Текст книги "«Химия и жизнь». Беллетристика. 1995-2004 (СИ)"

Автор книги: Роджер Джозеф Желязны

Соавторы: Кир Булычев,Генри Лайон Олди,авторов Коллектив,Святослав Логинов,Урсула Кребер Ле Гуин,Курт Воннегут-мл,Филип Киндред Дик,Леонид Каганов,Андрей Николаев,Николай Чадович
сообщить о нарушении

Текущая страница: 87 (всего у книги 105 страниц)

– А ты тот самый?

Вместо ответа лис забрался Тони на колени и свернулся клубком, как когда-то.

Ты успел повзрослеть, но не настолько. Да, когда ты вдруг оказываешься один, когда вокруг нет ни души и неожиданно к тебе приходит твой старый друг, то уже безразлично, что с твоим самолетом.

– А знаешь, с тех пор много воды утекло. Я научился летать. Этого не передать словами – нужно просто быть в кабине. Впрочем, иногда слова находятся, и я их записываю. А иногда рисую. Хотя и не умею. Слушай, я так рад, что ты здесь, маленький лис!

Может, он слушал, а может, и нет – кто знает?

– Я помню, я все помню. Жаль только, что Ренара уже нет… Вот понять бы, как ты здесь очутился? Ладно, не хочешь говорить – не надо, я сам попробую угадать. Или и этого не надо, а то вдруг окажется, что ты мне снишься?..

С самого начала он был уверен, что все это бред. Нет никакого лиса. Нет никакого радио. Есть только страх, жара, жажда и самолет. И больная голова. Но рыжая кисточка маячила перед глазами, пока он передвигал свое бренное тело по песку. Одно время казалось, что лис хочет удрать, но, когда Тони останавливался, чтобы передохнуть, зверек терпеливо ждал.

Он шел много часов подряд, и нельзя сказать, что это была самая приятная прогулка в его жизни. Потрескавшиеся губы, волдыри на ногах, мутная пелена перед глазами. Что ж, рано или поздно это должно было случиться, но лучше быть жертвой, которая сопротивляется, чем просто жертвой… Лис двигался на удивление прямо, как будто точно знал, куда идет и зачем. Жаль, что он не мог разговаривать.

В общем, Тони не удивился, когда увидел свое отражение в колодце. Он уже ничему не удивлялся. Источник сильно напоминал ему тот, что когда-то был на окраине его городка: черный камень, серебристое ведро, алмазная вода… Так вот, оказывается, для чего рыжий привел его сюда. Впрочем, это естественно: если лис появился в пустыне, значит, он знает, где вода. Будь у Тони друг, который угодил бы в подобный переплет, не сомневайтесь, он, Тони, поступил бы точно так же.

– Кстати, как насчет того, чтобы… Эй, а ты где?

Молчаливая игра воды под солнцем. Пустота от горизонта до горизонта. И следы на песке: одни побольше, другие поменьше.

– Я только хотел предложить тебе попить вместе со мной. Зря ты так. – Тони наклонился к ведру и сделал первый глоток. – За тебя, маленький друг! Ради такой встречи можно заглохнуть даже на Южном полюсе… хотя нет, не надо. Главное, что ты меня понял…

Он бывал во многих ресторанах. Разные знакомые из числа процветающих приглашали его в элитарные винные погреба. Но по сравнению с этой водой самые дорогие вина теперь казались сущей кислятиной.

Идти обратно не было сил…

⠀⠀

4

– Отлично! – Во Бенсон легким движением закручивает крышку бака. – Теперь осталась самая малость.

– Это какая же?

– Х-м… предположим, у тебя есть твой собственный самолет и у него полон бак. Погода отличная, а на земле скучновато. Что будешь делать, Тони?

– Летать?

– Точно. Но один ты не справишься. Так что полезай за штурвал.

Ветер, дыхание и трава на мгновение замирают. За штурвал?

За штурвал?

– Пока я не передумал.

Перед глазами три непонятные штуки, похожие на часы. Но это точно не часы.

– Ол’райт, мистер Тони. Видишь эту ручку? Она называется контактом. Потяни ее на себя. Смелее, она тебя не съест. Так. Теперь чуть левее. Это дроссель. Потянешь его на себя, когда я крикну «газ». Не раньше. Все понял?

