Текст книги "«Химия и жизнь». Беллетристика. 1995-2004 (СИ)"

Автор книги: Роджер Джозеф Желязны

Соавторы: Кир Булычев,Генри Лайон Олди,авторов Коллектив,Святослав Логинов,Урсула Кребер Ле Гуин,Курт Воннегут-мл,Филип Киндред Дик,Леонид Каганов,Андрей Николаев,Николай Чадович
сообщить о нарушении

Текущая страница: 63 (всего у книги 105 страниц)

⠀⠀
№ 11 ⠀⠀
Генри Лайон Олди

Кино до гроба

 
Выройте мне могилу, длинную и узкую,
Гроб мне крепкий сделайте, чистый и уютный…
 

Из спиричуэлс

⠀⠀

От редакции

Семь-восемь лет назад, когда начали публиковаться произведения Генри Лайона Олди, личность писателя вызывала самые разнообразные толки – от подробных биографических сведений типа: англичанин, сын миссионера, с детства вместе с отцом кочевал по экзотическим странам – до авторитетного утверждения, что никакого Олди на самом деле нет, а эта фамилия – юношеский псевдоним знаменитого Роберта Желязны. Это, повторим, было прежде, а сегодня уже никто не сомневается в том, что писатель-фантаст, автор нескольких известных романов и повестей, лауреат литературных премий Генри Лайон Олди действительно существует. И не в каком-нибудь английском городе, а в российском – Харькове, и не в одном лице, а сразу в двух. Потому что на самом деле Генри Лайон Олди – это Дмитрий Громов и Олег Ладыженский.

Между прочим. Дмитрий Громов – «наш человек»: с отличием окончил факультет технологии неорганических веществ Харьковского политеха и, покуда не ушел в литературу, работал инженером-химиком. А вот Олег Ладыженский – режиссер харьковского театра-студии «Пеликан».

Чего только не случается на свете, правда? Повстречались химик и режиссер, и получился писатель-фантаст. Фантастика да и только!

⠀⠀

Младший инспектор 4-го отделения полиции Джаффар Харири вышел из кабинета шефа изрядно побледневшим, а волосы его стояли дыбом. Этот факт, принимая во внимание природную смуглость лица Джаффара и жесткую курчавость его волос, настолько изумил секретаршу Пэгги, что она на двадцать две секунды прекратила макияж левого глаза и вопросительно взглянула на инспектора уже накрашенным правым. В ответ Джаффар выразительно потряс кулаком, в котором была зажата тонкая папка, и не менее выразительно изобразил бы процедуру употребления данной папки, если бы…

Если бы суть дела не заключалась в следующем.

В павильоне киностудии «Триллер филм инкорпорейтед» был убит ассистент оператора Джейк Грейв. Его обнаружил заявившийся на студию налоговый инспектор. В задний проход Грейва был вбит деревянный колышек примерно пятнадцати дюймов длиной, дерево мягкое, волокнистое, предположительно липа или осина. Поскольку убийство произошло во время съемок сериала «Любовницы графа Дракулы», убийце нельзя было отказать в чувстве юмора. Правда, несколько своеобразном… Впрочем, и труп тоже проявил чувство юмора: после того как провели осмотр места происшествия, замеры и фотографирование, он исчез. Шефу 4-го отделения юмор был чужд, и именно поэтому он передал дело младшему инспектору Джаффару Харири.

Свернув за вторым городским кладбищем, Джаффар подъехал к воротам киностудии. Левее чугунных створок торчала покосившаяся будка. Предположив в ней наличие сторожа, вахтера или кого-то еще из крупных представителей мелкой власти, инспектор вылез из машины и направился к этому чуду архитектуры.

– Инспектор Харири, – представился Джаффар черному окошечку. Мне необходимо видеть директора студии.

В недрах будки нечленораздельно булькнуло.

– Мне нужен директор, – настойчивее повторил Джаффар.

– Этот упырь? Этот кровосос? Мистер, наверное, большой шутник? – Из дырки показалась всклокоченная борода и половина заплывшего глаза.

Джаффар отскочил от будки метра на два, но сразу же взял себя в руки.

