Текст книги "«Химия и жизнь». Беллетристика. 1995-2004 (СИ)"

Автор книги: Роджер Джозеф Желязны

Соавторы: Кир Булычев,Генри Лайон Олди,авторов Коллектив,Святослав Логинов,Урсула Кребер Ле Гуин,Курт Воннегут-мл,Филип Киндред Дик,Леонид Каганов,Андрей Николаев,Николай Чадович
сообщить о нарушении

Текущая страница: 43 (всего у книги 105 страниц)

В душе священника что-то прорвалось и опустошилось. Он покорно дал вытащить себя из одного кресла и затолкать в другое. И с тем же безразличием принял сунутую ему в руки брошюру.

– Вот так, чтобы не увидел! – почти истерично повторил Профессор, уложив брошюру на колени священника и затем накрыв её безвольно подчинившейся рукой.

И перед тем как в дверях появился новый посетитель, Профессор успел отскочить к окну и принял непринужденную позу.

– Я, право, и не надеялся увидеть такого клиента в нашей скромной конторе. Праздник, воистину праздник! Какое сегодня число? Я запомню этот день на всю жизнь.

Вошедший человек оказался высок, костляв и заметно, даже нарочито сутулился. Его красивое лицо с гладкой, миндально смуглой кожей было слегка асимметрично. Прекрасно сшитый костюм болтался на нем, как на вешалке, но ни это, ни забрызганная свежей грязью белоснежная штанина не портили костюма, а придавали ему дополнительный лоск.

Для начала он молча оглядел всех – равнодушными, мертвыми глазами, не загоравшимися от встречи с живым ответной жизнью. Священник неуклюже кивнул и поспешно отвернулся к окну. Профессор съежился и бесцельно переступил с ноги на ногу. Взгляд его заметался по комнате в поисках убежища и юркнул под хронотрон.

Покончив с людьми, сутулый принялся за мебель. Он направился к хронотрону, и священник с Профессором наконец услышали его ровный сухой голос:

– Вот он, стало быть.

Сутулый оглядел хронотрон и попробовал подцепить пальцем его дверцу. Профессор шагнул вперед на подгибающихся ногах, лицо его исказилось испугом, но вмешаться он не посмел, только стоял и с ужасом ждал.

А сутулый, потерпев неудачу с дверцей, равнодушно похлопал хронотрон по боковине и, направившись к столу, ногой отодвинул кресло. С любопытством оглядел выложенный на столе узор, сгреб его в охапку и на секунду замер, услышав под столом глухой металлический стук. Тут он согнулся, как на шарнирах, поднял за цепочку золотой футляр, поднес к уху и сказал вторую фразу:

– Оттикались. – После чего, повернув голову по очереди к каждому из присутствующих, коротко поинтересовался: – Чьи?

Не получив ответа, он пожал плечами и подкинул часы на руке, оценивая их вес. Затем достал несколько кредиток, припечатал их к столу и спросил:

– Ну что там у тебя?

На профессорском лице отразилось неслыханное облегчение:

– Вот, пожалуйста, все к вашим услугам. На все вкусы, так сказать. Казанова, если пожелаете. Для такого гостя отберем самое пикантное. Что-нибудь в строгом стиле? Наполеон при Ваграме. Можно, конечно, и Египет, но там жарко и плохо кормят. Лучше Ваграм. А покушаете за папу Александра Пятого. Выдающийся был гурман, двенадцать трапез в сутки. Вам при вашей комплекции никак не повредит. Можно и что-нибудь сборное, композицию, так сказать. Технические сложности, конечно, но для такого гостя…

Нет, он не сумасшедший, с горечью и стыдом подумал священник. Вот кого я хотел убить: прыгающее, лебезящее, заискивающее, слюнявое ничтожество. И я-то принимал его всерьез! Деревенского придурка, нашедшего самородок и не умеющего им распорядиться!..

Сутулый поднял глаза на Профессора, и у того склеились губы. Затем он принялся молча просматривать маршруты, один за другим откидывая их на стол. Первые несколько штук он бегло прочитал, а затем стал только просматривать заголовки. Профессор метнул умоляющий взгляд в сторону священника и, отчаянно гримасничая, громко прошептал:

– Спрячьте!

