Текст книги "«Химия и жизнь». Беллетристика. 1995-2004 (СИ)"

Автор книги: Роджер Джозеф Желязны

Соавторы: Кир Булычев,Генри Лайон Олди,авторов Коллектив,Святослав Логинов,Урсула Кребер Ле Гуин,Курт Воннегут-мл,Филип Киндред Дик,Леонид Каганов,Андрей Николаев,Николай Чадович
сообщить о нарушении

Текущая страница: 103 (всего у книги 105 страниц)

⠀⠀
№ 8 ⠀⠀
Владислав Русанов

Жизнь за царя

Свет не включали, поскольку опасались, что их заметит бдительная охрана. Тусклая лампа аварийного освещения бросала багровые блики на лица двух неспешно прощающихся мужчин. Пожилой взъерошенный бородач в лабораторном халате нервно перебирал пальцами свои старомодные очки.

– Я вас, Алеша, еще раз предупреждаю – не зарывайтесь. Грамоту передайте – и назад. Вы у меня последний аспирант.

– Ну что вы, Иван Осипович! – Белозубая улыбка, казалось, озарила мрачную шлюзовую камеру. – Я как-никак мастер спорта, чемпион области. На эспадронах мне в Москве равных нет.

– Так то на эспадронах! – вздохнул пожилой бородач и зачем-то провел рукавом по блестящим полосам кирасы Алексея.

– Нормально, не переживайте, Иван Осипович.

– Как же мне не переживать! На вас, Алеша, последняя надежда.

– Все сделаю, как положено.

– Вы уж постарайтесь, голубчик. Ведь наша уловка должна сработать наконец! Но… – тут Иван Осипович взмахнул пухлым кулаком, – силой-то нельзя. – Он ссутулился и будто сразу постарел лет на десять.

– Так я пойду? – Аспирант тронул профессора за рукав. – Пора уже.

– Да, конечно, – засуетился профессор и разблокировал шлюз камеры темпорального переноса. – Уж простите, Алеша, коня вам дать не могу: в камеру он влезет – туда хоть танк запихай, а вот как его в институт через вахту?

– Да не переживайте, Иван Осипович, совру что-нибудь.

– Соврите, соврите, обязательно соврите им. Только б вышло.

– Все будет хорошо.

Алексей улыбнулся, одернул васильковый кунтуш, накинутый поверх кирасы. Профессор вздохнул и перекрестил аспиранта. Справа налево, по-православному.

Толстая дверь камеры медленно закрылась, наглухо, герметично. Защелкали многочисленные блокировки. Иван Осипович (куда девалась его растерянная неловкость?) вихрем подскочил к пульту управления. Кнопки отозвались сдержанным попискиванием. По узкой полосе индикаторного дисплея побежали цифры: один, шесть, один, три. Секунду-другую экран внешнего обзора оставался черным, как сама ночь, но вдруг на нем появились острые пестрины ряби. Динамики зашипели, подлаживаясь под уровень записи передающего микрофона. Пошло изображение.

Ночь. Метель.

⠀⠀

Крупные хлопья наискось летели по экрану, создавая впечатление помех. Но помех не было.

Заснеженные ветви деревьев плавно покачивались в такт шагам пробирающегося через сугробы человека.

«Вмонтировать видеокамеру в шапку – мысль, конечно, хорошая, – подумал профессор. – Вот только лица Алешкиного не видать».

Не было видно, впрочем, и других частей тела. Лишь раз в поле зрения камеры мелькнули огромные пальцы: аспирант толи поправил шапку, то ли отмахнулся от низкой ветки.

Вскоре среди деревьев и кустов забрезжили отсветы кострищ. Потом послышалась речь, явно изобилующая шипящими. Да, часовые не дремали.

– Кто то есть? – донеслось из-за ближайшей ели.

– Гонец! От гетмана Жолкевского! – немедленно отозвался Алексей.

– Стой на месте, пан. Сейчас я пану ротмистру доложу!

Долго ждать не пришлось. Двое драгун с заметенными снегом оплечьями проводили гонца к предводителю отряда.