– А кого, э-э-э… кого, собственно, вы имеете в виду? – как можно деликатнее спросил он, пытаясь незаметно застегнуть наплечную кобуру.

– Как кого? – Недра будки родили вторую половину глаза и часть щеки цвета бордо. – Директора я имею в виду, вы же его спрашивали! Где ж это, мистер, видано, чтобы старый Том – и не мог хлебнуть глоточек на этом чертовом посту? Какими такими инструкциями, во имя Люцифера и иже с ним…

Ржавые ворота заскрипели и стали раздвигаться. Джаффар поправил пиджак и зашагал к проходу. Дальнейшая беседа с пьяницей-сторожем не имела смысла. Но тут из будки донеслось:

– Эй, мистер! Пистолет-то, пистолет подберите! Чего ему перед входом валяться?

«Вымерли они там, что ли?» – раздраженно думал инспектор, топчась перед матовыми дверьми холла и в тринадцатый раз вдавливая до упора кнопку звонка.

– И кому это не спится в такую рань? – наконец послышался изнутри сонный женский голос.

Джаффар с удивлением посмотрел на часы. Они показывали 17.28. Дверь распахнулась, и в ней соблазнительно вырисовалась блондинка с почти голливудскими формами. Она мило и непосредственно терла заспанные глаза.

– Младший инспектор Джаффар Харири. Мне нужен директор.

– Так он, наверное, еще спит!

– Спит? А когда же он, простите, работает? Ночью?

– Естественно. Специфика жанра. Вы что, не в курсе, какие мы снимаем фильмы?

– В курсе. Вурдалаки всякие, упыри, колдуны.

– Колдуны не у нас. Это на «Двадцатый век Фокс»… Ладно, идемте, я вас провожу.

Они долго шли по полутемным анфиладам. Инспектор быстро привык к завываниям и леденящим душу стонам (раза два между ними вклинивался звонкий мальчишеский голос, повторявший одну и ту же идиотскую фразу: «Дядя Роберт, укуси воробышка!») и теперь с любопытством глядел на плакаты, украшавшие стены. С них скалились клыкастые парни в смокингах и истекали кармином томные брюнетки. Нередко плакаты сопровождались двусмысленными надписями вроде: «Полнокровная жизнь – жизнь вдвойне», «Упырь упыря не укусит зря», «От доски и до доски» и тому подобное.

Размышления Джаффара о своеобразии здешних традиций и юмора прервала его очаровательная спутница: «Вы пока в баре посидите, ладно, а я на минуточку. Мне очень надо. Очень!» Последнее «очень» она протянула крайне соблазнительно, обнажив при этом пару блестящих белых клычков. Видимо, инспектор не сумел скрыть своих чувств, потому что девушка звонко рассмеялась и, сунув пальчики в рот, одним движением сдернула накладную челюсть.

Проклиная разыгравшиеся нервы и свою работу, Джаффар вошел в бар. В углу крохотного помещения, погруженного в красноватый полумрак, трое сотрудников пили томатный сок из высоких бокалов. За стойкой дремал толстый опухший бармен с лицом постинфарктного цвета. Дальний столик оккупировала активно целовавшаяся парочка.

Ожидая, Джаффар заказал себе «Кровавую Мери» (сказалось влияние обстановки) и подсел к компании сотрудников киностудии.

– Привет, ребята! – Инспектор решил сразу наладить с ними контакт. – Ну и обстановочка у вас тут!

– Нормальная обстановка, рабочая, – мрачно ответил один из выпивавших.

– Ну да, рабочая. Я и говорю. Настолько рабочая, что какой-то шутник берет осиновый кол и…

Сидевших за столом будто передернуло.

– Не трави душу, парень, и так тошно! – откликнулся тот, кто сидел ближе к Джаффару. – А Грейв… Какой мужик был! Кровь с молоком! – При этих словах он мечтательно зачмокал и затем чуть не подавился своим пойлом.

Джаффар поспешно встал и направился к выходу из бара. Проходя мимо влюбленных, он услышал страстный шепот: «Билл, не надо… Я же сказала: после свадьбы! Тогда – сколько хочешь!» – И, оттолкнув возбужденного Билла, пышная девица принялась вытирать с шеи и открытой части бюста ярко-красную помаду. Билл уныло сопел.