Ну уж нет, пусть поищет других помощников! Равнодушно, не опускаясь до злорадства, священник выложил из рук на колени брошюрку, которую Профессор так хотел припрятать. И все же его повеселило, когда он увидел, как Профессор пытается закрыть его от посетителя. Ничтожество! Все мы ничтожества. Поделом.

– И все? – спросил сутулый, отбросив последнюю книжку.

– Все, – пробормотал Профессор.

– А у него – что?

Сутулый шагнул к священнику, забрал с его колен книжку и плюхнулся в соседнее кресло. Он открыл её на середине, прочитал несколько строк, озадаченно хмыкнул и взглянул на священника, словно спрашивая: ему-то, дескать, зачем? Потом принялся внимательно изучать маршрут от начала и до конца. Закончив чтение, поднялся, прошелся по комнате и остановился у окна, качаясь с носков на пятки и в задумчивости стиснув рукой подбородок. Наконец, глядя на священника, медленно проговорил:

– Как же это он с ними, без руки-то?.. – И тут же крикнул в окно: – Поди сюда!

На улице хлопнула автомобильная дверца. Сутулый вышел на середину комнаты, встал лицом к двери и принялся ждать, засунув левую руку поглубже в карман и прижав её к телу.

Появившуюся в дверях молодую женщину священник хорошо знал. Он помнил, как несколько лет назад, совсем еще девочкой, она во время причастия проворно нашла его руку и сунула в нее конфету в блестящей яркой обертке. Лишь секунду колебался святой отец между жалостью к трогательному существу и диктатом нравственной пользы. Затем, воздев руку с конфетой, огласил на весь храм, что видит в этом подношение не лично ему, а Творцу, бесконечному в любви Своей. И добавил, что, хотя подношение съестного обычай языческий, Господь сумеет оценить это движение чистой души. После чего возложил дар перед Пречистой Девой – заступница передаст.

Теперь же священник с огорчением отметил, что все его прихожанки взрослеют одинаково.

– Поди сюда, – повторил сутулый, еще глубже опуская в карман левую руку.

Свободной рукой он притянул подругу за талию, затем запустил руку в её волосы и замер, что-то напряженно обдумывая.

– Милый, ты хочешь прямо здесь, да? При людях?

Сутулый рванул её за волосы, пригибая к полу, рывком бросил к стене, припечатав её всей длиной долговязого тела, и опять остановился в задумчивости.

– Кузнечик, я все поняла! Ты хочешь силой. Мне сопротивляться?

– Да. Ступай на улицу и кричи караул.

Кузнечик ослабил хватку и подтолкнул возлюбленную к дверям. Вернулся к столу, отряхивая с пиджака что-то невидимое.

– Ну так. Более или менее понятно… Валяйте вашего турка.

Если бы не овладевшая священником апатия, он не поверил бы собственным ушам. А Профессор едва не по-собачьи взвизгнул:

– Он не турок, он итальянец! Зачем вам итальянцы? Дайте, дайте, отдайте это сюда!

Сутулый равнодушно отдал книжку и сел, сложив руки на коленях.

– Тут недоразумение. Это шутка… – начал Профессор.

– Вы всегда так шутите?

– Я не в этом смысле. С этим очень скверные шутки, я вот что хотел сказать. Это пробный маршрут. Мы со святым отцом обсуждали этические аспекты. – Он затравленно оглянулся на священника. – Маршрут не отработан. Большие проблемы из-за вихревых токов. Вы же вернетесь стариком! Тридцать лет, ведь тридцать же лет!.. Может произойти потеря устойчивости. Да вы знаете, что такое хронодинамичес-кий взрыв? Недаром же запретили!

– Вот и посмотрим.

И тут, с наглостью отчаяния взглянув сутулому в глаза, Профессор язвительно произнес:

– А чем вы, простите, собираетесь платить? Поинтересуйтесь-ка суммой.

И почти в лицо сунул гостю маршрут.

Сутулый взял брошюрку, поинтересовался суммой, достал чековую книжку и выписал чек.

– Валяйте турка, – повторил он, отрывая чек от корешка. – Только чтоб никаких университетов.