– Надеюсь, мсье.

– Это немного не то слово.

– Потянуть дроссель на себя, когда вы крикнете «газ». В момент, когда вы начнете раскачивать пропеллер, так ведь, мсье Бенсон?

– А ты сообразительный. Ну все. Готов?

– Да.

И Тони остается один на один с машиной.

– Контакт. Тони, я сказал – контакт!

На себя. Что-то вздраг…

– Газ!

Рычаг. Тони слышит, как двигатель несколько раз всхлипывает, но… это все.

– Ничего, все в порядке. Теперь контакт от себя. Дроссель от себя. Придется подождать…

Даже воздушные змеи поднимаются не сразу, а здесь – целый триплан. Две минуты, сто двадцать секунд, целая вечность и одно мгновение, чтобы сделать…

– Контакт!

И снова на себя. Уж в этот раз…

– Газ!

Магнето. Ничего особенного – просто катушка с медной проволочкой и кусок стали. Там рождается электричество, оно бежит по проводам и дает искру свече. Взрывается бензин, и железное сердце начинает свой бег. Машину трясет, в лицо бьет ветер, немного масла на козырьке кабины, а рука держит дроссель в одном положении, потому что немного сильнее – и человек у пропеллера рискует попасть в мясорубку. Но все хорошо, Во Бенсон улыбается, потом жмет руку, поздравляет.

– По-моему, ты будешь лучшим из лучших! – кричит он сквозь рев. – У меня это получилось с двадцатой попытки! Полетели?

– Да, мьсе.

– Черт возьми – Во, зови меня просто Во!

Земля уходит из-под шасси, и ферма становится похожей на спичечный коробок, а виноградники – на лоскутные одеяла. Очень холодно, но разве это имеет значение?

⠀⠀

Десять тысяч футов ветра под килем, давление в норме, температура отличная. Желтое море под ногами, голубой океан над головой. И не важно – как. Может, это было, потому что разбито стекло тахометра, а может, и не было, потому что не может машина летать без карбюратора. Никак. Кому-нибудь рассказать – не поверят, разве что бортмеханик. Длина разбега – пятьсот футов, а должна быть в два раза больше. Во имя лиса – для чего забивать голову лишними вопросами? Все было как было, и ничего тут не поделаешь. Ни-че-го.

⠀⠀

⠀⠀
№ 8 ⠀⠀
Михаил Кликин

Два рассказа ⠀⠀
Мужик

– Анна! Поди сюда! Анна! – кричала старая Агафья в завешенное пожелтевшим тюлем окно с растрескавшимися наличниками. Никто не отзывался. Она постучала сухим кулачком в дребезжащее стекло и, прильнув к нему лицом, заглянула в избу. Но толком ничего там не разгдядела и вновь закричала: —Ты спишь, что ли? Выдь на минуту! Анна, эй!..

Было раннее августовское утро. Опухшее розовое солнце нехотя поднималось над далеким лесом. По земле стелились седые полотнища тумана, цеплялись за кусты, за изгороди, стекали в низинки, завивались локонами под ленивыми порывами только что проснувшегося ветерка. Стояла прозрачная тишина. Лишь где-то вдалеке считала чужие годы кукушка да четыре деревенских петуха устроили привычную утреннюю перекличку. Не мычали коровы, не блеяли козы, не тявкали собаки – деревня умирала, доживала последние годы, постепенно кончаясь от старости.

Когда-то здесь было почти сорок дворов, стояла церковь, в тридцать шестом году разрушенная большевиками. В свое время была в деревне и каменная двухэтажная школа-шестилетка, построенная советской властью, и свой медпункт, и почта, и телятник, и птичник. Теперь же все заросло крапивой да иван-чаем, чиканом да лебедой. Ломались под собственной тяжестью стропила, проваливались крыши, рушились пустые дворы. И только бревенчатые срубы, с головой заросшие дикой травой, еще стояли, не сдаваясь неумолимому времени. Казалось странным, как в этом забытом уголке еще живут четыре дома, четыре избы. Невероятно, но в затерянной деревне еще как-то жили четыре старухи…

Агафье было зябко. Она поплотнее запахнулась в рваную телогрейку и поправила серую шаль, наброшенную на плечи.