«Гомик, – подумал инспектор, – губы красит… Хотя зачем ему тогда женщина? И тем более свадьба? Бред какой-то…»

В поисках своей исчезнувшей провожатой Джаффар долго бродил по коридорам, не встретив ни одной души. Только из дверей с надписью: «Звукооператорская», откуда раздавались бульканье и хрипловатые вздохи, вывалился пожилой тощий негр с бритой головой, напевающий на мотив известного спиричуэлса:

Nobody knows where’s ту grave.

Nobody’ll knows where it is…^[82] 82
  И никто не узнает, где моя могила, Не узнает никто, где она… (англ.)


[Закрыть]

Увидев инспектора, негр поперхнулся, сбившись на хроматические вариации, закашлялся, отчего лицо его пошло пятнами, и поспешно скрылся за ближайшим углом.

Дальнейшие поиски привели Джаффара к пустой гримерной, затем к просмотровому залу, затем к неработающему туалету и в конце концов к трем зубоврачебным кабинетам. На последнем из них висела сделанная от руки табличка: «Взявшего комплект надфилей просим вернуть Гаррисону. Администрация».

Пнув ногой очередную дверь, инспектор потерял равновесие, вылетел во внутренний двор студии и больно ушиб колено о каменное надгробие, на котором парочка юных греховодников пыталась заниматься любовью.

– Простите, – смущенно отвернулся Харири.

– Ничего, ничего, – отозвался слева от него выбирающийся из-под надгробия покойник.

И двор стал быстро наполняться синюшными мертвецами с кривыми обломанными челюстями, а из могил потянулись изможденные руки, судорожно хватая наэлектризованный воздух; обнаженная парочка с воплем попыталась было смыться, но над ними уже зависли поношенные саваны…

– Стоп! Стоп! Что это за идиот в кадре? Уберите! Кто так кричит! Кто так кусается?! Всех к Диснею отправлю!.. Джонни, следующий дубль!

Идиотом в кадре оказался инспектор Джаффар Харири. Его отвел в сторону симпатичный моложавый упырь, до того куривший у «мигалки». Джаффар с перепугу не нашел ничего лучшего, как тупо ляпнуть своему спасителю:

– Скажите, а зачем вам… ну, три стоматологических кабинета? И это только на первом этаже!

– А вы можете работать, когда у вас болят зубы? – осведомился собеседник. – Я, например, не могу.

Инспектор поспешил покинуть съемочную площадку, но на полпути споткнулся о собачью будку, из которой доносились странные звуки. Джаффар заглянул внутрь.

В углу затравленно скулил, дрожа от страха, лохматый пес, а по краю алюминиевой миски с едой нагло расхаживал толстый воробей; временами он хрипло чирикал и клевал лежавшее в миске мясо, кося при этом на инспектора хищным зеленым глазом…

«…Вампир Джейк проснулся как обычно, с первым криком совы, в шесть часов вечера. Откинув крышку гроба, он запустил в будильник подушкой, еще немного полежал, потом поднялся и отправился чистить зубы. После этой процедуры он достал из холодильника банку консервированной крови, отхлебнул, поморщился, добавил туда джина с тоником и уже с удовольствием допил остальное… Некоторые считали Джейка гурманом, другие – извращенцем.

У подъезда опять околачивался вурдалак Фред, который немедленно стал клянчить у Джейка двадцать монет до получки (почему именно двадцать – не знал никто, в том числе и сам Фред). Отделавшись от него трешкой, Джейк помчался на работу.

Шеф был опять не в духе, и Джейк выскочил из его кабинета, подгоняемый яростным воплем: «Сто колов тебе в задницу!» Что такое кол в задницу, Джейк уже успел испытать: полгода назад он получил строгий выговор с занесением в личное тело.

Остальная рабочая ночь прошла ничуть не лучше, и потому ничего удивительного не было в том, что Джейк возвратился домой, проклиная все на том и на этом свете. В подъезд склепа он ввалился в сопровождении мертвецки пьяного Фреда, клявшегося ему в любви до гроба, – и увидел это.