Стало тихо. Профессор смотрел прямо перед собой со спокойствием все потерявшего человека. Наконец, удрученно скользнув взглядом по лицу священника, сказал сутулому:

– Ну что же, идемте. Я распоряжусь.

Клиент поднялся и лениво двинулся на неслыханные муки. Хозяин покорно последовал за ним. И не будь священник так занят своими мыслями, он заметил бы, как уже в дверях ополоумевший Профессор на миг обернулся, состроил дурацкую гримасу и игриво лягнул себя пяткой по заду.

Теперь священник надолго остался один. За дверью началась какая-то суматоха, беготня, приглушенные разговоры, в коридоре хлопали двери. Что-то с грохотом уронили, раздался звон разбитого стекла. А священнику стало наконец хорошо и спокойно. Вот только тревожило, что чек лежит неаккуратно, свисая с края стола. Священник бережно, одним пальцем, подвинул чек к середине.

Дверь отворилась, и вошел Профессор. На нем прекрасно сидел вечерний костюм. Священнику показалось даже, что он стал выше ростом и подобрался в животе. Сразу же от дверей Профессор направился к письменному столу и, выдвигая ящики один за другим, начал перебирать в них бумаги. Некоторые он отправлял в портфель, остальные летели на стол или на пол.

Учинив разруху, Профессор перешел к журнальному столику и одним махом сгреб гору маршрутных книжек в раскрытый портфель. И только теперь взглянув на священника, сказал:

– А, это вы?.. Вы еще здесь…

Он поставил портфель на пол и в задумчивости потер руки.

– Удивительно устроен человек. Сознайтесь, святой отец, что вы надеваете сутану через голову. Но пуговицы до земли совершенно необходимы: это для того, чтобы прихожанину не пришла в голову такая греховная мысль.

– Я никогда не надевал сутану через голову, – с достоинством парировал священник.

– Так, значит, промах? Ну что ж, случается и такое. – Профессор прошелся из угла в угол, беззвучно жестикулируя, словно разговаривал сам с собой. – Тогда попробуем другой пример. Много ли нужно для воплощения человеческих иллюзий? Мы-то с вами профессионалы и прекрасно знаем, что для этого необходимо что-нибудь таинственное и запретное. Какой-нибудь истукан, ларец со святыми мощами или, на худой конец, шкаф. Тут важно осчастливить клиента двумя вещами: абсолютной доступностью для обозрения снаружи и мистическим страхом перед соблазном залезть и покопаться внутри. Лучший способ пробудить фантазию, населяющую любой темный угол призраками усопших, замороженными биополями или хронопсихическими траекториями. А для нищего калеки, который ходит сюда играть в футбол, в этом шкафу – нога. Нога! – выкрикнул он вдруг с неожиданным жаром. – Ему плевать на абстрактные категории, ему ногу подавай!

С этими словами Профессор резко вставил руку в зазор между шкафом и стеной. Дверцы хронотрона мгновенно распахнулись, и священник на всю жизнь запомнил то, что увидел внутри. На верхней полке шкафа одна жестяная банка пива стояла, а другая лежала рядом чуть наискосок. На нижней полке покоились стопки тугих разноцветных пачек.

– И вот что любопытно, – продолжал Профессор. – Этот футболист – единственный создатель самостоятельной религии. Остальным пришлось помогать. Кстати, хочу попросить вас о небольшом одолжении. Эта газета с заметкой о запрещении хронотрона – она ведь у вас с собой? Чертовски устал каждый раз сочинять её заново.

Не чувствуя ни удивления, ни стыда, священник достал из рукава газетную вырезку.

– А впрочем, я всегда боялся показаться неблагодарным, – произнес Профессор. – Это вам, святой отец.

И переправил из шкафа на стол всю гору кредиток. А пиво со словами «Это нам еще понадобится» бросил в портфель. Шкаф опустел.

– Что это? – спросил священник.

– Пока дождешься настоящего покупателя, собирается кое-какая мелочишка. Можете еще раз починить кафедру или построить новый храм.

– Эти деньги добыты чудовищным обманом, – устало возразил священник. – Храм на них не построишь.

– Неужели?

Руки Профессора проворно заработали, воздвигая из разноцветных пачек причудливое ажурное строение, увенчавшееся свернутым из отдельной кредитки остроконечным шпилем.