– Померла ты там, что ли, прости, Господи? – пробормотала она и вновь постучала в низкое окно.

Занавеска отдернулась, и в окне возникло худое старушечье лицо, изрытое глубокими морщинами.

– Чего барабанишь? – глухо донеслось сквозь стекло.

– Мужик-то у тебя?

– Нет его. В лес ушел ни свет ни заря. – Анна со стуком распахнула облупленные рамы. – А почто он тебе?

– У колодца ворот сломался. Сделать бы надо. Ручка лопнула. Чуть меня не зашибла. И ведро-то теперь не достанешь.

– Нет его. В лес ушел, – повторила Анна и пригласила: – Может, заглянешь, соседка?

– Идти бы уж надобно… А как появится, ты его попроси.

– Ладно.

Они помолчали немного. Агафья не торопилась уходить – присела на завалинку, сунув мерзнущие руки в карманы. Анна наполовину высунулась из окна, ветер перебирал ее седые космы, вплетая в них невесомые нити августовской паутины.

– Опять к железякам своим ушел? – спросила Агафья.

– Ага. В лес.

– И зачем они ему?

– Машина это его.

– А ты-то откуда знаешь?

– Знаю. Он сказал.

– Так он же немой.

– Немой, немой! – передразнила Анна, но пояснять ничего не стала.

Они вновь замолчали, греясь в лучах нежаркого утреннего солнышка.

– Странный он у тебя все-таки.

Анна ничего не ответила.

– И крыльцо бы мне подделать надо, – вспомнив, продолжила Агафья. – А то совсем уже сгнило. С водой боязно ходить, не дай Бог, сломается под ногой, так всю оставшуюся жизнь и пролежишь… Скажи уж ему и про крыльцо, ладно?

– Ладно…

– Что бы мы без него делали? Какой ни есть, а все мужик. Пособить чего, принести. Матрене, вон, крышу дранкой перекрыл. Огород копает… – Агафья вздохнула, выдержала паузу и повторила: – И что бы мы без него делали?

– Уйдет он скоро, – сказала Анна.

– Как уйдет? – всполошилась Агафья.

– А вот так. Сделает свою машину и уйдет.

– Как же так? А мы?

– Жили же раньше…

Агафья сердито пожевала губу и заявила:

– Сжечь ее надо! Чтоб уже нельзя было сделать!

– А как ты ее сожжешь? Это же железяка.

– Надо же! Уйдет! – Агафья возмущенно тряхнула головой. – Экий!.. Уйдет!.. Без мужика нонче нельзя. Никак нельзя.

– Так ведь жили же…

– Жили! – фыркнула Агафья.

Солнце поднималось все выше. Истаял туман.

Анна вспоминала, как однажды ночью прогремело что-то на улице, в небе, и избу залило ярким светом. И потом в лесу затрещало страшно и гулко, заметалось дробящееся эхо… А утром на огороде нашла она чудного полумертвого человека, испугалась тогда, но приволокла к себе в дом, сама не зная зачем, и все поила его водой и утирала ему капли пота с высокого серого лба. И как открыл он глаза и сказал что-то странное… Нет, не сказал, губы его не шевелились, и слов не было, но как-то же она поняла, что он хочет сообщить ей что-то…

– А вон и он возвращается! – сказала Агафья и заторопилась: – Ты уж скажи, а то мне неудобно. Я и говорить-то с ним не умею. Про колодец и про крыльцо не забудь. Ладно?

– Ладно-ладно. Иди уж. – Анна махнула рукой, – Скажу.

Агафья, шаркая негнущимися ногами, пошла было к своей избе, заспешила, но, не сделав и пяти шагов, обернулась вдруг и сказала жалобно, просительно:

– Слышь, Анна. Ты уж его как бы удержала. Придумай хоть чего! Как же мы теперь без мужика-то будем? А? Помирать только и останется. Может, ему надо чего. А? Мы уж… – Она мгновение помедлила, заглядывая в глаза соседки, затем отвернулась и пошла прочь.

