятно, что это были только внешние проявления мрачной, разрушительной тенденции. Я заметил бы ее много раньше, если бы хоть иногда читал те творения, которые публиковались под моим именем. Увы, в течение последнего года у меня до этого руки не доходили. Надеюсь, вы меня понимаете?

Итак, подозревая неладное, я подошел к стеллажу с моими книгами (это был уже четвертый стеллаж, и заполнялся он с катастрофической скоростью) и заставил себя взять в руки мою последнюю, только накануне присланную из издательства, книгу. На суперобложке в ярких красках был изображен муравейник, из которого наполовину высовывалась бомба с горящим фитилем. У меня не возникло ни единого предположения, о чем эта книга. Ее название – «Блуждающий микроорнитобус» – свежих версий тоже не прибавило. Наугад раскрытая странице поразила меня в самое сердце такими строчками: «Стрела, пущенная его твердой рукой, пронзила бронежилет пришельца и поразила его прямо в верхнее сердце…»

И это написал я?!

Впрочем, чему здесь удивляться? Любой, даже самый гениальный автор в конце концов испишется, утратит яркую индивидуальность, если будет каждые три дня выдавать на-гора по новому роману. Разве не так? Вы знаете исключения? Увы! Подобно многим моим широко известным коллегам, я превратился в банальнейшего поставщика макулатуры.

⠀⠀

5

На долгое время я погрузился в глубокую депрессию. Звук нажимаемых клавиш казался мне попеременно то чересчур зловещим, то каким-то невыносимо скучным.

Но я все-таки еще не до конца сдался. В глубине души я лелеял надежду, что когда-нибудь вновь поверну стрелку часов в мою сторону. Я думал. Я много думал.

И вот однажды… Господи, какое забытое ощущение!

Возникла идея совершенно нового романа. Пока только идея, голый костяк повествования. Но по мере того, как день за днем он обрастал все новыми и новыми подробностями, я начал понимать, что ничего подобного еще не писал. Да что я! Господи, поправь меня, если я ошибаюсь!.. В общем, в этот миг я был вне себя от счастья!

Дело было за малым. Так, пустячок, небольшая проблемка. Я не мог заставить мои руки – мои пальцы! – подчиняться мне!

Нет, одну-две фразы я еще успевал напечатать сознательно. А потом мои быстрые пальцы уносились куда-то прочь, к своей невидимой цели, оставляя меня, охваченного бессильной злобой, далеко позади.

Чтобы решить эту проблему, не потребовалось много фантазии, а вот решимости потребовалось немало. «Как говорится, косяк клином вышибают!» – вспомнил я один из каламбуров мистера Зоза и на негнущихся ногах двинулся в сторону холодильника.

⠀⠀

6

Мистер Зоз приехал ко мне примерно через неделю, поздним вечером, обеспокоенный тем, что от меня так долго не поступало новых рукописей. И, увидев меня с: а) обеими загипсованными руками, б) двумя одинокими указательными пальцами, нелепо торчащими из гипса, и в) счастливым выражением лица, не меняя которого я сосредоточенно тыкал этими пальцами по клавиатуре, – впал в полную прострацию.

А потом он закатил мне грандиозный скандал, хотя сам прекрасно понимал, что от несчастного случая не застрахован никто. (Кстати, забегая несколько вперед, скажу, что страховку мне так и не выплатили, обвинив в сознательном членовредительстве. Ну что я им мог ответить?) С выражением почти священного ужаса на лице мистер Зоз кричал о том, что я сорву ему все контракты с издателями и что лучше бы я тогда сразу прищемил себе голову, раз уж все равно ничего полезного ею сделать не в состоянии. А я, почти не реагируя на его слова, думал про себя: «Господи, как же он постарел!..»