– Только на это они и годятся, – подытожил он, завершив постройку. – На твердую валюту их не меняют.

После чего сграбастал только что отстроенный храм, вновь обратив его в кучу бумажек, и придвинул все это к священнику:

– Забирайте, это ваша доля. И к вам, и ко мне они приходят за собственными иллюзиями. И только настоящий покупатель приходит, чтобы хоть раз в жизни чего-нибудь захотеть и что-нибудь почувствовать. А иллюзия у него ровно одна: что это где-нибудь можно купить.

И Профессор неторопливо спрятал выписанный Кузнечиком чек в карман пиджака. Затем направился к зазвонившему на письменном столе телефону и после паузы отрывисто проинструктировал:

– Я же сказал: никого не будить. Очухаются – сами расползутся. С этим? Всыпьте двойную дозу. Будет дергаться – всыпьте еще.

Он бросился трубку и вернулся за портфелем.

– Что вы с ним сделали? – произнес священник с безучастным любопытством.

– Ничего страшного. Немного проспится. Мы ведь не звери: оставляем ему кое-какую хрупкую мебель, пусть утешится. Впрочем, это все предположения. Никогда не видел последнего акта.

– Предпочитаете вовремя удрать от судебного преследования?

– А как вы представляете себе иск к человеку, работающему строго по лицензии? Может быть, в том, что четыре века назад истец недополучил султанскую дочку с турецкой пикой впридачу? Настоящий покупатель на острове только один. И платит только один раз. Мне здесь больше нечего делать.

– И вся эта комедия только для того, чтобы приманить единственного?

Здесь Профессор болезненно поморщился и надсадно пропел:

– Молодой человек, опять вы о результате. Научитесь любить тернистый путь настоящего художника, иначе вы не спасете ни одной души. – И уже в дверях обернулся, чтобы добавить: – Совсем забыл спросить: вы теперь рады? Боюсь, правда, здесь без меня опять упадут нравы. Ну да вы же сами видите, как получилось…

И он горестно развел руками.

Священник вновь остался один. Глядя на дверь, он долго ждал чего-то еще, какого-то последнего штриха, комментария, пока не понял, что все уже кончилось. За окном густел вечер, ленивый сквозняк забрел в комнату и прошел легкой волной по портьере, в коридоре за дверью затаилась тишина. Хотелось сидеть, забыв про руки и ноги, ничего не делать, ни о чем не думать. В голове плыл легкий опьяняющий лиловый вечерний туман. Обрывки мыслей, таких же безразличных и бестелесных, как уличные голоса из далеких заоконных сумерек. Нельзя было шевелиться, нельзя было нарушать эту бестелесность и безболезненность. Он сегодня слишком много шевелился. С него, пожалуй, хватит.

Что он скажет в воскресенье с кафедры? Храму, скажет он, нужен новый проповедник. Тот, что есть, никуда не годится. Да, скажет он, я не уберег вас от этих чудовищно ловких беспощадных пальцев, и они выстроили храм заблуждений на ваших самых сладостных, самых заветных мечтаниях – это пострашнее, чем пирамида из христианских черепов. Вы теперь пусты и мертвы. Какая ж вам теперь нужна проповедь! Я-то в убогом своем простодушии думал, что он алчет ваших денег. Плевал он на ваши жалкие гроши, вот они все на столе – спрессованный в пачки строительный мусор. Ему нужны были ваши суеверные сплетни, ваши наивные прозрения вокруг заметки в курортном листке, ваши ухмылки при взгляде на дверную табличку – знаем, дескать, по какой лицензии здесь работают! Все это вы сами натаскали ему, камешек за камешком, и он тренированными пальцами выправил своды храма. Храма новой веры, храма Настоящего Покупателя.

Почему в последний день мы приходим вместе? Как ему удается так точно выверить экватор между полюсом веры и полюсом безверия? А ведь я ему тоже нужен, могу гордиться. Единственный зритель, незаменимый статист, блестящий исполнитель аплодисментов.

И священник несколько раз с расстановкой хлопнул в ладоши.