Рослый воин, подергивая длинный ус, шагнул навстречу и пристально глянул в лицо пришельца:

– Поздорову тебе, пан. Я – Михал Гродзинский, герба Молотило. А это – пан Януш Галозский, герба Черный Пес, моя правая рука, – Рядом с Гродзинским поддерживал заметно припухшую щеку маленький шляхтич в ярко-алом кунтуше, – Как тебя, пан, величать? Что-то не встречались мы раньше. С добрыми ли вестями?

– Зовусь я Лешко Коцек, герба Рысь, буду из Люблинской шляхты. А добрые ли вести, пан Михал, того мне не ведомо. То тебе решать. – И Алексей, почтительно склонившись, протянул наместнику свернутую и запечатанную белым воском грамоту.

– Э, брат посол, – отмахнулся тот. – Я это дело не сильно люблю. Учили отцы-монахи, учили, ан, видать, без толку… Пану Янушу. Он у нас грамотей.

Галозский принял грамоту, сломал печать и, повернувшись к костру, впился глазами в строки. Пока он читал, Гродзинский поинтересовался:

– Что ж ты пеше, пан Лешек? Или коня в лесу бросил?

– Бросил, пан Михал, как Бог свят, бросил. Он теперь только волкам и сгодится. Сильно гнал я за вами, вот конь и не выдержал.

– Что ж нам теперь с тобой, пан, делать? Свободных коней в отряде нету.

Алексей пожал плечами:

– Да уж как-нибудь.

В этот миг Галозский смял грамоту и гаркнул такое ругательство, аж елки лапами затрясли.

– Что ты, что ты, пан Януш? – удивленно вскинул брови Гродзинский. – Бога не гневи!

– Измена! – крикнул Януш и в сердцах швырнул бумажный комок на снег. – Черная ложь и всей Речи Посполитой damnum^[95] 95
  damnum – ущерб (лат.)


[Закрыть]!

– Да что там?

– Здесь сказано, что Михаил Романов в Ипатьевском монастыре укрылся, alias^[96] 96
  alias – то есть (лат.)


[Закрыть] нет его в поместье. А нам приказано немедленно recedere^[97] 97
  recedere – отступить (лат.)


[Закрыть] к войскам пана гетмана!

– Быть того не может! Ты ж меня убеждал, что Романов в городе, так?

– Убеждал, убеждаю и под присягой на том стоять буду! Имею argumentem^[98] 98
  argumentem – довод, доказательство (лат.)


[Закрыть]! – опять закричал Галозский. – А в грамоте этой брехня! Брехня и измена!

Тут Алексей пришурился:

– Ты что, пан Януш, слову гетмана не веришь?

– Я слову гетмана верю. Я разным всяким ночным находникам не верю!

– Выходит, я письмо поддельное привез? – грозно вопросил Алексей, на что тут же попытался вмешаться наместник:

– Тише, тише, пан Лешек, никто тебя не винит.

Но было уже поздно.

– Я его виню, пан Михал, я! – срывая голос выкрикнул Галозский. – Он брешет! Ante omnia^[99] 99
  ante omnia — прежде всего (лат.)


[Закрыть] брешет, что он – посол Жолкевского. И про коня брешет! Пусть скажет, откуда такой шустрый вылез? За сколько сребреников продался?

– Ах, я брешу, достопочтенный пан? – Глаза посланца Алексея опасно потемнели, рука опустилась вниз, к рукоятке сабли.

– Брешешь!

– То, naн, canis^[100] 100
  canis – собака (лат.)


[Закрыть] брешет, кою ты на герб налепил.

– У мой собаки зубы не твоему коту облезлому чета! – И пан Януш неуловимым движение обнажил клинок…

Далеко-далеко, за много лет и верст отсюда, пожилой профессор схватился за голову: «Предупреждал ведь! Что-то теперь будет?»

Если бы Алексей мог слышать учителя, то сказал бы ему: «Простите, Иван Осипович, но я узнал Галозского. Его флюсную рожу!.. Третья международная конференция аспирантов и молодых ученых в Кракове. Там он на фуршете за два стола от меня стоял, рядом с фээсбэшниками. Подающий надежды аспирант. Или агент. Вот потому и Женя с Пашей не вернулись».