Когда он немного успокоился и обессиленно откинулся в кресле, я мягко объяснил ему, что он, пользуясь его же собственной терминологией, бросает камни не совсем в тот огород. И что не все так мрачно, как он пытается представить. В конце концов, врачи сказали, что гипс через месяц-два можно снять. (При слове «месяц» мистер Зоз молча всплеснул руками.) И что когда все эти неприятности закончатся, я вновь потрясу мир новым шедевром, причем таким, что, возможно, даже возникнет необходимость в пересмотре самого понятия «шедевр»… Мистер Зоз заверил меня, что искренне надеется именно на такое развитие событий, сел в машину (к моему удивлению, это оказалась всего-навсего ярко-красная «Ламборджини») и умчался в ночь…

А я наконец-то снова почувствовал себя настоящим творцом, а не просто механической приставкой для набора текстов.

⠀⠀

7

Я трудился над романом полгода. Вы только вслушайтесь – полгода! А когда закончил, сразу же позвонил литературному агенту и предложил ему, не мешкая, приехать ко мне. Он не заставил себя долго ждать, появился уже через час и заполнил собой мое лучшее кресло.

– Посмотрим, посмотрим, – с надеждой пробормотал мистер Зоз и взял в руки первый листок из большой стопки, которую я ему торжественно преподнес.

Ожидание неземного удовольствия – вот таким было выражение его лица. Впрочем, и моего тоже, наверное. Я радостно наблюдал за мистером Зозом, представляя по памяти, какой именно фрагмент романа он сейчас читает.

Но подробнее. Мистер Зоз начал чтение, еще не до конца стерев с лица свою обычную, с оттенком скепсиса, улыбку. На первых страницах он иногда прерывался, чтобы тактично напомнить мне, например, что слово «притензии» (как это выведено у меня) все-таки лучше писать через «е». Но потом замолчал и с головой погрузился в захватывающее повествование. Выражение легкого удивления на его лице постепенно уступало место самому настоящему изумлению.

А я наблюдал за ним и думал о том, что все мои усилия, все лишения, на которые я себя обрек, и все испытания, через которые прошел, – все это не зря. Да, именно так!.. Примерно на середине рукописи мистер Зоз, видимо едва сдерживая чувства, прервал чтение и долго смотрел мне в глаза. Молча. О, как я его понимал! Ведь он как раз добрался до кульминационного момента романа. Я и сам, когда писал эту сцену, не смог удержаться от слез… Но мистер Зоз справился с волнением. Страницы рукописи замелькали с возрастающей скоростью, хотя пальцы моего литературного агента мелко дрожали. Я мучительно пытался отогнать от себя всяческие ассоциации со «священным трепетом».

Нетерпение мистера Зоза легко объяснялось: ведь действие романа было закручено стремительной спиралью, и чем ближе к концу, тем сильнее. Поскорее узнать, чем все закончится! Его глаза уже скользили по строчкам рукописи со скоростью молний, а по лбу медленно скатывались бисеринки пота. Если бы он знал, какой неожиданный конец я приготовил для него! Решительный поворот сюжета на тысячу градусов!

И вот – все. Мистер Зоз издал сдавленный стон и отложил последний листок на неровную стопку прочитанной рукописи. Глаза его были выпучены.

– Но ведь это же… – начал он хриплым голосом, но не смог продолжить, закашлявшись.

Мне было хорошо понятно его состояние. Сам я тоже не сразу смог бы подобрать подходящий эпитет для своего творения.

«Господи, – подумал я, наливая ему воды, – а ведь это – мой литагент, у которого, кажется, уже выработался иммунитет к моему творчеству! Что же тогда станет с обычными читателями, когда они дочитают этот роман?» И мысленно еще раз поздравил себя с полной победой.

Мистер Зоз одним глотком осушил стакан и предпринял вторую попытку высказаться. На сей раз она ему удалась:

– Но ведь это же слово в слово твой «Апокалипсический удар», который мы уже издавали, и не помню когда! Э… примерно в сорок пятом томе собрания твоих избранных произведений. Он тогда еще не имел особого успеха… Только главного героя там звали как-то по-другому. Постой-ка, я сейчас вспомню…

⠀⠀

8

Ну вот и все.

Гипс мне давно сняли, и я снова с обреченностью каторжника сижу за своим столом и слушаю монотонное пощелкивание клавиш. Строчки, равномерно и непрерывно заполняющие экран, сливаются в одно большое пятно серого цвета. Это потому, что в глазах у меня стоят слезы.