Омерзительное бледно-розовое существо с полуразложившимися губами и сосискообразными пальцами без малейших признаков когтей шагнуло к Джейку из-за внешней стороны склепа. В детстве мама нередко пугала Джейка людьми, подростком он обожал страшные истории, но такое!

Этого Джейк вынести не смог. Он выхватил из-за пояса осиновый кол и всадил его себе в сердце.

Следственная комиссия констатировала самоубийство на почве депрессии; показания пьяного Фреда были выброшены секретарем: все твердо знали, что это – мистика и людей не бывает…»

Джаффар немного поразмыслил над найденным обрывком сценария, сунул его в карман и присел прямо на пол. Откуда-то снизу до него доносились отголоски семейной сцены.

– Опять пару схлопотал! – пророкотал солидный сердитый бас.

– Не пару, а кол! – огрызнулся мальчишеский дискант. Далее послышался чей-то возглас, звук падения крупного тела и шлепок, сопровождаемый хныканьем.

– Чему тебя только в школе учат? – произнес женский голос. – Сколько раз тебе говорить, что это неприличное слово… Ну кто теперь будет папу откачивать?

И тут Харири осенило. С криком «Эврика!» он понесся по коридору.

Директор оказался обаятельным мужчиной средних лет, улыбку которого не портили даже плотно сжатые губы. Джаффар нахально уселся в кресло, представился и затем попросил разрешения начать. А начало было таким.

– В один прекрасный день… простите, в одну прекрасную ночь в пыльных закоулках филиала заурядной киностудии появился вампир. То ли ему осточертели родные кладбищенские кипарисы, то ли в нем проснулась неодолимая тяга к искусству, но, так или иначе, в результате блужданий бедного упыря назавтра обнаружился труп случайно встреченного им продюсера с традиционным следом клыков под ухом. Этот труп остался в одном из переходов киностудии. Весь день несчастный вампир не находил себе места, а в шесть часов вечера помчался в тот самый переход. Там его поджидал восставший из гроба продюсер. Так, дальше… После недолгого обсуждения вариантов нового сценария они разошлись по съемочным площадкам. На следующую ночь к ним присоединилась местная примадонна, которую не портили даже удлинившиеся зубки, и оператор. Через две недели студия «Триллер филм инкорпорейтед» приступила к съемкам… Дальше… Гримироваться теперь приходилось не перед кинопробами, а после – например, если кто-нибудь хотел сходить на дискотеку. Проблема массовок решилась сама собой: кладбище-то прямо за углом, и толпы статистов в белых саванах лазили прямо через забор. Впрочем, немногие сохранившиеся на студии люди, особенно вечно пьяный сторож, кусать которого было просто противно, отнеслись к сложившейся ситуации философски. Кое-кто даже добровольно соглашался на укус – правда, только после свадьбы… В общем, смешанный коллектив студии с энтузиазмом взялся за дело. Первая же лента «Вампир во время чумы» добавила шесть нулей к банковскому счету, а сериал «Кровь с молоком»…

– Достаточно, мистер Харири! – Директор снова улыбнулся, на этот раз обнажив тридцать восемь зубов, не считая четырех рабочих резцов. – Я думаю, вы ограничитесь этим. Уважаю ваш интеллект, а также вашу фантазию, но надеюсь, такой доклад все-таки не поступит в прокуратуру округа, которая не обладает умственными способностями, равными вашим. Вы меня понимаете? В противном случае я гарантирую вам со своей стороны весьма крупные неприятности. Не стоит лезть в бутылку, мистер Харири.

– Почему? – недоуменно спросил Джаффар Муххамад Ибрагим Аль-Харири бену-Зияд, стремительно уменьшаясь в размерах и прыгая в стоявшую на столе пустую бутылку из-под джина. Звякнула завинчивающаяся пробка, бутылка вылетела в окно, сделала круг и взяла курс на Саудовскую Аравию.