Но объясниться с учителем не было ни времени, ни возможностей. Поэтому последний аспирант сделал то, что посчитал должным, – оголил саблю.

– Сейчас выясним, пан задира, кто тут брешет, а кто за правду радеет!

– Тише, тише, Панове! – попытался урезонить их наместник. – Что ж вы, право, сцепились, KaKfelis et canis^[101] 101
  felis etcanis – кошка и собака (лат.)


[Закрыть].

Но Галозский не унимался:

– Нельзя никак! Он не только измену замыслил, но и честь мою шляхетскую затронул, герб опорочив! Если за первое я еще согласен арестовать негодяя и судом судить, то за личное insulta^[102] 102
  insulta – оскорбление (лат.)


[Закрыть] рубиться насмерть буду!

Алексей не дрогнул:

– Consentior^[103] 103
  consentior – согласен (лат.)


[Закрыть] я, пан, с тобой сразиться. Чтоб неповадно было прочим меня в брехне уличать!

– Так становись, пан!

– Libenter^[104] 104
  libenter – охотно (лат.)


[Закрыть], пан! Кольчуги, кирасы, жупаны на снег! Грудь на грудь!

– Вот это по-рыцарски! – прищелкнул языком Гродзинский. Он уже понял: забияк не унять.

Почти весь отряд сбежался поглядеть на поединок Галозского с заезжим шляхтичем. Пана Януша уважали как славного рубаку и ссориться с ним побаивались. Алексей быстро разделся до нательного белья, а шапку повесил на куст, поэтому картина предстоящего боя была перед не находящим себе места профессором как на ладони.

– Ну, начнем, пан? – Януш несколько раз взмахнул саблей, рассекая стылый воздух.

– Не хочешь помолиться? – отвечал гонец, заводя левую руку за спину.

– Отец Небесный меня и таким примет за мои дела. А вот ты без покаяния сдохнешь.

Клинки встретились, осторожно столкнулись, отпрянули. Снова столкнулись. Цок. Цок-цок.

Противники оказались достойны друг друга и кружили на вытоптанной между кострами площадке. Цок-цок. Цок-цок-цок.

Алексей ускорил темп, чередуя серии ударов на верхний и нижний уровни. Януш отступал, отводя сыплющиеся на него выпады. Цок-цок-цок. Цок…

– А! Пся крев! – Галозский схватился за плечо. Застиранный рукав рубахи тотчас пропитался кровью.

– Гербовой вспомнил, пан? – позволил себе усмехнуться московский аспирант. – Сейчас скулить будешь.

– Лайно кошачье! – Януш нанес удар такой силы, что отбросил саблю противника назад. Теперь уж не было места тонкой игре клинков – каждый взмах грозил смертью.

Гнусно пискнул зуммер факса. Потом зашуршала, выползая из его утробы, бумага…

Галозский закрутил Алексея вокруг себя, и они вылетели за пределы вытоптанного круга, сразу увязнув в снегу…

Иван Осипович протянул руку и, не глядя, оторвал листок рядом с перфорацией. Впился глазами в текст…

Измаранный кровью Галозский, припав на одно колено, прижимал горсть снега к ране. Алексей лежал ничком в парующей на морозе черной луже…

«И этот! Прости, Алеша! Я вас на смерть послал, теперь мой черед!»

Что-то бормоча в бороду, профессор вытащил из шкафчика драный овчинный армяк, напялил его, приладил облезлый треух, затем, нагнувшись, намотал онучи.

«До встречи, Панове!»

Быстро пробарабанил пальцами по клавиатуре и шагнул в шлюз установленной на автоматический режим темпоральной камеры. Установка негромко загудела, по приборной доске гуськом пробежали цветные огоньки.

Наступила тишина. Аварийка освещала опустевшее кресло, безжизненный пульт и черный прямоугольник стола, на котором розовым пятном выделялась смятая бумага. Там, на этой криво оторванной ленте факса, черными жучками-шашелями значились буквы: «Срочно вызываем заведующего московской лабораторией исследования времени в Варшаву для дачи показаний по случаю антигосударственного применения вверенного оборудования».

А поверх этих строк – размашистая надпись красным маркером: «Пошли на хрен!» И подпись: «И. О. Сусанин».