И я даже не могу вытереть их, потому что моим пальцам некогда отвлекаться на подобные мелочи – ведь они как раз сейчас печатают этот рассказ.

А я все надеюсь, что, может быть, хотя бы в этот раз мой Слепой Бог с Десятью Пальцами посмотрит мне в глаза.

⠀⠀

⠀⠀
№ 3 ⠀⠀
Сергей Чекмаев

Девятое марта

Поздний автобус катил по заснеженному городу. Водитель торопился в парк и проскакивал пустующие остановки. Все-таки праздник – хочется попасть домой пораньше…

Получалось плохо. Хоть район и считается спальным, все равно на каждой остановке – группки веселых, явно подвыпивших людей: парни с бутылками пива, по одной в каждой руке, девчонки с охапками цветов. Смеются, возятся от избытка молодых сил, виснут друг на друге. Восьмое марта сегодня – чего не повеселиться?

В открывшиеся двери ввалилась теплая компания, человек десять. Рассаживаются по креслам, благо автобус полупустой. Не обошлось без возни и здесь: кто-то из парней норовит усадить к себе на колени сразу двух девчонок.

– Погоди! Да погоди же ты!

Девушки заняты. У одной из них в руке сотовый телефон – видимо, сегодняшний подарок. Аппарат сложный, кнопочек много, хочется во всех разобраться.

Не успели все наконец устроиться, как возник веселый, с подколками, спор. Решалась сложная проблема: как в латинской транскрипции писать русское «я» – «ja», «уа» или «ia»? Похоже, подружки добрались до SMS-функций и собираются теперь осчастливить кого-то письмецом-эсэмеской.

– Надо через этот, как его… ну, «игрек» – это как русское «у», короче…

– Тогда получится «и-a». Ты че, ты ослик, что ли?

– «И» с хвостиком ставь, я видела, так немцы пишут!

А парни хохочут:

– Без бутылки не разберешься!

Действительно, серьезная задачка. Эх, ребята, мне бы ваши проблемы!.. Я прижался лбом к холодному стеклу. Присыпанные снегом тротуары, необычно яркие, в разводах цветных кругов, фонари…

За моей спиной взрыв смеха: кто-то из парней рассказал разухабистый анекдот. Пошлый, на уровне армейского юмора. Не для женских ушей, но сегодня можно – сегодня все веселы и раскованны.

Кроме меня. Ведь завтра – девятое марта, и завтра я снова уйду. Пока еще не знаю, каким способом: судьба (если это, конечно, она) весьма изобретательна. В последний раз меня сбила невесть откуда взявшаяся на пустынном проселке «Волга». А до этого, два года назад, обошлось без посторонних: просто потемнело в глазах, мир крутанулся пару раз и… Инфаркт или кровоизлияние в мозг… А три или четыре раза назад, помнится, меня прикончили совсем уж экзотично: прямо под моими ногами взорвался газовый коллектор.

Впрочем, я могу и ошибаться. Ведь до конца разглядеть собственную смерть мне не удавалось ни разу. Как, наверное, никому в этом мире. Однако, появившись снова, я пытался отыскать в газетах и милицейских сводках сообщения о МОЕМ происшествии. Все зазря. И все-таки однажды выяснилась подробность, которую при иных обстоятельствах можно было бы назвать забавной. На второй раз у меня возникли смутные подозрения, а на третий они превратились в уверенность.

⠀⠀

Я помню все свои прежние жизни. Помнил и тогда.

Поначалу ничего необычного, всё как у других. Языковая школа, неудачная попытка поступить в институт, два года службы на Алтае, потом худучилище, полуголодная богемная жизнь, скитания по друзьям и женщинам-однодневкам и, наконец, первые заказы, мастерская. В столице тогда была мода на антикварную мебель, и мои акции поползли вверх. Ведь я, забыл сказать, – реставратор, столяр-краснодеревщик. Денежная профессия, если у тебя есть вкус и хорошие руки.

Так все и шло до марта 2002-го. Странный год, год-перевертыш, палиндром. Сейчас я, конечно, могу говорить, что чувствовал нечто необычайное, приближение странных событий. Нет, ничего я не чувствовал – жил, как жилось. Пока не умер в первый раз, на следующий день после женского дня, после трех огромных букетов, уютного застолья с французским белым «Шатод'Ор».