Он еще немного задержался, надумав вдруг выстроить на столе недавно виденный бумажный храм. Но работа не ладилась. Шпиль годился разве что на кулек для кокосовых леденцов, а вместо готики получались прямоугольные будки. Жить в таких, наверное, хорошо, а молиться не захочется.

От этого занятия его вскоре отвлекли послышавшиеся из коридора неверные шаги и всхлипы. Выглянув туда, священник не сразу узнал одного из своих прихожан, стоявшего у соседней двери. На нем был обтрепанный сюртук, надетый поверх пестрой майки, а голую шею чуть пониже кадыка украшал галстук-бабочка. Взгляд его описал дугу, подобно тому, как актер оглядывает рукоплещущий ему театр, и, приложив руку к груди, прихожанин отвесил публике величественный поклон. После чего резко мотнулся в сторону и ввалился обратно в дверь, распахнув её плечом. Священник последовал за ним.

Бесконечный зал был заполнен рядами кресел, каждое из которых приютило по клиенту. Иные напряженно сидели, словно проглотивши аршин, и смотрели прямо перед собой. Иные сладко дремали, съехав почти до полу. Несколько фигур стояли в разных местах зала в немом остолбенении. Никто не шевелился. Все вокруг было освещено цветными бликами. Священник нашел, откуда исходит этот свет. Свет шел от стоявшего в углу прозрачного шара, оклеенного аляповатыми обрезками цветного пластика. Священник толкнул шар, и по стенам поплыли яркие разноцветные фантастические пятна – подобно вечерним облакам его далекой родины, дарящим жадному чуткому глазу диковинных зверей и лица таинственных великанов.

Зал пришел в движение, по рядам поползли шорохи и шепот, кто-то монотонно забубнил молитву. Неподалеку от священника заикающийся юноша пронзительно выкрикнул: «Д…д…дамы и г…гс…пода!» – и затих, блаженно откинув голову. «Единственный мой!» – ответил ему страстный шепот из глубины зала.

– Вот он! Вот ты где! – услышал священник и почувствовал, как чья-то рука схватила его за щиколотку. Это оказался всего лишь мальчишка лет восьми, который настиг под сутаной ботинок святого отца. Теперь он стоял рядом на четвереньках и гладил вновь обретенного друга. Котенок, понял священник. Мальчик нашел его.

И в этом завораживающем хороводе перетекающих друг в друга цветных миров святой отец внезапно увидел. Он увидел прекрасный храм с ослепительными витражами и взметнувшимся до небес бесконечным шпилем. Он увидел и услышал, как множится и ликует текущая в храм толпа людей, как безгранично уходят вширь и вверх витражи и своды небывалого храма. Вот вознеслась и заметалась под сводами тонкая отчаянная жалоба органного рожка, вот она утонула в поднявшейся от фундамента храма тяжелой и долгой басовой волне, вот грянул, вырастая из нее, обретая пространство и блаженство согласного звучания, ликующий хор. И взлетел над ним, увлекая к свету и бесконечной радости, пронзительно чистый и прекрасный одинокий голос. Это он ведет людей к свету истинной веры и спасения. Это он разит непобедимого тысячеглавого дракона людских суеверий и простительных слабостей. Он бьет и добивает – он, отец Александр из церкви Святой Троицы.

…Фонарь оказался менее прочен, чем можно было предположить. Зал осветился тусклой полосой от светящей в открытую дверь коридорной лампады. Мальчик брезгливо оттолкнул чужую ногу и пополз между кресел за пропавшим котенком.

Люди очнулись и все разом заспешили домой. Сначала они двигались в молчаливой панике, спотыкаясь о кресла и торопливо отталкивая друг друга. Потом сгрудились в узких дверях бесформенным комом. Кто-то визжал и жаловался, кто-то пихал других под бока или бил наотмашь по лицу – всем очень хотелось на улицу. И отцу Александру до смерти хотелось на улицу тоже. Он спешил узнать, остались ли еще на свете грубые мостовые, скрипучие тележки, простые неправедные лица. То, о чем никогда не мечтаешь и без чего так невыносима жизнь.