⠀⠀

⠀⠀
№ 10 ⠀⠀
Максим Ситников

Башня

Когда спрашивали, почему я стал астронавтом, то мой ответ всегда был таким: «Меня позвал внутренний голос, или зов Вселенной». Правда, с детства я мечтал быть врачом и космос не вызывал у меня никаких эмоций, но когда мне исполнилось пятнадцать лет, я услышал зов Вселенной.

– Оставь все земное на земле и иди в космос, – звал голос. Он был хрипловат, надтреснут и походил на старческий.

– Но я не люблю космос. Хочу стать врачом и лечить людей.

– Зато космос любит тебя и хочет тебя. Иди же!..

Первое время я слышал голос только по ночам, во сне, но вскоре он явно осмелел, окреп и стал убеждать меня даже днем. И чем больше я сопротивлялся, тем настойчивее. Странно же я выглядел в глазах окружающих, когда ни с того ни сего вдруг начинал с кем-то отчаянно спорить!

Потом, уже в период учебы в медицинском колледже, голос не давал мне сосредоточиться, постоянно что-то нашептывая о космосе. Дальше – хуже: после того как я, уже на практике, прописал больной вместо транквилизатора лошадиную дозу спирта, меня отчислили за преступную халатность.

А голос не унимался. Он по-прежнему надтреснуто вещал, да так, что по ночам мне стали сниться восхитительные сны про космос. Воображение разгоралось, захватывало дух. Голос открывал мне такие тайны, что вскоре я стал, думается, одним из лучших знатоков космоса, хотя ни разу, пусть в качестве пассажира, не побывал даже на орбитальном корабле.

Поэтому не стоит и говорить о том, что после позорного изгнания из медицинского колледжа меня «на ура» приняли в самую престижную Школу астронавтов на отделение дальних полетов. Как я там учился? Это нельзя назвать учебой в прямом смысле слова: я просто слушал наставления голоса, который щедро передавал мне знания о космосе, а если и возникала некая учебная проблема, то всегда было к кому обратиться – к голосу.

И вот результат: блестяще сдав выпускные экзамены, я получил диплом с отличием и звание капитана высшего класса. Меня хотели назначить на самую престижную и весьма перспективную дипломатическую трассу Земля – Проктор-Гэмбл, но голос велел мне отклонить это предложение. Что я и сделал, хотя и терялся в догадках – почему.

Каков же был мой ужас, когда голос наконец сообщил мне, куда я должен лететь. Колония-303. А это – двадцать лет туда и двадцать лет обратно, пожизненное заключение в летающем гробу!.. Я протестовал, умолял пощадить меня хотя бы ради моей старушки бабушки, но голос оставался непреклонен.

Вот наш очередной диалог:

– Ты должен лететь в Колонию-303!

– Но ведь это же самоубийство!

– Все наоборот. Прозябание на Земле – вот смерть, а космос дает жизнь…

Мой наставник по Школе астронавтов явно опешил, когда узнал о решении своего лучшего выпускника. А вот компания, которой до того никак не удавалось найти человека на эту вакансию, моментально оформила все документы, и я отправился в путь с грузом для Колонии-303.

⠀⠀

Как описать череду однообразных дней, настолько неразличимых между собой, что я потерял счет суткам? Это было похоже на бесконечный временной туннель, в самом конце которого мерцала тусклая звездочка – Колония-303.

Но самым ужасным оказалось то, что вскоре после моего старта голос замолчал. Чудовищно! Ну как тут не почувствовать себя идиотом! Разве я по своей воле полетел бы на эту трижды проклятую Колонию-303? Да ни за что на свете! Больше всего я хотел бы остаться на Земле и лечить людей. Но этот подлый голос заманил меня в космос. Зачем? Чтобы посмеяться надо мной?

Голос вновь заговорил со мной на полпути между Землей и Колонией-303. Я обрадовался и испугался одновременно. Потому что он вдруг потребовал изменить курс корабля.

– Но ведь ты сам послал меня на Колонию! – возмутился я.

– Да, но лишь для того, чтобы ты привык к одиночеству и величию космоса. Твоя жизнь будет посвящена более высокой миссии, чем доставка груза на Колонию-303.