Когда я ожил, то вспомнил всё, до последней секунды. Вспомнил, как некто с быстрыми глазами вдруг вытащил из-за пояса серебристо-матовый пистолет. Со всех сторон набежали крепкие парни в камуфляже. Кто там выстрелил первым, было не разобрать: неожиданно по ушам ударило звонкими хлопками, в воздухе кисло пахнуло порохом, и тут же что-то горячее стукнуло меня в грудь. Боль и темнота…

Я все это помнил. Вспомнил потом, когда ожил, сразу же. И потом не раз искал ТО место, даже приходил на Петровку, пытался там что-то доказывать. Боюсь, меня сочли не совсем нормальным… Во второй раз я уже почти не удивлялся. Но, ожив, первым делом спустился в пахнущую штукатуркой сырость подземного перехода (места были мне незнакомы, лишь потом на вывеске ближайшего дома я прочел: «Нахимовский проспект») и купил в киоске газету. Число меня поразило: четырнадцатое мая 2001-го. Я долго пытался это осмыслить… Самое забавное, что все мои друзья, знакомые и другие контакты остались прежними – ну разве что чуть-чуть, самую малость, непохожими. А может, мне просто так казалось. И лето, и осень, и даже зима потом развивались уже по другому сценарию, но девятое марта, девятое марта 2002-го, я снова не пережил.

В третий раз я очнулся прямо посреди бульвара на Чистых прудах. На меня никто не обращал внимания, из чего я заключил, что не появился из воздуха, а уже был здесь: ну шел себе человек по каким-то делам, остановился на секунду, закружилась голова… Было заметно теплее, чем в прошлый раз. Солнце ощутимо пекло, легкий ветерок гнал по улицам тополиный пух. У станции метро продавец газет обмахивался своим товаром, на его лбу выступили крупные капельки пота.

– Сегодняшняя газета есть?

– Завтрашний «МК» есть! Десять рублей. Хотите?

Я хмыкнул про себя – тоже мне, продавец будущего! Порылся в карманах – как и в прошлый раз, деньги были.

«МК» оказался от седьмого июня. Наверное, я сильно переменился в лице, поскольку продавец спросил с тревогой:

– Что с вами? Типографский брак? Нет проблем, не волнуйтесь, я заменю! – Я не отвечал, и он продолжил: – А-а, вы первую страницу смотрите! Хреново, что наши проиграли, да?..

Постепенно я привык. Девятое марта – это край, конец пути. И – назад, в 2001-й, май или июнь. Самое, так сказать, раннее для меня пока – второе мая, а позднее – девятнадцатое июня, когда я очнулся посреди какого-то пустыря в Алтуфьево. Так и крутит меня какой-то сплошной круговорот, и не видно ему конца и края.

Но я привык. Да, поначалу было страшно жить эти месяцы, жить как все, ничем не выделяться, но постоянно помнить, что очень скоро ты умрешь, умрешь, и все закрутится по новой. Я даже сходил в церковь, хотя не могу сказать, что когда-либо считал себя верующим. Священник выслушал меня молча, ничего не сказал, лишь осенил крестным знамением. А когда я почти крикнул: «Скажите, батюшка, что мне делать?!», он ответил тихо-тихо, словно самому себе: «Ищи, сыне, да обрящешь…» Я потом смотрел: это из Библии.

⠀⠀

Автобус тормознул на перекрестке. Водитель, скорее всего со скуки, включил запись. Вкрадчивый голос сквозь шипение и треск принялся увещевать: «Не забывайте оплачивать свой проезд и сохраняйте билет до конца… Безбилетным считается пассажир, не оплативший проезд до следующей…» Мои молодые попутчики встретили эту маленькую речь взрывом смеха и едких замечаний. Автобус тронулся. А я вспомнил, как проявился в последний раз.