⠀⠀

⠀⠀
1999

⠀⠀
№ 3 ⠀⠀
Владимир Мордкович

Яриката

 
Дрова сосновые
так весело пылают…
Тепло любимой…
Я горюю у колодца.
Ведь тут была сосна…
 

Тадаси Мацуи

Ну, этот случай как раз для нас: ложный сустав на большой берцовой кости, причем осложненный остеомиелитом, да еще золотистый стафилококк в выделениях, что, как известно, весьма многозначительно, и при обычном хирургическом лечении прогноз неутешителен. Как же это ее так угораздило? Ага, сбита грузовиком чуть более года тому назад, в Москве, при переходе улицы, на углу Севастопольского и Балаклавского проспектов. Сложный перелом бедра, сотрясение мозга»… Через двадцать минут доставлена в 64-ю городскую больницу (оперативно, однако!), операция, наложение титанового эндопротеза… не прижился… а далее – как у всех таких бедолаг: смена клиники, повторная операция, еще более неудачная, инфекцию внесли – словом, одно к одному…

История болезни была толстой, хотя совсем новенькой, от нее остро пахло канцелярским клеем. Фамилия, имя и отчество больной – Нателла Юрьевна Игнатенко – были небрежно вписаны синей шариковой ручкой. Еще некоторое время я сидел, уставившись на серовато-желтый картонный переплет истории болезни, зачем-то понюхал обложку и, наконец решившись, переключил монитор на приемный покой.

Вот и больная. Уже на каталке, до горла укрыта простыней. Сама маленькая, но даже под простыней видно, какая ширококостная. Крепышка, до сорока лет ничем не болела. Лицо решительное, губы сжаты, подбородок вперед. И как это некоторые умудряются выставлять подбородок вперед даже лежа на спине? У меня бы наверняка так не вышло. Сейчас медсестры Леночка и Вера подкатят ее к операционной, и тут по распорядку должен буду появиться я, тоже весь в белом, произнести стандартную речь: «Клиника Переливания приветствует вас, наш персонал как одна семья сделает все возможное для вашего выздоровления» – и погрузить больную на стол… Пора выходить. Я вздохнул и пошел к лифту для персонала.

Девочки действовали строго по распорядку. Как только я показался в дверях операционной, каталка подъехала ко мне, и Леночка уже нацелилась развернуть ее так, чтобы больная могла меня видеть. Поскольку больных возят вперед головой, а не ногами, упаси Боже, то с каталки можно увидеть в основном наш белоснежный потолок и еще небольшое пространство непосредственно около ног. Но я остановил медсестру жестом и вполголоса распорядился: «Эту больную давайте сразу на стол».

Леночка удивилась, оценивающе уставилась на меня бойкими серыми глазками и наморщила носик. Она сомневалась. И правильно, что сомневалась. Конечно, это против распорядка: дежурный врач должен произнести стандартную речь, лично проводить пациента к операционному столу, проследить за правильным положением тела и замкнуть заслонки. С другой стороны, ссориться со мною Леночке, в общем, некстати. Я хоть и не свободный мужчина, но с женою расстался два года назад и никаких отношений с ней не поддерживаю, уехал из Москвы сюда, в поселок Полуденный Кондас Пермской области, место живописное, но весьма отдаленное. Короче, Леночка имеет все основания считать меня женихом.

А женихи у нас в Полуденном Кондасе – редкость. Операторы и техники не в счет, конечно, – это же сплошь японцы… а что, может, и разведусь с Лидой? Ох, вряд ли, вряд ли, духу не хватит, разве что ее мамочка подыщет подходящего, «более достойного» мужа для своей дочери. Так что признайся сам себе, что находишься в руках своей тещи, хоть и уехал за полторы тысячи километров. Да что там уехал! – она тебя, считай, и выслала: «Так будет лучше и для Лиды, и для тебя, для всех».

Впрочем, я отвлекся от нашей Леночки. Надо бы что-то сделать для нее. И я сделал лицо «я-сегодня-смертельно-устал-только-на-Леночку-вся-надежда» – и она тут же все поняла, умница.

– Хорошо, Михаил Владимирович, только заслонки… я же не умею.

– Разумеется, разумеется, – сказал я и поспешил к столу.