Агафья осторожно поднялась на предательски поддающиеся под ногами ступени высокого крыльца и остановилась, из-под руки заглядывая в сторону еще невысокого солнца. Там, направляясь из леса к деревне, возвращался домой чудной Аннин мужик. Ковылял на коротеньких кривых ножках, сам маленький, словно подросток, нескладный, какой-то убогий. Большая голова на тоненькой шее, узкие плечи, длинные руки. Одет в свою неизменную серебристую одежду. Глаза большие, ни ресниц, ни бровей. Носа почти не видно, зато рот огромный, словно щель. Десны голые, совершенно беззубые. И на человека-то не похож. Уродец!

Какой-никакой, а помощник. Мужик…

Агафья тяжело вздохнула:

– Уйдет он от нас. Все ушли, и он уйдет.

Она потянула на себя тяжелую дверь и, сутулясь больше, чем обычно, ступила в холодный полумрак своей пустой избы.

⠀⠀

⠀⠀
Дракон

– Я убил дракона! – во все горло кричал Рамзер. – Выходите, люди! Дракон мертв!

Тишина была ему ответом.

Он потрясал в воздухе окровавленным мечом, и алые капли холодной драконьей крови падали ему на голову и плечи, тонкими струйками стекали по загорелой коже, мешаясь с ручейками горячего пота.

– Дракон мертв! Я убил его!

– Ты лжешь! – крикнул кто-то из темноты избы, из распахнувшегося на короткое мгновение окна. – Лжешь! – Ставни захлопнулись.

– Это правда. На моем клинке его кровь. Я убил его. Туша его лежит и смердит у входа в пещеру. Я вспорол ему брюхо и отсек голову. Я отрубил ему лапы. Я содрал его шкуру.

– Ложь! – вновь хлопнул ставень.

Рамзер опустил меч, сел в горячую дорожную пыль. Слепые деревенские дома ждали, чтобы он ушел. Он был для них чужаком. Лживым чужаком.

– Зачем мне врать? – тихо спросил Рамзер. – Я действительно убил его.

– Ложь, – выдохнул кто-то совсем рядом.

– Почему вы не верите мне? – Рамзер поднял голову и посмотрел на подошедшего человека.

– Потому, что до тебя сотни людей утверждали, что убили дракона. – Высокий худой крестьянин смотрел на него с легким укором и какой-то странной жалостью, чуть заметно покачивая головой.

– Но его кровь…

– Они тоже приходили вымазанными с ног до головы холодной кровью дракона.

– Он лежит там. – Рамзер махнул рукой в сторону предгорий, туда, где находилось логово дракона.

– Они тоже говорили так.

– Но… – Рамзер не знал, что еще сказать, как убедить этих странных людей, что дракон мертв. Мертв! – Он мертв!

– Наш дракон не может умереть. Возможно, ты убил какого-то дракона, но это не наш дракон.

– Какого-то?.. Не ваш?.. Но там был один. Драконы всегда живут поодиночке.

Крестьянин вдруг хрипло засмеялся, раззявив гнилозубую пасть и хлопая себя ладонью по колену. Отсмеявшись, он присел в горячую пыль рядом с воином и сказал поучительно:

– Дракон не может жить в одиночестве. Наш Дракон. Не может. Понимаешь это, чужак?

– Нет, – честно ответил Рамзер. – За свою жизнь я убил десяток драконов, я хорошо знаю их повадки и никогда не видел, даже не слышал о том, что они живут семьями.

– Семьями! – восхитился крестьянин и вновь захохотал. – Семьями! Нет, конечно. Он один, но это не значит, что он одинок. Неужели ты не можешь этого понять?

– Стало быть, там остался еще один дракон?

– Нет. Конечно же нет. Там остался дракон. Но он всегда был там. Один-единственный. Вечный. Неуничтожимый. Многоликий.

– Я не понимаю, – признался Рамзер. – Я убил дракона. Я отсек ему голову и снял шкуру. Я сделал все, чтоб удостовериться в его смерти. Но ты говоришь…

– Ты убил своего дракона. Но не нашего. Наш дракон по-прежнему там.

– Не понимаю.

– Никто из чужаков не может этого понять, хотя это так просто. Вот скажи мне, что ты видишь, когда наклоняешься над чистой водой?

– И что же я вижу?

– Отражение.

– Да, конечно. Я вижу себя.