Тогда я очнулся в салоне троллейбуса и еще не совсем пришел в себя, как неожиданно над головой вот так же зашипело: «Следующая остановка – метро Щелковская, автовокзал, конечная». Меня вынесло наружу монолитом разгоряченных тел, и уже без какого-либо интереса, скорее по привычке, я купил газету. Двадцать третье мая. Нормально! Традиция…

Этот сегодняшний автобус мне надоел. Хватит, до конца моего вечного восьмого марта остается совсем немного.

Я поднялся и прошел в конец салона. Наконец остановка – двери с треском распахнулись. Прогрохотав по ступеням толстенными подошвами своих «гриндеров», я соскочил на снег, а перед тем чуть не столкнулся в дверях с быковатым типом в модной кожанке с мехом. На остановке пусто, только какая-то одинокая фигурка прячется на лавке в самой глубине. Может, бомж – отсюда, почти в темноте, не разглядишь. Да и Бог с ним.

Но что-то удержало меня. Впрочем, не «что-то», а этот скорчившийся человечек на лавке. Сделав вид, что хочу прочесть объявление, косо прилепленное на стойку остановки, я подобрался поближе.

Бог мой, девушка! Голова опущена, длинные волосы падают на лицо, не по сезону тоненькое пальтишко… Она обхватила руками плечи, которые то и дело вздрагивают. От холода? Да нет, кажется, она плачет.

Теперь я уже не мог просто так уйти, хотя настроение у меня было – ну в самый раз для петли.

– Разве можно плакать в такой день? Сегодня же твой праздник!

Она подняла на меня глаза. Несмотря на скудное освещение, я поразился, какие они у нее необычные. Глубокие, темные, словно (да будь проклята моя тяга к плоским цитатам!) два бездонных омута. И в уголках – прозрачные слезинки.

Что-то она прошептала, я толком не расслышал. Кажется: «Тебе бы так!» Эх, усмехнулся я про себя, знала бы ты… И присел перед ней на корточки:

– Слушай, не бойся. Я не маньяк и не искатель острых ощущений. Просто увидел человека, которому плохо, и решил помочь. Если я не ко времени или ты сейчас никого не хочешь видеть – скажи, я исчезну. Тем более что мне это… уже совсем просто. Но, по-моему, тебе нужно что-то сказать. Разве нет?

Она долго молчала, и мне показалось, что это означает одно: проваливай! Ладно. Но стоило мне пошевелиться, как возник тихий голос:

– Погоди.

И снова молчание. Чтобы хоть чем-то заполнить паузу, я спросил:

– Тебя как зовут-то?

– Мария.

– Красивое имя.

Ну полный идиот! Еще бы сказал – редкое. Что делать: видно, язык у меня подвешен не так, как надо.

– А сокращенно как? Мэри?

– Нет, – всхлипнула она, опять ошеломив меня глубиной взгляда, – Маша.

– А я – Джо.

Маша, Маша! Она даже плакать перестала. Подняла на меня покрасневшие глаза, удивленно переспросила:

– Джо?

– Ну, так меня зовут друзья. Я привык.

– A-а, ладно…

Не объяснять же ей в самом деле, что мои родители нарекли меня Иосифом. В детстве еще ничего было – Еська или Иська, никаких ассоциаций, а вот в школе, да и в учебке кроме как Сталиным и не звали. В крайнем случае – дядей Джо.

И тут Маша улыбнулась. Еле приметно, уголками губ. Никогда не думал, что лишь упоминание моего имени способно высушить чьи-то слезы.

Странно. Вот сейчас, когда в полутьме возникла ее еле приметная улыбка, мне показалось, что я где-то уже видел лицо этой девушки. Нет, определенно!

А потом она коротко рассмеялась. И тут же смутилась:

– Не обращай внимания, э… Джо. У меня, наверно, истерика – то плачу, то смеюсь. Просто вдруг вспомнила анекдот. Помнишь, про неуловимого Джо?

Я улыбнулся. Конечно! «По прерии скакал неуловимый ковбой Джо. Неуловимый – не потому, что неуловимый, а потому, что никому не нужный».

Стало легче. Мало-помалу мы разговорились. Точнее, говорила она, а я больше молчал, изредка кивая, в основном невпопад, потому что ее глаза прямо-таки гипнотизировали меня.