Узкая дверь всасывала людей – они падали, вставали и затем разбегались в разные стороны. А отец Александр, выбравшись из зала, стал искать еще одну дверь – в лабиринте темных коридоров и анфилад, в бесконечных закоулках пустых комнат с опрокинутыми стульями, скомканными халатами, летающими бумагами. Ага, кажется, сюда…

За этой дверью все оказалось в полном согласии с профессорским обещанием. На зеркальном полу, под зеркальным потолком, в четырех зеркальных стенах, тысячекратно отражаясь и заполняя все этажи мира, на простом топчане под голой лампой, закинув голову, приоткрыв рот и слегка похрапывая, мирно спал Настоящий Покупатель. Не найдя подходящих слов, отец Александр приподнял его за грудки и принялся молча, методично, безжалостно вытрясать из него душу. Безвольно мотая головой, Кузнечик вынес все это с ответным молчанием, а обретя наконец свободу, с гулким стуком рухнул навзничь, лениво перевернулся на бок и, натягивая на подбородок несуществующее одеяло, пробормотал что-то невнятное.

Скорее всего, турецкое ругательство.

⠀⠀

⠀⠀
№ 10–12

⠀⠀
Роджер Желязны

Музейный экспонат

Джей Смит был вынужден признать, что его искусство осталось не замеченным в суетном мире, и решил этот мир покинуть. Книга, заказанная им по почте за четыре долларе девяносто восемь центов и озаглавленная «Йога – ваш путь к свободе», вопреки ожиданиям, не помогла ему обрести свободу. Скорее наоборот – она заставила его ещё острее осознать свою принадлежность к роду человеческому, поскольку уменьшила возможность приобрести какую-нибудь пищу ровно на четыре доллара и девяносто восемь центов.

Сидя в позе «падмасана» и углубившись в созерцание собственного пупка, Смит предавался размышлениям о том, что его живот постепенно проваливается, с каждым днем все плотнее прирастает к позвоночнику. «Как просто человек может распорядиться своей собственной жизнью, когда у него есть для этого все условия! – вздохнул он. – Но разорившийся, полунищий художник – о нет, никогда! Прожив так мало, осмеянный и презираемый всеми, он уходит, точно слон, бредущий к своей могиле, одинокий и непонятый!»

Он выпрямился во все свои метр восемьдесят семь и повернулся к зеркалу. Внимательно разглядывая свою кожу, бледную как мрамор, прямой нос, большой открытый лоб и широко расставленные глаза, он пришел к заключению, что если человек неспособен заработать себе на жизнь искусством, то самое лучшее для него – перевернуть, так сказать, все с ног на голову.

Джей Смит поиграл мускулами, благодаря которым в течение последних четырех лет зарабатывал себе на пропитание в качестве полузащитника, в то время как пылающая душа творила и отливала его единственную собственность – двухмерную раскрашенную скульптуру.

«Если рассматривать в общем и целом, – заметил один желчный, язвительный критик, – творения мистера Смита представляют собой то ли фрески при отсутствии стены, то ли какие-то вертикальные линии. В первом случае его, без сомнения, превзошли этруски, поскольку им было лучше известно предназначение данного искусства; что же касается второго, то любой пятилетний ребенок получает в детском саду несравненно лучшие навыки».

Словоблудие! Обыкновенные демагогические уловки! Вздор!.

С удовлетворением отметив, что за месяц суровой диеты его вес уменьшился на четырнадцать килограммов, он решил, что вполне может сойти за «Поверженного гладиатора» эпохи позднего эллинизма.

– Решено, – произнес он вслух. – Стану произведением искусства.

⠀⠀

В тот же день, ближе к вечеру, один из немногочисленных посетителей вошел в Музей изящных искусств. Под мышкой у него был сверток.

Душевно измученный, хотя и с чисто выбритыми подмышками, Смит бродил по залам эпохи Древней Греции до тех пор, пока в них не осталось никого, кроме него и застывших мраморных статуй.

Выбрав уголок потемнее, он развернул свой постамент. Затем спрятал в его полое основание несколько прихваченных с собой вещиц, необходимых для будущего выставочного существования, а с ними и большую часть одежды.

– Прощай, мир! – с горечью шепнул он. – Тебе следовало бы лучше заботиться о своих художниках!

И взобрался на постамент.