– И куда я должен теперь лететь?

– Никуда. Планета перед тобой…

Я совершил посадку на эту, вдруг вынырнувшую из небытия, планету. И сразу – чудо: зеленая долина, окруженная зубцами гор, вся в ярком свете солнца, а поодаль, минутах в десяти ходьбы от моего корабля, – каменная башня с круглым зарешеченным оконцем и дверью, окованной металлом.

Пока я шел к башне, длинная тень от нее переместилась на соседнюю гору. Всего же гор было двадцать четыре, и это напомнило мне старинные солнечные часы, которые я видел еще на Земле.

Дверь в башню вросла в грунт на две ступени. Похоже, этой башне не менее двухсот лет, подумалось мне. Если бы я знал, как ошибся!

Винтовая лестница из отшлифованного камня. Факелы на стенах… Я медленно поднимался – оборот за оборотом, факел за факелом. Всего я насчитал их двадцать четыре… Гулкое эхо моих шагов.

Наконец лестница привела к круглой площадке. Дубовая дверь. За ней, скорее всего, и находилась та самая комната с зарешеченным оконцем, которое я увидел еще из долины.

Я встал перед этой дверью, раздумывая, постучать или нет. Странное предчувствие: может быть, там, за дверью, всё иное и откуда нет возврата?

Я решился. Постучал.

– Входи, – прозвучал из комнаты давно знакомый голос.

Надо было приложить немалые усилия, чтобы приоткрыть эту дверь. Петли спели натужную ржавую песню. А потом, уже оказавшись в комнате, я зажмурился от яркого света, бьющего в окно. Но вскоре попривык и осмотрелся.

Просторная комната в форме полукруга с высоким сводчатым потолком; вдоль стен – массивные дубовые шкафы, наполненные фолиантами в кожаных переплетах; справа – еще один шкаф, но со стеклянными дверцами, сквозь которые поблескивали всяческие колбы и пробирки; под зарешеченным окном – большой овальный стол с резными ножками в инкрустациях. Что еще? На столе в беспорядке разложены всевозможные инструменты и приборы, о назначении которых я мог только догадываться. Среди них, впрочем, выделялся внушительных размеров микроскоп: он был поставлен так, что свет из окна падал прямо на предметное стекло, на котором, впрочем, пока ничего не было. И наконец, главное: справа от стола, в кресле с высокой резной спинкой, слегка развернувшись к камину, сидел тот, чей голос тревожил и звал меня всю мою жизнь. Да, старик, весь седой, но с необыкновенно живыми глазами. Эти глаза с интересом следили за мной, а сам старик, судя по колыханию бороды, еле сдерживал смех.

– Так, значит, это вы позвали меня через такие дальние дали? – проговорил я, осмелев. Наверное, то, что переполняло меня, можно было назвать смесью ярости и жгучего любопытства.

И тут комнату коротко наполнил до боли знакомый, скрипучий и немного гнусавый голос:

– Да, я.

– Но зачем?

– Затем, чтобы показать тебе кое-что, – невозмутимо отвечал хозяин башни.

– Да что я мог увидеть здесь такого, что вознаградило бы меня за все страдания, которые вы мне причинили? Разбитая жизнь! Я хотел стать врачом, а вы сделали из меня астронавта. Я люблю Землю, а вы затащили меня в космос. Зачем?

– Скоро ты все узнаешь. Но сначала не мешало бы нам выпить по чашечке кофе. За встречу.

Старик откуда-то достал спиртовку и кофейник, и вскоре комнату наполнил чудесный аромат.

– Кстати, – кивнул он, – кофе и посуда находятся вот в этом шкафчике под столом.

– Да зачем мне знать, где вы храните свой кофе? – сказал я раздраженно, но не получил ответа.

Однако после двух чашечек великолепного кофе мое настроение улучшилось.

– Ладно. Так что вы хотели мне показать? Пожалуй, я взгляну, раз уж вы заманили меня сюда. Но предупреждаю: у меня мало времени – мне пора в путь.

– В путь? – Борода старика усмешливо дернулась. – Ты полагаешь, что путь – это нечто далекое. А не размышлял ли ты над тем, что иногда путь уже в твоих руках?