Оказалось, Маша была художницей. Поначалу, как и обычно, рисовала только для себя, потом пару раз участвовала в выставках молодых талантов. Ее приметили, потихоньку пошли заказы на промышленный дизайн, а иногда какой-нибудь нувориш заказывал портретик любимой собачки. Жить было на что. Только не с кем. Родители умерли, еще когда Маша училась в Строгановке, а старшая сестра вышла замуж и теперь навещала изредка.

В общем, одна. Богемная тусовка богата на случайные связи, искать в ней что-то большее бесполезно, по себе знаю. Но Маша верила. Вот вроде бы нашелся тот самый, настоящий, на кого можно положиться в любой момент, и вдруг – всё прахом. И наверное, как она считала, по ее вине: из-за устаревших взглядов и всяческих неистребимых комплексов.

Последний такой случай – именно сегодня: тот самый быкообразный тип, с которым я столкнулся в дверях автобуса. Он покатал Машу на своей машине, сводил в дешевый полуподвальный ресторанчик, после чего решил, что на пару часов в постели заработал. Оставил машину на стоянке (поскольку выпил, а гаишники в праздники всегда лютуют) и довез Машу на автобусе до дома. Стал напрашиваться в гости и даже не скрывал для чего. Получив отказ («Нет, не сегодня, нам надо получше узнать друг друга»), бык вскипел и, обозвав Машу фригидной сукой, бросил ее одну на этой остановке…

Мы проговорили уже больше часа. И тут до меня дошло:

– Ты замерзла?

– Очень, – честно призналась она. И затем удивленно добавила: – Но пока ты не спросил, я этого и не замечала.

– Давай я тебя провожу.

– Да мне недалеко.

– Не спорь. Дрожишь вся. Вот что, – я снял куртку, накинул Маше на плечи, – пойдем!

⠀⠀

Подъезд оказался на удивление чистым. Только на двери лифта кто-то старательно вывел черным маркером: «Offspring». Надпись была с ошибкой.

Маша протянула мне куртку, зябко поежилась:

– Спасибо, Джо.

– Не за что.

Надо было, конечно, напроситься в гости на чашечку кофе, скрасить этот вечер ей, да и себе тоже, если быть честным, но… Я молчал.

– Ну… – Похоже, она тоже не знала, что говорить. – Пока.

– Пока, – ответил я грустно.

Маша как-то неуверенно кивнула, повернулась, и каблуки ее изящных лакированных сапожек застучали по ступеням. Я не мог оторвать взгляда от ее стройных ног и машинально считал ступени: раз, два, три… Всего их оказалась семь. Поднявшись на лестничную площадку, Маша зазвенела ключами. Оказывается она жила на первом этаже.

Я продолжал стоять на месте и смотрел снизу вверх. Какое-то мимолетное ощущение… Ну, да! Вроде бы я уже видел ее вот так – снизу вверх. Видел. Когда и где, не помню… точнее, не могу заставить себя вспомнить. Но видел! Ну же, Джо!

Наверное, она почувствовала мой взгляд. Обернулась.

– Ну, так и будешь стоять там? Тогда уж поднимайся.

Я взлетел по ступеням. Маша все никак не могла справиться с замком – теперь было заметно, что она сильно дрожит. Замерзла-таки! В подтверждение этому она вдруг чихнула, запоздало прикрыв рот ладонью.

– Простудилась, – резюмировал я и протянул руку к ключам. – Дай я попробую.

Она передала мне ключи и снова чихнула. В общем, понял я, совсем расклеилась.

Квартирка у Маши была небольшая, но уютная. Небольшая прихожая, сплошь заставленная какими-то резными фигурками, этюдниками и большими потертыми тубусами. Фигурки занимали почти все пространство на трех высоченных этажерках, тубусы и этюдники были составлены у архаичной деревянной вешалки, искусно сработанной под мореный дуб.

Маша то и дело шмыгала носом, а когда я, помогая ей снять пальто, случайно коснулся ее ладони, стало понятно: дело плохо.

– Маш, да у тебя температура! – Я потрогал ее лоб (печка!). – Ну-ка, садись!