Нельзя сказать, чтобы деньги, потраченные вместо еды на книгу, пропали совсем напрасно: методы, освоенные Смитом на пути к свободе за четыре доллара девяносто восемь центов, научили его прекрасно владеть своим телом. Это позволяло пребывать в абсолютной неподвижности мраморного изваяния всякий раз, когда немолодая растрепанная женщина в сопровождении целой армии ребятишек проходила через залы искусства Древней Греции. Это случалось каждый вторник и четверг между 9.35 и 9.40 утра. К счастью, Смит выбрал сидячую позу.

Не прошло и недели, как он рассчитал и время обходов музейного смотрителя – рассчитал по тиканью громадных часов в соседней галерее (хронометр восемнадцатого века, тончайшей работы – сплошь золотые листочки, эмаль и купидончики, гоняющиеся друг за другом по циферблату). Ему вовсе не хотелось, чтобы в первую же неделю новой службы его зарегистрировали как украденную музейную редкость, – тогда его будущее ограничилось бы второразрядными картинными галереями или же нелегкой ролью экспоната в унылых частных коллекциях не менее унылых частных коллекционеров. А посему он действовал весьма осторожно, когда совершал свои налеты на кладовые с провизией, расположенные внизу, в буфетной, и постарался заключить дружественное соглашение с резвящимися купидончиками на часах. Дирекции музея и в голову не приходило, что продукты в холодильнике или в кладовке нуждаются в охране от расхищения их экспонатами, и Смит мог только приветствовать такой недостаток воображения. Он вгрызался в сложенные штабелями ветчинные окорока, поедал ржаной, крупного помола хлеб и дюжинами уплетал брикеты сливочного мороженого. Через месяц ему пришлось весьма основательно заняться гимнастикой в зале бронзового века.

«О, заблудший! Ты потерял все! – размышлял он, стоя посреди зала и обозревая королевство, отданное ему в залог. – Эх, если б ты только не продался за чечевичную похлебку, – корил он себя, – ты мог бы продержаться и подольше – вроде этих вот простейших созданий Арта… Но нет! Не могло этого быть!»

– Или могло? – обратился он к мобилю – абстрактной, исключительно симметричной конструкции у себя над головой. – Может быть, все-таки могло?

– Возможно, – раздалось в ответ.

Вздрогнув, Смит метнулся прочь и буквально взлетел на свой постамент.

Однако ничего не произошло. Смотритель с удовольствием выполнял свои служебные обязанности в другом конце здания, отданном дородным, пышногрудым рубенсовским формам, и не слышал этого короткого обмена репликами.

⠀⠀

В последующие дни ему время от времени слышались хихиканья и перешептыванья, которые он поначалу, погруженный в отреченное самосозерцание, принял за шалости юных отпрысков Мары^[73] 73
  Мара – в буддийской философии божество, олицетворяющее зло, властитель человеческих страстей и пороков.


[Закрыть] и Майи^[74] 74
  Майя – обольщение, иллюзия в индуистской религиозной философии.


[Закрыть]. Позднее Смит уже не так был в этом уверен, но к тому времени, приучив себя к строгости и послушанию, он уже научился смирять излишнее любопытство.

И вот в один прекрасный весенний день, золотистый, солнечный и зеленый, как стихотворение Дилана Томаса^[75] 75
  Томас, Дилан (1914–1953) – уэльсский поэт.


[Закрыть], в зал греческого искусства вошла молодая девушка и быстро, украдкой оглянулась. Нелегко ему было сохранить свою мраморную безмятежность, поскольку – о, Боже! – она начала сбрасывать с себя одежды.

И этот прямоугольный сверток на полу, завернутый в простенькую тряпицу! Это могло означать только одно.

Конкуренция!

Смит кашлянул – вежливо, деликатно, классически.

Она дернулась от неожиданности и застыла в напряженном внимании, напоминая рекламу женского нижнего белья, её волосы были в точности такого оттенка, какой необходим для подобной цели: этакий нежнейший, светящийся, на удивление податливый паросский мрамор. А серые глаза сверкали льдистой решимостью Афины Паллады.

Она тщательно, с виноватым видом, делавшим её еще более очаровательной, осмотрела зал.

«Не может же камень быть восприимчивым к вирусным инфекциям! – решила девушка. – Вероятно, это моя нечистая совесть попробовала подать голос. О, совесть, отныне я отвергаю тебя, отбрасываю прочь!»