– Не себя. Отражение. И это и есть твой дракон. Ты можешь взмутить воду и уничтожить отражение, но ты не можешь убить своего дракона. Он всегда с тобой. Стоит тебе наклониться над водой – и вот он. Снова здесь. Глядит на тебя из глубины. Только вместе с тобой может умереть отражение. Только твоя смерть может уничтожить дракона. Настоящего дракона.

Рамзер задумался. Тряхнул головой:

– Зачем ты объясняешь мне это? Дракон – это обычная тварь. Огнедышащее летающее животное, а не отражение в воде.

Крестьянин опять засмеялся. На этот раз невесело.

– Ты действительно так думаешь?

– А почему я должен думать по-другому? – пожал плечами Рамзер.

– Неужели ты не ощущаешь холод?

– Вечереет, – признал воин. – Солнце садится.

– Нет, нет. Это другой холод. Холод под кожей, лед в сердце. А кожу на голове стягивает, словно ты окунул ее в ручей, бегущий с заснеженных горных вершин. И пальцы – чувствуешь? – пальцы уже немеют. Они становятся чужими. Не слушаются тебя.

– Я всего лишь очень сильно устал.

– Нет. Ты только что убил своего дракона. Свое отражение. Это себе ты отсек голову и отрубил лапы. Ты вспорол свое брюхо и снял собственную кожу. Твое тело лежит у входа в пещеру и смердит, словно куча свежего навоза. А дракон жив. Настоящий Дракон. Наш Дракон.

Рамзер попытался встать. И не смог. Ноги ослабли, сделались мягкими и не держали его. И пальцы… пальцы на руках онемели, стали чужими, скрючились. Он выронил из рук меч и поднес ладони к глазам, с ужасом разглядывая посиневшую кожу, сквозь которую проступали набухшие черные вены.

– Что со мной? – прошептал Рамзер.

– Ты почувствовал?

– Что это?

– Ты умираешь.

– Почему?

– Потому что ты нашел своего дракона и убил его, вместо того чтобы оставить ему – и себе – жизнь.

– Я… я умираю?

– Да.

– И вы знали, что так будет?

– Мы знали, что если ты убьешь своего дракона, то умрешь.

– И ничего мне не сказали? Не предупредили?

– Зачем?

– Зачем?.. Зачем?.. – прохрипел Рамзер. Не то засмеялся, не то заплакал. – Зачем?..

– Жаль, что ты не узнал в драконе себя. Тогда бы твоя жизнь переменилась. Тогда ты знал бы, что рядом с тобой всегда находится дракон. Твой собственный. В тебе. И ты сам стал бы драконом. Это… это потрясающе!

Рамзер хрипел. Глаза его закатывались. Почерневшие губы дрожали.

– Что? – наклонился ближе крестьянин. – Я не слышу тебя!

– Ужасен… отвратителен… Он был отвратителен… Я не мог остановиться… кромсал, рубил… Отвратителен!..

– Да. Ведь это дракон. Он не бывает другим. Его надо принимать таким, какой он есть. Ужасным, отвратительным, уродливым. Но ты убил его и потому умер сам.

Некоторое время крестьянин с жалостью смотрел на корчащееся в пыли тело воина, а потом, когда чужак затих, присел на четвереньки и… и стал изменяться. Через минуту он распахнул кожистые крылья, вытянул шею к опускающемуся солнцу и взмыл в небо. Пролетел над крышами деревенских домов, низко, едва не задевая их резные коньки, развернулся над полем и, набрав высоту, направился к предгорьям, затянутым вечерним туманом.

Захлопали ставни. Заскрипели двери. Из изб выходили люди, смотрели вслед улетающему дракону и улыбались.

Никто не обращал внимания на скорченное черное тело, лежащее на дороге.

⠀⠀

⠀⠀
№ 9 ⠀⠀
Евгений Варфоломеев, Олег Марьин

Последняя битва
старого и матерого галактического
peйнджера-истребителя
Сидорова Евгения Олеговича

Да провались оно все пропадом! – пронеслось в голове Сидорова.

Остервенело нажимая на гашетку, он палил крупнокапсульными зарядами во все стороны из стационарного парабаллистического турбобластера паранормально-паралитического действия, не очень-то рассчитывая попасть хоть куда-нибудь. Шансов на спасение уже не было, а о каком расчете может идти речь в подобной ситуации?