Она покорно уселась на видавший виды колченогий табурет, а я, встав на колени, расстегнул липучки на ее сапогах. Она дернулась, хотела было спрятать одну ногу за другую:

– Джо, ну что ты, в самом деле? Я и сама могу.

– Можешь, конечно, можешь, – ворчал я, возясь с непослушными сапожками, которые никак не хотели сниматься. – Вот выздоровеешь и сразу сможешь.

Маша больше не пыталась сопротивляться, лишь изредка хлюпала носом.

Потом мы прошли в ее комнату, оказавшуюся единственной. Не комната, а настоящая студия, таинственная богемная нора, заставленная мольбертами. Два больших, под потолок, окна, завешаны плотными, едва пропускающими свет шторами с гардинами (вот она, плата за первый этаж). Но полоска света из прихожей ровной дорожкой ложится на пол, выхватывая из полутьмы пушистый ковер; похоже, хозяйка, любит расхаживать по дому босиком. Стены увешаны незаконченными, полузаконченными и едва начатыми эскизами, старыми фотографиями. В одном из углов комнаты – карта Московской области, испещренная странными пометками. Над ней скалится африканская маска.

Маша снова чихнула. Уложить бы ее, уложить, согреть. Только куда? Кровати нигде не видно. В центре – свободное пространство, только косолапо расставил подпорки большой мольберт.

– Где же ты спишь? – Но едва сказал это, как заметил у дальней стены узкий диван, накрытый темным пледом. – А, понял!

Наконец я уложил ее и, укутав этим пледом, подоткнул его края под ее тело. Словно в детстве… Она следила за моими действиями из-за полуопущенных век. Встретившись со мной взглядом, несмело улыбнулась. И уже в который раз я оказался заворожен странной, мерцающей глубиной ее глаз.

– Лежи, девочка, согревайся! – улыбнулся ей в ответ. – Сейчас мы перебьем всех твоих микробов могучими лекарствами. Только в аптеку сбегаю. Скажи, где тут у вас эта аптека, я ведь тут… впервые.

– Не надо. На кухне, в шкафу…

Маленькая кухонька больше походила на декорацию к спектаклю о декадансе семидесятых. Центр интеллигентских посиделок. Раковина прижата вплотную к кухонному шкафу, даже скорее шкафчику, плита – к холодильнику, тот в свою очередь – к миниатюрному столику. Над раковиной – сушилка, из глубин которой я извлек трогательную чашку с нарисованным на ней грустным медвежонком. На шее у него – бантик, а в руках плакат с надписью: «I’m blue without you». Неискушенный в английском усмотрел бы в ней некоторую игривость с намеком на нетрадиционную сексуальную ориентацию. Ну еще бы! Дословный перевод: «Я голубею без тебя». Хотя по-русски мы бы сказали так: «Я без тебя скучаю».

Ну ладно, вот и искомая синяя коробочка. Я наполнил водой электрический чайник «Мулинекс» зализанных форм, щелкнул тумблером. Он тут же зажег красный глазок и угрожающе зашумел. Пока это чудовище закипало, я разорвал пакетик, высыпал в чашку порошок. Секунду подумал, потом высыпал и второй.

Когда я принес в комнату исходящую паром чашку, Маша, казалось, спала.

– Проснись! «Скорая помощь» прибыла.

Она открыла глаза, приподнялась на локте, приняла из моих рук питье. Я смотрел, как она пьет маленькими глотками, дует на кипяток, вытянув губы трубочкой.

– По мне, так лучше чаю с малиной, – сказал я. – Не верю я во все эти таблетки и быстрорастворимые аспирины. Одно лечишь, другое калечишь.

Маша сделала еще глоток.

– Фу-у, горячо!.. Ты говоришь, прямо как моя сестра Лизка. У нее муж – священник, отец Захарий. Тоже всем этим средствам не доверяет. Дескать, от лукавого. Его послушать, так лучше чая с малиной, ведра с горчицей да хорошей бани – и нет ничего. И Лизка вслед за ним…

Маша говорила, а я смотрел на нее и улыбался.

– Джо, у меня к тебе еще одна просьба, – сказала она.

– Да хоть сто!

– Там в секретере, внизу, слева – маленький ящичек. В нем всякая мелочевка. Поищи градусник…