И она продолжила свое превращение в «Гекубу скорбящую», выбрав себе угол напротив «Поверженного гладиатора», но, по счастью, повернувшись лицом в другую сторону. Смит с неохотой признал, что она справилась с этим совсем неплохо. Вскоре она застыла в художественной неподвижности. Оценив её позу с профессиональной точки зрения, он пришел к выводу, что Афины и в самом деле были матерью всех искусств. От этой мысли его настроение несколько улучшилось.

Когда на ночь закрыли двери и подключили охранную сигнализацию, девушка вздохнула и легко соскочила на пол.

– Еще рано, – предостерег Смит. – Через девяносто три секунды здесь появится смотритель.

У нее хватило ума и присутствия духа, чтобы подавить крик, прижав к губам изящную ручку, и оставалось еще восемьдесят семь секунд, чтобы снова превратиться в «Гекубу скорбящую». Именно это она и сделала, и он восхищался её изящной ручкой, умом и присутствием духа в течение всех последующих восьмидесяти семи секунд.

Появился смотритель. Он прошел совсем близко, едва не коснувшись их, и вновь растворился в темноте – лишь вдалеке мелькал пляшущий огонек фонарика да удаляющиеся шаги были слышны в затхлом полумраке залов.

– Боже милостивый! – выдохнула она. – Я думала, я тут одна.

– Так оно и есть, – ответил он. – Нагими и одинокими удаляемся мы в изгнание… Среди сверкающих звезд, на этом почти угасшем, чуть тлеющем угольке, заблудшие… О, заблудшие…

– Томас Вульф^[76] 76
  Вульф, Томас Клейтон – (1900–1938) – американский писатель, автор эпического цикла романов.


[Закрыть], – отчеканила она без запинки.

– Да, – насупился он. – Пойдемте ужинать.

– Ужинать? – удивилась она, вскинув брови. – Где? Я захватила с собой несколько армейских пайков – знаете, из того неиспользованного энзэ, что продают потом в их магазинах.

– Так я и знал, – поморщился он. – Вы ведете себя, как близорукий дилетант: никакой заботы о завтрашнем дне. Ладно, пойдемте. Думаю, жареный цыпленок будет достойным украшением нашего сегодняшнего меню. Следуйте за мной!

Они прошли через залы бесчисленных, давно исчезнувших династий.

– После нескольких часов здесь может показаться довольно прохладно, пожалуй, даже промозгло, – начал он. – А вы, если не ошибаюсь, в совершенстве овладели всеми приемами контроля дыхания.

– Дело в том, – объяснила она, – что мой жених, Арт, был дзэн-буддистом. И не просто дзэн-буддистом. Он избрал самый трудный, самый тернистый путь в Лхасу. Как-то Арт написал даже современный вариант «Рамаяны», полный острых, животрепещущих советов нашему обществу.

– И каково же было мнение об этом нашего общества?

– Увы! Современное общество о нем так и не узнало. Мои родители купили Арту билет в Рим, в один конец, в купе первого класса, и приложили к билету несколько сотен долларов, чтобы было что обменять на лиры. И он уехал. Вот почему я удалилась от мира.

– Родители, надо думать, не одобряли вашего выбора? Арт, по-видимому, пришелся им не по душе?

– Вы правы. Наверное, они еще и угрожали ему.

Смит кивнул:

– Вот так всегда общество поступает с гениями. Я тоже всю жизнь трудился для его блага, и что же я получил за мои труды? Ровно ничего!

– Правда?

– Да. Если на обратном пути мы задержимся ненадолго в зале современного искусства, вы сможете увидеть моего «Павшего Ахилла».

Резкий, сухой смешок заставил их замереть на месте.

– Кто здесь? – осторожно спросил он.

Молчание. Они стояли в зале, где все напоминало о величии Древнего Рима, и каменные сенаторы молчаливо, недвижно окружали их.

– Кто-то засмеялся, – заметила она.

– Мы не одни, – подтвердил он. – Я уже и раньше замечал кое-какие признаки. Но кто бы они ни были, они не более разговорчивы, чем монахи, давшие обет молчания, – и это прекрасно.