Жизненных ресурсов корабля хватит еще от силы на двадцать пять – тридцать минут, но хоть немного попортить крови этим вонючим гиксосам!..

Справа медленно поворачивался темно-желтый диск звезды, название которой никому не интересно. Вокруг враждебно сверкали чужие созвездия.

Сначала вспыхнул один корабль гиксосов, потом вдребезги разнесло другой, но это уже не имело значения: слишком поздно. Сидоров заметил передовую пятерку этих трупоедов – так их называли все, кто хоть раз видел.

Вот так дерешься почти всю жизнь с этой отрыжкой Вселенной, а потом всего из-за одной ошибки все насмарку! Хотя сколько передряг и боев позади! Вроде бы невинная привычка: по пятницам устраивать себе «пивной день». Ничего особенного. И пиво-то пить он начал только с двадцати лет, да и то не больше одной-двух бутылок за вечер. А тут… Лишь пять секунд требуется для откупоривания бутылки и наполнения стакана, и надо же такому случиться, чтобы именно в эти секунды… чтобы матерый галактический рейнджер Сидоров подвергся подлой атаке сзади! Да, именно из-за этих пяти секунд навсегда упущена возможность заложить боевой маневр контратаки, и этого трупоедам оказалось достаточно, чтобы нанести смертельный для его корабля удар.

Вот ведь! А в это время на Земле какой-нибудь бухгалтеришка сидит себе в мягких тапках за компьютером и сводит свою цифирь, чаек попивает. Тьфу! Сидоров злобно плюнул на пол, что являлось грубым нарушением правил полета. Приборы тут же зафиксировали органику на полу и выдали полный химсостав жидкости. Он оказался неутешительным.

«Ну ладно, полетали и будя!» – пробурчал Сидоров и рванул рычаг катапульты на себя.

Рязанская механика не подвела. Вылетев в защитной капсуле за пределы корабля, словно пробка от шампанского, Сидоров бросил прощальный взгляд на своего верного друга, прослужившего ему верой и правдой немало времени. Этот корабль, единственный во всей бригаде, был оснащен гипермодуляцией сквозных интервалов подкачки привода основного вала. Не слабо, да? Но иначе не скажешь, хоть ночью разбуди… И – все, конец. Жалко! Сидоров смахнул скупую мужскую слезу, потом отвернулся и взял курс на единственную планету в этой звездной системе. И тут же пространство вокруг него озарилось яркой вспышкой, вызванной аннигиляцией его бывшего корабля. Сидоров напрягся и приготовился к худшему. Однако пронесло. Уничтожив корабль, трупоеды не тронули его капсулу.

«Милосердие» гиксосов объяснялось очень просто. Согласно принятым среди турбокосмических истребителей правилам, оставить пилота болтаться в капсуле посреди космоса или же догнивать на какой-нибудь полуобитаемой планете с кислотными дождями – это считалось высшей местью.

«Я живой, – подумал Сидоров, – а это главное. Авось как-нибудь выкручусь, голова вроде еще варит. Вот только поможет ли она мне, когда на той планетке, куда я держу курс, придется противостоять многочисленной враждебной флоре и фауне и жить там, как Робинзон Крузо, с той только разницей, что до конца дней своих?» В общем, вся дальнейшая жизнь представлялась Сидорову сплошной борьбой.

А в принципе так всегда и складывалась его жизнь. В школе он дрался не то чтобы часто, но постоянно пребывал в напряжении. То есть держал ухо востро, а точнее, учился несложной науке задеть кого-нибудь еще до того, как заденут его. Научился. И может быть, в том числе благодаря этому без особых проблем поступил в Высшее училище космических истребителей. Нет, в отличие от некоторых, он вовсе не мечтал с детства стать пилотом – наоборот, после школы хотел поступить на финансовый, но девушка его мечты тех лет уважала только «реальных космических парней». Ах, девушка! Только из-за нее Сидоров и взял в первый раз в руки армейский трехствольный.

Удивительно, но он проснулся целым и невредимым.

Затем, изучив островок вдоль и поперек, Сидоров решил, что надо плыть к виднеющейся на горизонте суше. Может быть, это часть более крупного массива земли, материка.