Собственно, это он только называется столом, а сам походит больше на бутафорскую русскую печь – такой же громоздкий, белый, с пастью загрузочного люка впереди. И приспособление для переноса больного с каталки на сей стол, точнее, внутрь стола до смешного похоже на ту самую сказочную лопату, на которую Баба-Яга Иванушку сажала.

Итак, Леночка подкатила больную, головой вперед, естественно, я одним движением замкнул захваты стола на поддоне, на котором лежала больная, нажал кнопку LOAD, и стол, низко урча сервомоторами, начал втягивать в себя больную. Всё – в данный момент медсестрам положено немедленно покинуть операционную. Леночка посмотрела на меня как-то особо, сквозь ресницы, что, видимо, должно было отметить некий новый уровень наших отношений, и отправилась вон. Я улыбнулся ей, но поздно. Глупая же, должно быть, у меня вышла улыбочка. Да, раньше таких сомнений в эффекте собственной улыбки за мной не водилось. Раньше – это в по-за-той жизни, до моей злосчастной женитьбы. По крайней мере, до того субботнего утра, когда Лида сказала мне: «Миша, ты так странно улыбаешься спросонья. Знаешь, мама говорит, что у тебя глупый вид по утрам». Стоп, сейчас-то у меня точно был глупый вид: ведь надо еще успеть подхватить простыню.

Наконец поддон въехал внутрь, я повернул заслонку, загорелись зеленые лампочки, означающие, что больная фиксирована, и я поспешил из операционной в пультовую, на свое место.

Сегодня на дежурстве операторы Накаяма и Камбэ. Накаяма-сан – высокий, величественный, с массивными седыми бровями на всегда суровом, с желваками, лице, увенчанном седым ежиком. Камбэ-сан, напротив, маленький и упитанный, с круглой живой мордочкой, с маленькой лысинкой на макушке, вечно сам собою довольный. Эти двое, собственно, и управляют установкой, местный персонал до пульта не допускают. Один только я имею право хотя бы находиться в этой комнате. Мне оказано доверие, я отобран из сотен кандидатов. Хотя мои обязанности особой квалификации не требуют. Сказать по правде, не требуют никакой квалификации. В моем распоряжении – одна-единственная кнопка, но и ее даже я нажимаю не по своей инициативе, а по распоряжению многоуважаемого Накаямы-сэнсэя.

Вот еще несколько секунд, и он, я знаю заранее, развернется на своем вращающемся кресле и, почти не двигая лицевыми мускулами, бесстрастно скажет: «Еку декимасита. Михаиру-сан, онэгаи си мае» – мол, давай, теперь твоя очередь действовать. Вообще-то буквально эту фразу скорее следует переводить так: «Вот и хорошо. Уважаемый Михаил, теперь вы окажите божескую милость». Но это все равно что переводить русское слово «спасибо» как «спаси тебя Бог».

Разговорный японский плюс русский медицинский диплом – сочетание редкое, спасибо папе-физику, который девять лет проработал инженером в японском ядерном центре в Цукубе, а я тем временем учился в японской школе. Оно, это сочетание, и определило мой успех в конкурсе на замещение должности дежурного врача в Клинике переливания в Полуденном Кондасе.

Наша клиника – единственная за пределами Японии. До нас было еще три: в Париже, Мехико и Гейнсвилле, штат Флорида. Их пришлось закрыть из соображений безопасности и местной политики. Хуже всего пришлось во Флориде, где активисты «Объединенного движения защиты жизни и против абортов» застрелили дежурного врача и двух операторов «для предотвращения и в возмездие тысяч убийств страждущих и нерожденных». Наша клиника потому и построена в Полуденном Кондасе, в ста километрах вверх по Каме от Перми, да еще и на другом берегу. Все сто километров – леса. Зимой к нам можно добраться только вертолетом, летом еще водный путь открыт, да лишь подплывете вы к пятидесятиметровому глинистому обрыву, вверх по которому ведет хлипкая деревянная витая лесенка, так и ахнете. В общем, устроителям массовых беспорядков здесь не развернуться. Да и «Движение защиты жизни» в нашей стране не популярно, разве что в Питере имеет кое-каких сторонников. Короче говоря, глушь у нас. Зато и красота же, особенно безветренным летним деньком. Приляжешь, бывало, над обрывом в малинничке, тайга на том берегу километров на пятьдесят просматривается. Ленивая Кама лежит внизу, наш красно-золотистый обрыв и белоснежная башня клиники в ней отражаются, а с верхнего плеса потихоньку выдвигается очередной плот с Тюлькинского сплавного рейда. И неясно, где и что жужжит – то ли вон тот крохотный катер, то ли стрекоза в малиннике, то ли просто в ухе.