– У меня нет желания вникать в ваши силлогизмы! – заявил я и демонстративно посмотрел на часы, висевшие над дверью. Кстати, теперь я их хорошо разглядел. Часы были украшены аллегорическими фигурами из бронзы; жемчужный циферблат поделен на двадцать четыре части, отмеченные золотистыми римскими цифрами. Если верить этим часам, то до полудня оставался ровно час.

– Да, у нас ровно один час вечности, – подтвердил старик, проследив за моим взглядом. – Вполне достаточно, чтобы все успеть посмотреть.

И тут хозяин башни, ловким движением руки откуда-то извлек хрустальный ларец, а из ларца – нечто совершенно необыкновенное; я бы назвал это магическим шаром многих измерений. В бесконечной глубине шара мерцали мириады огней, и мне показалось, что в нем заключена вся энергия Вселенной, а заодно с ней пространство и время.

– Что это? – прошептал я, принимая шар себе на ладонь; он был приятно тепел и тяжел.

– Тебе нравится? – улыбнулся старик, он же хозяин башни, он же обладатель шара.

Что оставалось? Сказать правду:

– Никогда не видел ничего подобного!

– Это можно увидеть только здесь, в этой башне. Теперь это твое. Я передаю его тебе. – Старик положил шар под микроскоп и жестом пригласил меня к окуляру.

Я ошибся, потому что немудрено было ошибиться.

– Какая прекрасная модель Вселенной!

– Нет, не модель. Это – сама Вселенная, – торжественно ответил хозяин башни. Он покрутил винт микроскопа, и в светлом сумраке возникла голубая планета – Земля. Еще один поворот, и я увидел лица моих друзей и родных, скорбящих о моей гибели; еще поворот, и вот я сам, склонившийся над микроскопом, а за моей спиной – хозяин башни. Он навел резкость, и мне открылось мое собственное, исполненное смятением, сердце.

– Это сама Вселенная, – медленно и отчетливо повторил ее владелец.

– А что же тогда снаружи? – удивился я.

– А там только дождь, и ничего, кроме дождя, – с тихой печалью произнес хозяин.

Я посмотрел в окно: там действительно шел дождь. Перламутровая стена дождя, толщину которой невозможно было измерить.

– Кто вы? Бог? – вопросил я после долгого молчания.

Из-за дождя в комнате потемнело, и старик зажег восковую свечу в серебряном подсвечнике.

– Разумеется, нет, – прозвучало в ответ. – Бог есть творец. А какой из меня творец? Я всего лишь созерцатель, смотритель Вселенной. Правда, иногда я вмешиваюсь в ее внутреннюю жизнь… Обрати внимание на эту большую красную звезду. – Я вновь склонился над микроскопом. – Эта звезда скоро погаснет, и тогда погибнут миллиарды душ, обитающих на зависимых от нее планетах. Но я беру серебряную трубочку и насыщаю эту звезду необходимым количеством энергетического вещества. Пройдет время, и астрономы на Земле зафиксируют рождение сверхновой… Как ты заметил, вещества и элементы хранятся в стеклянном шкафу, а инструменты найдешь на столе.

К этому моменту я несколько пришел в себя.

– Зачем вы рассказываете мне все это? Я глубоко признателен вам за то, что вы мне показали. Да, взгляд на Вселенную со стороны стоит того, чтобы провести в космосе всю жизнь, но, поверьте, мне уже пора.

– Но ты еще не посмотрел мои книги! – поднял руку хозяин. – Таких книг не найти ни в одной библиотеке мира. В них – квинтэссенция знаний о Вселенной. Эти знания накоплены моими предшественниками и мной путем созерцания. Вот этот том, – старик снял с полки тяжелый фолиант с золотым окладом, – заполнен лишь наполовину, и ты сможешь продолжить отсюда, вот с этого листа, куда я вложил шелковую ленточку.

Но я стоял на своем:

– Нет, ничего не хочу продолжать! У меня мало времени.

И тут хозяин башни озабоченно взглянул на часы над дверью. Я тоже. Было уже без четверти.