Воображение (ах, это спасительное воображение!) рисовало огромных акулоподобных монстров, кишащих в глубинах… Ну да что делать! Плавал Сидоров хорошо, умел отдыхать и никогда не паниковал на воде. Сбросив с себя лишнюю одежду, он медленно вошел в море. Мелькнула мысль: «А может быть, все-таки остаться на островке, осмотреться, подумать?» Но разум подсказывал: без пресной воды, под солнцем, на одних только плодах долго не протянешь – надо рискнуть, пока силы есть.

И поплыл. И плыть было хорошо! Соленая вода прекрасно держит, не холодно и не жарко, и потом – так приятно смотреть на приближающийся берег! А самое главное: никто тебя не кусает, не пугает и даже не плещется вокруг!..

Прошли часы, уставший, но довольный собой Сидоров (какова физическая форма, а!) выполз на противоположный берег. И задумался. Он чувствовал, что эта планета абсолютно безопасна, но не мог объяснить почему. Она даже ласковая какая-то.

А потом возникло еще одно чувство: это голубое небо, сверкающие под солнцем растения, белый песок, теплые зеленоватые волны, пение птиц – все это совсем не враждебно. Суетиться и бежать никуда не надо. Не надо сражаться, добиваться, пробиваться, продвигаться, отстреливаться, крушить всяких трупоедов. Просто хорошо.

Чувство было незнакомое и оттого пугающее. Но приятное. Хотелось лежать и не шевелиться. Похоже на то, когда просыпаешься на рассвете и, глянув на часы, понимаешь, что пока только четыре утра и еще можно долго спать, тем более что сегодня выходной. И тут же, повернувшись на другой бок и поудобнее устроив подушку, поплотнее завернуться в теплое мягкое одеяло…

А может быть, это и есть настоящая жизнь? – подумал Сидоров еще через час. Потом встал и зашагал по песку вдоль берега. Свежий морской ветер трепал его волосы. Что было дальше – не важно. Важно, что старому и матерому галактическому рейнджеру-истребителю Сидорову Евгению Олеговичу было наконец-то хорошо.

Бластер со сменными термоядерными мега– и гиперускорителями обратного действия на элементарных фатионах. Тогда такие бластеры еще были секретными, и, получив его в день окончания училища, Сидоров очень гордился…

М-да, а планетка-то выглядит жутковато! Голубое небо, белые облака, яркая свежая зелень, белый песок побережья и вода, кругом вода. Во всем этом Сидоров чувствовал скрытую угрозу. Он много слышал о планетах-ловушках, которые, настраиваясь на психоволну иноземного существа, визуализировали его представления о райском уголке, а после приземления высасывали из него все соки, раздирали на куски и затем преспокойно переваривали.

Однако приземлился он удачно. Спасибо. И удивился: атмосфера в норме, радиации нет, давление вполне приемлемое. Еще раз спасибо.

Крохотный островок показался уютным прибежищем посреди океана. Да, кругом океан – почти прозрачная, зеленоватая вода, теплая даже на вид. Однако воображение не давало расслабиться: оно все время рисовало огромных склизких тварей, прятавшихся где-то поблизости – в песке, в воде, на растениях. Как и чем с ними воевать, когда они протянут свои хищные омерзительные щупальца, Сидоров не представлял: ведь под рукой не было даже армейского трехствольного бластера со сменными термоядерными мега– и гиперускорителями обратного действия на элементарных фатионах.

«Ну да ладно, – решил Сидоров. – Надо ведь что-то есть и пить, в конце концов».

Между тем злобные твари все никак не показывались. Наверное, заманивают в глубь островка, подумалось ему. Ну да, чтобы там ударить наверняка и расчленить тело перед тем, как сожрать… И все-таки, подгоняемый голодом, он шагнул в самую гущу зарослей. После недолгого исследования «на зуб» нескольких местных плодов (а куда деваться – приборов-то нет!) Сидоров нашел их вполне съедобными, и более того – вкусными.

Насытившись, он вернулся к берегу и прилег на песок, но так, чтобы заросли были перед ним как на ладони. И уснул. А засыпая, успел подумать, что теперь ему уж точно конец.

⠀⠀