Итак, доставляют нам больных из Перми на вертолетах, причем привозят и увозят по одному, конфиденциальность соблюдается. Делаем здоровыми людей, страдающих злокачественными опухолями, неизлечимыми пороками сердца, ложными суставами. Список недлинный, но впечатляющий. Конечно, можно было бы и от насморка избавлять, но кодекс операторов, так называемая Яриката, строг, он включает только неизлечимые болезни, приносящие невыносимые страдания или угрожающие быстрой смертью. После долгой процедуры, включающей тщательное обследование в одном из разбросанных по всему миру опорных пунктов, у больного наконец берут мазок, нотариально оформляют согласие на Переливание и назначают день операции. Затем, на основе одной из клеток мазка, за два примерно месяца, выращивают клон-форму – абсолютную копию больного, только здоровую и безмозглую. В том смысле безмозглую, что при ускоренном клонировании развитие центральной нервной системы блокируется. Имеем как бы полуживого однояйцевого близнеца. Но без всякого там рака или тем более ложного сустава. Остается провести операцию Переливания. За этим больные являются в клинику лично.

Вот как раз сейчас, в черной полости операционного стола, в сильном магнитом поле, слой за слоем, с микронными интервалами, снимается картина распределения плотности состояний протонов в клетках больного. Все нервные процессы сводятся к изменениям электронной плотности на границах клеток – вот прибор и прощупывает электромагнитным излучением объем тела, отмечая группы атомов водорода, ядра которых, протоны, резонируют на определенной частоте, отвечающей соответствующему электронному окружению. В точно таком же столе в соседней комнате лежит клон-форма, и в нее путем обратного протонного магнитного резонанса синхронно переливается жизнь, а при считывании головного мозга – само сознание.

За всем этим технологическим процессом и наблюдают операторы Накаяма и Камбэ. Как только компьютер подтвердит, что переливание прошло успешно, настанет моя очередь Я нажму свою кнопку и уничтожу больное тело высоковольтным разрядом. Этого требуют высокие принципы Кодекса операторов Ярикаты. «Члены семьи ждут возвращения своего родственника в здоровом состоянии. Это и должно произойти. Больше ничего не должно происходить. Для этого вы, Михаиру-сан, должны выполнить свой долг, следовать Ярикате, как предусмотрено в соглашении между нашими странами о статусе Клиники переливания, где все операции выполняются японским персоналом, но последний долг следует исполнить врачу – соотечественнику больного», – как будто вновь я слышу слова Накаямы-сана на собеседовании год назад.

Вот я и тычу пальцем в кнопочку, иногда три или четыре раза в день. Работенка довольно нудная. Надо сказать, что в самой Японии такая должность не предусмотрена. В клиниках переливания в Токио, Осаке и Окаяме больному сообщают об успешном переливании, поздравляют и предлагают стаканчик синоми – напитка смерти, который с полным сознанием правильно исполняемого долга больной и выпивает. Жизнь продолжается! А вот европейцы, американцы и прочие, оказывается, не в состоянии правильно осознать свой этический долг и следовать Ярикате, что японцев, кстати, безмерно удивляет…

Что-то они зашушукались там. Камбэ-сан тычет пальцем в табло, доказывает что-то Накаяме. Накаяма наконец повернулся ко мне, с выражением досады на обычно бесстрастном лице, во всяком случае в уголках рта залегли многозначительные складочки.

– Сбой в прохождении подтверждения, – сказал он. – Техники на линии говорят, что придется подождать не менее двадцати минут, пока они прозвонят все коммуникации.