– Ты думаешь, – спросил он, не в пример мне спокойно, – эти часы показывают время? Нет. Однако время, заключенное в шаре, что под микроскопом, следует часам вечности. Да, этим часам. – Старик кивнул в сторону двери. – Моя вечность скоро закончится, но начнется твоя вечность… А теперь прошу прощения: мне нужно удалиться. Надеюсь, тебе не будет в тягость твое недолгое одиночество.

Конечно, мне не удалось задержать его: дубовая дверь захлопнулась перед самым моим носом. С трудом открыв ее, я сбежал вниз по винтовой лестнице и вышел из башни. Старика нигде не было. Шел дождь. Я отправился на поиски своего корабля, но в глубине души уже знал, что все мои попытки выбраться отсюда бесплодны, а то и, кто знает, вредны.

Сколько длилось это блуждание, теперь не вспомнить. Потом сквозь плотную завесу дождя я различил красноватое мерцание круглого окна. Башня! Меня потянуло туда: согреться у камина, выпить кофе, полистать манускрипты и, самое главное, еще раз заглянуть в шар. Усталый, вымокший и продрогший, я теперь мечал именно об этом.

Так и вышло. Обе стрелки часов были направлены вверх, строго вертикально, и это, несомненно, обозначало первые мгновения моей вечности.

Я сварил на спиртовке кофе и удобно расположился в кресле с высокой спинкой, рядышком с камином, куда перед тем подбросил поленьев. Затем наконец сделал глоток горячего пахучего напитка и наугад раскрыл фолиант, оставленный хозяином башни на столе среди инструментов.

«Esse bonum suprenium est» – сразу бросилась в глаза строка по-латыни. Что означало: «Бытие есть высшее благо».

Я перелистнул несколько страниц и наткнулся на другую, столь же странную фразу, начертанную готикой: «Non esse autem magis bonum est» («Небытие, однако, есть большее благо»).

Это меня весьма заинтересовало. Между страницами фолианта я нашел красную шелковую ленточку, о которой упомянул бывший хозяин, и, сделав еще один глоток кофе, вывел следующую запись на девственно чистом листе: «Esse et non esse non bonum et non malum est», то есть «Бытие и небытие – это не благо и не зло».

Так я начал. А потом, согревшись, решил посмотреть другие книги в шкафу. Их названия оказались весьма любопытными: «Детальное описание инструментов и приборов для наблюдения и опытов над Вселенной», «Научное изложение основных принципов мироздания, творения и сотворения», «Полный перечень и подробное описание обитаемых миров с живыми картинами», «Поэма о Вселенной как о зерцале, в коем отражается лик Божий», «Трактат о возможности существования иных объектов созерцания, помимо так называемой Вселенной», «О долге и месте Созерцателя с приложением жизнеописаний наиболее выдающихся Созерцателей», «Трактат о том, является ли время частью вечности, а башня – частью пространства», «Пространные рассуждения о том, что увидел бы Созерцатель изнутри Вселенной, а не снаружи ее». Etc, etc, etc.

Я читал и читал, возбужденный близостью к столь странным тайнам, и переходил от книги к микроскопу и от микроскопа к следующей книге, чтобы проверить теорию созерцанием…

Часы пробили полночь. Я прикрыл веки. Странно, подумал: мне дарована вечность, которая равна земным суткам. Это много или мало? Пребывание в башне не будет для меня столь тягостным, как я полагал вначале, если истекла уже половина моей вечности. За это время я узнал о мире бесконечно много и даже записал несколько своих суждений. Однако уже вскоре и мне придется покинуть башню – уйти в дождь, снег или ветер, как ушел мой предшественник и бесчисленные Созерцатели до него.

Но сначала я должен позаботиться о своем преемнике. Да, именно так, ибо: первая половина вечности уходит на созерцание и усвоение уже накопленных знаний, затем четверть вечности – на систематизацию собственных наблюдений и записи, далее три часа – на отбор из сотен поколений преемника и воспитание его, и, наконец, недолгая личная встреча с ним, а затем, сразу – уход.

До нового полудня оставалось два часа. Я приблизил Вселенную к губам и прошептал: «Эй, избранник! Космос зовет тебя. Иди!»

Кто услышит голос из Башни?

⠀⠀