– Пациентка за это время свихнется почти гарантированно! – взволнованно отреагировал я. – Этот проклятый нимб должен уже подползать к подбородку.

Нимб – так мы называем отвлекающее устройство, которое создает светящийся диск, медленно ползущий от пяток пациента в направлении головы. При подготовке больных им объясняют основы Переливания и протонного магнитного резонанса, это неукоснительный принцип Ярикаты. Ясно, они понимают, что, как только приборы отсканируют головной мозг, больному телу настанет конец, и с этого момента сознание продолжится в бывшей клон-форме. Нимб движется на самом деле гораздо медленнее настоящего фронта сканирования. Процесс уже закончен, а больной все еще видит свечение где-то на уровне пояса и чувствует себя в безопасности – мол, еще есть время. Раньше, до изобретения нимбов, бывали случаи, когда пациенты-европейцы сходили с ума от страха неминуемой мгновенной смерти – и Переливание сводилось фактически к вселению свихнувшегося разума в здоровую клон-форму. В результате получалось так, что больного успешно излечили, скажем, от саркомы, но ценою безнадежного безумия.

– Не вижу предмета для спора, – ехидно поставил меня на место Камбэ. – Согласно инструкции вам следует немедленно снять пациента со стола и ждать сигнала о готовности в операционной.

Что же, он совершенно прав. Не говоря более ни слова, я направился к лифту и через две минуты был у стола.

Поддон выкатился из магнита, и больная неуверенно сползла с него, меня пока не видя. Лицо ее было бледно, следы решительности совершенно исчезли, губы нелепо дрожали.

Но вот ее глаза остановились на мне, она пискнула и попыталась прикрыться руками, но не смогла: ведь ей приходилось опираться хотя бы одной рукой о стол, потому что, имея ногу с ложным суставом, не только стоять нельзя, но и опираться-то на нее больно. Кое-как совладав с губами, она прохрипела:

– Как?.. Какого черта? Как ты попал сюда? – Она постепенно овладевала своим голосом. – Что за издевательство!

Я быстро накинул на нее синий стандартный халат и предложил успокоительного.

– Я ваш врач, уважаемая Нателла Юрьевна, – произнес я. – Меня зовут Михаил Владимирович. – В ответ на это она гневно сверкнула на меня глазами и промычала что-то неодобрительное, не отрываясь от стакана. – Успокойтесь, пожалуйста, не надо сердиться и кричать. Произошла небольшая техническая заминка. Через несколько минут систему наладят, и мы сделаем повторное сканирование.

Нателла Юрьевна торопливо допила, икнула и непонимающе воспроизвела:

– Повторное сканирование… Повторное – что?

– Повторное сканирование. Ваша клон-форма в полном порядке, просто нужно повторить процедуру еще раз.

– Ну нет, больше в этот железный ящик я не полезу! Я и так чуть не умерла там. Ни за что! – говорила она уже без истерики, решительность явно вернулась к ней. – Вы все обманывали меня, я не представляла, что это так страшно! – И затем ее лицо исказила гримаса внезапного понимания: – Так это нарочно?

Тут запищал сигнал внутренней связи. Я поднял трубку. Это был Накаяма-сан.

– Михаиру-сан, прошу вас немедленно пройти в пультовую, – сказал он.

Тем временем пришедшая в себя больная явно намеревалась развить начатую тему.

– Сядьте пока в кресло, отдохните, – приказал я разгневанной пациентке и быстро покинул операционную, не дав сказать ей более ни слова.

Явно надвигались какие-то новые неприятности.

Накаяма-сан был краток. Оказывается, неполадка произошла непосредственно в пультовой при приеме подтверждения о переливании. Само же переливание прошло успешно, клон-форма в сознании, медсестры Леночка и Вера проводят ее первичную санитарную обработку, успокаивают. Через десять минут дежурный врач, то есть я, должен прибыть во вторую операционную, чтобы официально приветствовать выздоровевшую и проводить ее к выходу.

Оба оператора уставились на меня. От меня ждали решения, и быстро. Я попытался собраться, но вместо солидных и осмысленных слов вдруг выдавил из себя: