Текст книги "«Химия и жизнь». Беллетристика. 1995-2004 (СИ)"

Автор книги: Роджер Джозеф Желязны

Соавторы: Кир Булычев,Генри Лайон Олди,авторов Коллектив,Святослав Логинов,Урсула Кребер Ле Гуин,Курт Воннегут-мл,Филип Киндред Дик,Леонид Каганов,Андрей Николаев,Николай Чадович
сообщить о нарушении

Текущая страница: 83 (всего у книги 105 страниц)

Каролина перестала рыдать, взглянула на Яна удивленными, еще полными слез глазами.

– Я тебя люблю! – горячо зашептала она ему в ухо. Потом зарылась носом в букет.

– Что случилось? – спросил он осторожно, боясь снова вызвать ее слезы.

– Я согрешила.

Ян обомлел. Как это – согрешила? – не понял он. Мы же не женаты! Или это уже измена? С кем?

– Что случилось? – повторил он, но теперь с трудом.

– Милый, прости меня, сегодня утром я зашла в чужое Личное Пространство.

Тут Ян увидел, что ее глаза опять наполняются слезами. Он тут же привлек Каролину к себе, стал молча гладить по голове. «Тихо, тихо!» – шептал. Так они сидели несколько минут, и Ян по-прежнему ничего не мог понять. Она зашла в чье-то Пространство – ну и что? Может быть, она еще начнет извиняться за то, что пользовалась Сетью? Хотя, да, ее родители против Личных Пространств: там, мол, выставляется напоказ все самое низменное, что есть в человеке. Они против, а Каролина, видимо, не удержалась и… Но я тут при чем и почему из-за этого надо извиняться передо мной?

Ян дал ей успокоиться и потом осторожно спросил:

– А что там было?

Каролина, стыдясь, опустила глаза, но, наверно, она ожидала именно этого вопроса.

– Ты знаешь, портал выглядел совершенно невинно. Рыцари, принцессы… Ведь ты не станешь обвинять меня в том, что мне захотелось этой романтики? Захотелось немножко побыть принцессой.

– Да я тебя вообще ни в чем не обвиняю.

– Понимаешь, я всегда считала Личные Пространства чем-то предосудительным. Ведь там люди абсолютно без всяких тормозов реализуют свои фантазии. А если у человека нет тормозов, то он обязательно начнет грешить. Так говорят мои родители, и я полностью с ними согласна. Значит, залезть в такое пространство – наверняка залезть в чей-то грех. А сегодня, знаешь, я подумала, что эти самые тормоза – это просто лицемерие! Да-да, все понемногу или помногу лицемерят, и все от этого страдают! Получается, что если не лицемеришь, то грешишь, а если не грешишь, то лицемеришь. Так, может быть, честнее будет все-таки грешить, но не лицемерить?.. И какой выход из этого заколдованного круга, я не знаю. Грешить или притворяться? Меня с самого детства воспитывали так, что самое страшное – это согрешить. Бог накажет. Не знаю, правда, кого я больше боялась – Бога или родителей. Значит, эта предпосылка не так уж верна – не грешить? Грех, конечно, бывает разным. На многое я никогда не буду способна, как бы взамен ни пришлось лицемерить. А вот Пространства – как раз то, что нужно, чтобы попробовать погрешить: ведь совсем не обязательно там будет что-то грязное!

– А почему ты вдруг так заостряешь проблему? – спокойно возразил Ян. – Я тебя не понимаю. Почему нельзя вообще не грешить? Без лицемерия? Может, ты просто сегодня не с той ноги встала?

– Да нет, встала в отличном настроении. О тебе сразу вспомнила. Потом пришла в библиотеку, там все переделали сегодня ночью, увидела много порталов в холле. Они-то и заставили меня задуматься: уж там-то люди не притворяются, а делают то, что хотят… Ты спросил: почему обязательно лицемерие? Ну сам посуди: мне захотелось туда, но я сдерживалась – разве это не лицемерие? – Каролина вздохнула и продолжала: – Что заставляет меня сдерживаться? Только законы, принятые правила поведения. Я понимаю, что некоторые вещи делать нельзя, но я хочу! Как будто во мне живет еще одна я! Кто может избавить меня от этого душевного раздрая и освободит от чувства вины, если я сделаю то, что хочу, но что считается грехом?

– Что-то ты сегодня разошлась, – мрачно сказал Ян. – Так что же там все-таки оказалось?

– Я была служанкой у прекрасной принцессы. – Каролина заговорила резко, как бы стыдясь каждой своей фразы. – Принцессе было шестнадцать. Там был еще король, ее отец, обожающий дочь без памяти и совершенно безвольный. Как в сказках. Она была полной хозяйкой во всех владениях и дамой сердца одиннадцати рыцарей. Эти рыцари совершали подвиги во имя ее. Кого-нибудь убивали, обычно каким-нибудь экзотическим способом. Она всегда при этом присутствовала. Еще они дрались между собой. Потом она оказывала кому-то из них свою благосклонность. Впрочем, пару раз она оказывала благосклонность всем сразу. Не понимаю только, какой в этом смысл, ведь в виртуальности ничего не чувствуешь.

– Думаю, объяснение простое, – сказал Ян. – Большинство этих рыцарей, а может, и все они – это на самом деле не программные фантомы, а реальные люди, зашедшие через какие-то порталы. И твоя принцесса – в центре их внимания. Скорее всего, какая-нибудь одинокая… Порталы, через которые они зашли, были, думаю, не такие, как твой. И при входе они, как и ты, соглашаются на пребывание в Пространстве на определенное время. Ты ведь соглашалась часа на два, да? Так в чем же все-таки проблема? Ну помучалась часок-другой…

– Нет, ты, наверное, не понял. Там я хотела быть ей. Ей, принцессой! Хотела, чтобы из-за меня дрались, чтобы мне служили, чтобы в честь меня были балы. Вот… И в конце часа принцесса сказала мне, что я хорошо справилась и… и шепнула мне пароль. Если только я произнесу его при следующем заходе в то самое Пространство, то стану там уже ее фрейлиной – фактически второй особой в государстве, важнее короля!

Ян покачал головой:

– Гадость, согласен. Ну, не ходи туда больше. Но скажи мне: а в чем же ты согрешила? Ты ведь в первый раз решилась на такое и ничего еще не знала!

– Ну что же ты такой толстокожий! Как ты не понимаешь: я изменила тебе с выдуманным миром! Моя жизнь должна быть с тобой, а я сегодня пусть на час, но захотела другой жизни.

– Но ты же сама говорила, что тормоза – это лицемерие.

– Значит, ты согласен быть женатым на женщине, которая будет жить двойной жизнью? – повысила голос Каролина. – А если это будет происходить наяву, то тебе тоже будет все равно?

Ян задумался. Потом сказал:

– Но там же нет чувств. Ну не стану я ревновать тебя к крутому киногерою, например. Ты можешь сопереживать ему или завидовать, но он так и останется вне твоей жизни. Нельзя смешивать искусственно вызванные переживания и чувства реальной жизни.

И тут Ян внутренне ужаснулся. Что он сказал? Нельзя смешивать искусственные чувства и настоящие. А что сделал с собой он?

– Знаешь, дорогая, – произнес, вздохнув, – я тоже хочу тебе кое-что рассказать. Я поставил себе подкачку эмоций. Да, вот так. – И торопливо добавил, заметив ее недоумение: – Погоди, я сейчас все объясню. Честно говоря, я не хотел тебе говорить всего сразу, потому что не знал, как ты к этому отнесешься. Однако я был уверен, что поступаю правильно. А вот сейчас подумал… Ладно, слушай.

Пока Ян рассказывал, Каролина внимательно смотрела на него. И когда он закончил, она заплакала. Еще через минуту он услышал сквозь ее слезы:

– Теперь ты никогда не будешь любить меня по-настоящему. Зачем ты это сделал? Ты не веришь, что будешь любить меня всю жизнь?

Он не знал, что ответить. Ведь перед свадьбой положено говорить, что будешь любить ту, которую выбрал, всю жизнь, и только ее. Но Ян поставил себе подкачку именно из-за того, что не был в этом уверен. Проклятая рассудительность! Сколько людей кидаются с головой в омут любви, ни о чем не думая, а потом все проходит, и – развод! Чувства, только чувства! Из-за того, чтобы жить с этой женщиной всегда, Ян и решился взять власть над своими чувствами. Моя любовь даже больше, думал он: я готов ради нее отказаться от своих чувств и заменить их тем, что сохранит любовь и семью. Но как это ей, Каролине, сейчас объяснить? А тут еще эти ее Пространства… Получается, что он не будет жить с ней – он только будет смотреть фильм про жизнь с ней.

– Я тебя очень, очень люблю! – Вот и все, что он смог сказать.

– А откуда теперь я могу знать, что ты говоришь искренне? – тихо проговорила Каролина после паузы. – Может, ты сейчас переключил в себе что-нибудь?

Его буквально передернуло от этих ее слов, потому что он как раз собирался подкачать «нежность».

Они помолчали несколько минут, потом Каролина поднялась со скамьи.

– Почему мы не хотим быть самими собой, скажи? – Ян ничего не ответил, а она продолжила: – Зачем я полезла в выдуманный мир, зачем ты поставил себе протез семейной жизни, зачем люди обманывают друг друга и всегда стремятся притвориться лучшими, чем они есть на самом деле? Ян, прости меня, но я пойду. Я тоже перед тобой виновата, но я не могу выйти замуж за электронного мужа. По крайней мере, пока.

И ушла.

⠀⠀

У каждого края стола уже стояло по одной пустой кружке.

Впереди был почти целый вечер. Глаза старого Петера поблескивали от легкого хмеля, а это означало, что сейчас он не против поговорить. В этом и состоял смысл их встреч: не так важно пиво, как важен дружеский разговор, даже если он ни о чем. Петер перегнулся через стол и, приблизившись к Давиду, сделал движение, будто хочет схватить старого друга за шиворот.

– Все, что ты мне тут пытался объяснить, – чушь собачья, детский лепет! А теперь я сам все объясню!

Он приложился к кружке. Давид поступил так же.

– Это была только одна из теорий, – начал Петер и победоносно посмотрел на собеседника. А Давид уже смирился с тем, что упустил инициативу в сегодняшнем разговоре. Собственно, так происходило почти всегда после первой кружки. – А другая теория состоит в том, что не каждый участок мозга отвечает за свое, и только свое, чувство, а каждый – за каждое. Я это только сейчас вспомнил! Теперь понял?

Они опять сделали по глотку. Честно говоря, старому Давиду было уже все равно. Встреча получилась хорошей, ему по-настоящему удалось удивить и раззадорить своего друга. Вот и чудесно… И тут в пивную вошел Ян. Первым его заметил Петер и произнес медленно:

– Пришел твой внук.

Давид не удивился – будто так и было задумано. Только сказал:

– Вот сейчас он нам все и расскажет!

Но рассказывать Ян начал только после того, как опустошил одну кружку и принялся за вторую. Выслушав его, Давид, могло показаться, захмелел еще больше, а Петер, наоборот, протрезвел.

– И что ты теперь собираешься делать? – грозно спросил он, обращаясь к Яну.

– Не знаю.

– Балбес! – рявкнул старый Петер и затем добавил, обращаясь к Давиду: – Тебе не кажется, что нынешняя молодежь ничего не смыслит в жизни?.. Балбес! – снова произнес он, но уже с нежностью. – Заладил тут: подкачка, пространства!.. А ничего не изменилось! Понимаешь, нет? Ничего! В наше время такого, конечно, не было: ни Пространств, ни тем более подкачки этой… Мы ведь еще застали времена, когда и чипов-то не было, правда, Давид? Ну вот. Во все времена человек думал: а правду ли я говорю сейчас или притворяюсь? И про себя прикидывал: врет или нет тот человек, с которым я сейчас говорю? Душа человека – темный лес. И так всегда – в реальном мире ты живешь или в выдуманном тобой же. Люди всегда думали об этом и всегда будут думать. Вот, например: относится ли ко мне Давид именно так, как я думаю? Откуда мне знать? Да и не хочу! Мне и так хорошо. С тобой, Давид, мне хорошо!.. Вот я и говорю: мы сами создаем свой мир вокруг себя и в нем живем! И ничего нового нет, Ян, ни в твоих пространствах, ни в твоей подкачке! Вообще ничего нового нет под этим солнцем! Правда, Давид?.. Так вот. Подкачка – это инструмент, чтоб эффективно лицемерить, а лицемерить-то не сегодня начали! Пространства твои – инструмент, чтобы получше прятаться от действительности, но прятались-то от нее всегда!.. Да, вот так, мой милый: самим собой быть, конечно, сложно! Работа для этого требуется. А если любишь, то стараешься не притворяться. И уверен, что и она с тобой не притворяется! Так что вопрос у тебя простой. Ничего не произошло необратимого, правда, Давид? В общем, всё как обычно: любишь – не любишь. Она: любит – не любит. Вот и все. И потому – иди к ней, и все! И все!

Последнюю фразу Петер так рявкнул, что Давид встрепенулся, а Ян, не допив и половины второй кружки, улыбнулся, встал, пожал старикам руки и молча направился к выходу.

Старики же переглянулись, и Давид под одобрительным взглядом Петера разлил остатки пива из кружки Яна в свои кружки.

⠀⠀

⠀⠀
№ 2 ⠀⠀
Елена Клещенко

Неточная копия

Рассказ не содержит намеков на реальные лица или события. Все совпадения случайны.

Объездное шоссе плавно бежало по полям и лесочкам, карабкалось в горку и весело катилось вниз. Стас всегда тут ездил, когда возвращался с родительской дачи прямо на работу. Трасса в понедельник утром – одна большая пробка. Сорок-пятьдесят минут простоишь, и выйдет по времени те же полтора часа, а по сожженному бензину все три. Гораздо лучше начать трудовую неделю с созерцания родных просторов.

С горки открылся очередной вид: мостик через речку, заросшую тростником, за речкой лес, и у леса на обочине – тоненькая девичья фигурка с поднятой рукой, а рядом огромный рюкзак.

Знаем мы эти маленькие хитрости, сказал себе Стас. Всё продумано: добрый водитель останавливается, нежный голосок просить подбросить, водитель соглашается, барышня машет ручкой, из-за ближайшего куста вылезает ее кавалер куда менее трогательного телосложения, а то и два кавалера. Так мы и поверили, что эта прелестная автостопщица в одиночку таскает рюкзачище больше нее самой… Он ворчал про себя, но уже включал правый поворотник и сбавлял скорость. Не такой был воспитан, чтобы проезжать в пустой машине мимо голосующей дамы.

– Извините, вы в Москву?

– В Москву.

– Подбросьте меня, пожалуйста.

– Садитесь. Рюкзак в багажник положим.

– Спасибо большое.

Из кустов никто не вылез. Стас открыл багажник, сдвинул в сторону барахло. Девушка подняла рюкзак за лямки и аккуратно водворила его на указанное место. Молодчина, подумал Стас. Если там у нее палатка, то выходит, первое впечатление и вправду обманчиво. Ни к чему ей какие-то кавалеры.

– Станислав.

– Очень приятно. Юлия.

Именно Юлия, а не Юля? Да еще так сурово, будто ее имя ей самой страшно не нравится.

– Путешествуете?

– Немножко. По Подмосковью.

– А так чем занимаетесь? Учитесь?

– Поступаю. Работаю лаборантом. А вы, Станислав?

– Химик. Науку двигаю то есть.

– Ага.

На этом разговор остановился. И хорошо: Стаса вполне устраивала поездка в молчании. Девушка угрюмо глядела перед собой, и даже не на дорогу, а куда-то на сигаретную пачку, лежащую у лобового стекла.

– Курите?

– А? Нет, спасибо.

Дождь продолжал накрапывать. Странноватая девица. А что, собственно, странного? Одета почти по-городскому, в светлую ветровку и джинсы, никакого нейлона флуоресцентных цветов, в который любят наряжаться профессиональные стопщики. Но если подумать, это как раз нормально. Круглое личико – вроде бы и красивое, но мрачное какое-то, что ли. И черная коса. Нынешние молодые девчонки не так уж редко носят косы, и брюнетки в наших широтах – давно не диво, а все же эта чернота останавливает внимание. Волосы густые, почти без блеска, вьются крупной волной. А носик тонкий и короткий, абсолютно европейский. Ну и что? И все-таки – странноватая девица…

Впереди возник уныло тарахтящий трактор с прицепом, похожим на гигантскую газонокосилку. «Сейчас обойдем», – сказал Стас, прибавляя скорость и выезжая на встречную полосу. Краем глаза увидел, что Юлия повернула к нему голову, и собрался пошутить – мол, машина-зверь, трактор обгоняет, запросто… но вместо этого, забыв о тракторе, съехал на обочину. Не то чтобы руки затряслись, но не мог он одновременно вести машину и рассматривать ее!

– Что такое?

– Нет-нет, ничего, все в порядке, – ошеломленно сказал Стас. – Предупреждать вообще-то надо… То есть извините… Скажите, Юля, вам никто не говорил, что вы похожи на одну знаменитую писательницу?

– Правда? И на какую?

– На Мэй Стоун.

Похожа – слабо сказано. Он отлично помнил фото писательницы, ее лицо, даже к старости не утратившее некоего ведьминского шарма: округлые скулы, тонкие, не нашего очерка губы и тяжелый, почти мужской взгляд. Все это было известно в определенных читательских кругах не хуже, чем горбатые носы братьев Стругацких или бакенбарды Айзека Азимова.

Так вот, не то что похожа, а просто-напросто то же самое лицо, что на старом черно-белом фото, и тот же ракурс: глядит чуть в сторону и вниз, в атлантические волны, надо полагать. Юная Мэй Пинетти из Далласа, штат Техас, направляется в Европу на теплоходе, потомке «Титаника», чтобы поступить в английский женский колледж. По крайней мере, так она сказала родителям, но мы-то знали еще задолго до первых прорех в железном занавесе, что ни в какой колледж юная Мэй тогда и не пыталась поступать, а вышла замуж за Джона Стоуна (кто бы он ни был) и стала писать научную фантастику. Мэй Стоун, которую иные российские фэны с примитивным юмором называют Майский Камушек, буквально переводя имя с английского (зато «бабушкой фантастики», как, например, Андре Нортон, ее никто не назовет – не идет к ней «бабушка»); она же Кэй Стоун, она же Марк Пинетти – женщин-фантастов в те времена публиковали неохотно… Только Мэй косы не носила, на всех фото она с кудряшками – но кудряшки, однако, такие же черные, то есть на ранних фотографиях черные, а на поздних, времен премии Небьюла, уже с проседью…

– Десять баллов, – с мрачным удовлетворением заявила Юлия. – Угадали. Хотя не так похожа, как могла бы.

– Вы ее родственница?

– Я ее клон.

– В смысле?

– В прямом. Как овечка Долли. Только не шотландской овцы, а Мэй Стоун.

Если это шутка, то несмешная, подумал Стас. А ведь нет, не шутка. Подсадил, называется, попутчицу! И не выкинешь ее под дождь с таким-то рюкзаком… И что теперь делать? Жалко ее, надо хотя бы выяснить, насколько она, так сказать, сдвинутая – а то пропадет в Москве, если начнет рассказывать всем встречным, что она вроде овечки Долли.

– Станислав, держите ваши мысли при себе.

– Я ничего не сказал.

– У вас на лице все написано. Между прочим, это не я к вам лезла с Мэй Стоун, а вы ко мне. Надо было соврать, что родственница, троюродная там внучка или племянница. Хотя я однажды так соврала. Лучше бы промолчала.

– Почему?

– А тип оказался российским агентом Камушкиных наследников. Сразу весь встрепенулся и начал ко мне приставать: имею ли я претензии на долю в наследстве. Я его успокоила, что я, мол, незаконная и с американскими родичами ничего делить не желаю. Но потом все равно боялась одна ходить. Стукнут по кумполу, и привет… А вы-то, Станислав, не имеете отношения к книжному бизнесу? В лицо Мэй знаете, и вообще…

– Нет, не волнуйтесь, я просто фэн. То есть даже не фэн, а так… Любил ее книги в детстве, да и сейчас люблю.

– Фэны тоже бывают разные, – буркнула Юлия. – Извините.

– Ничего. – Стас помолчал и затем осторожно сказал: – Вообще-то мне казалось, что овечка Долли была совсем недавно. Разве такие операции делали столько лет назад? Я хочу сказать…

– Овечка Долли была недавно, – подтвердила Юлия, – а операции делали. Не под контролем Департамента здоровья, конечно, а в частной лавочке. Вы, наверное, слышали, что ничего нового шотландцы не придумали, только мелочи доработали. А на мышах, на лягушках это пробовали еще когда!.. Но такие эксперименты на людях государство не одобряло. Хотя и не запрещало, так что фирмачи делали. Их спонсировала какая-то безумная религия. Ну и с клиентов, конечно, деньги брали.

– И что, Мэй Стоун… – Стас уже не знал, верить или не верить. Действительно, про лягушек-альбиносов из икринки бурой лягушки им биологичка еще в школе рассказывала. И газеты писали что-то такое про индустрию суррогатных матерей на Западе. И про религиозную организацию, финансирующую эксперименты на людях, тоже писали, и про детей от знаменитостей за большие деньги.

– Ну да. Она вообще, как я поняла по маминым рассказам, была дама с большим приветом. Вы извините, Станислав, если что не так… В общем, своих детей у нее не было, вот ей и захотелось, чтобы ее гены остались в генофонде планеты. Не дочек или внучек захотелось, а просто чтобы жили на свете такие девочки. А моя мама еще раньше оказалась в Америке и не смогла вернуться. Так получилось. Она подписала какое-то там письмо, то ли за Тарковского, то ли за Сахарова, и ей в посольстве добрые люди намекнули.

– Ага, – сказал Стас. Он и раньше замечал, что нынешние сопляки ни черта не знают о героических деяниях отцов и дедов-диссидентов, будь это даже их собственные предки.

– Вот. А тогда денег у мамы не было, совсем. А тут объявление в газете, что, мол, приглашаются женщины до тридцати лет, образование и знание языка значения не имеют. Мама пошла, анализы сдала. Ее отобрали вместе с другими, мама говорила, желающих была целая очередь, а осталось всего человек двадцать. А Мэй очень умилилась, что мама русская. У нее же, у Мэй, под конец жизни всякие коммунистические заморочки были, вы знаете? Так она лично пожелала, чтобы именно с мамой все прошло удачно и чтобы она когда-нибудь вернулась в Россию.

– Они с Мэй общались?

– А почему бы и нет? Эта фирма все оформила юридически. В принципе, конечно, это было не против закона. Но знаете, врачебная тайна, этика и все такое… Составили договоры, у мамы экземпляр где-то до сих пор хранится. Мэй подписалась, что не будет публично рассказывать об операции и отбирать девочек у матерей, а все женщины – что не будут претендовать на ее материальную помощь или на долю наследства. Кстати, мама чего-то из ее книжек читала еще раньше, до отъезда. («Легионеров», больше нечего было, машинально подумал Стас.) Она прикинула и решила, что все складывается очень здорово. Дочку она всегда хотела, а что без отца – не беда. Денег ведь заплатили немерено, и на домик хватило, и на жизнь. И была вроде как гарантия, что я не дурой вырасту, раз от самой Мэй Стоун. Короче, все процедуры сделали… Нет, я на маму никогда не обижалась. У нее выбора не было. А когда в Союзе началась перестройка, мама продала дом, купила квартиру в Москве, и мы вернулись. Мне был годик. А когда мне стало четыре, Мэй Стоун умерла у себя в Далласе. Мама потом мне рассказала, что она, хоть и грех, а вздохнула с облегчением, когда прочла заметку об этом.

Ту самую заметку в «Комсомолке», с фотографией Мэй Стоун, Стас помнил прекрасно. Нам было тогда столько же, сколько сейчас Юлии, сообразил он. А ей, значит, было четыре года. То есть не ей, а им.

– Скажите, Юля, а другие девочки? Что с ними?

– Не знаю. Мама после операции не встречалась с другими женщинами и даже фамилий их не знала, только имена некоторых. Эта операция, им говорили, не всегда удается. Точнее, очень редко. Может, других и нет, маме одной повезло… Ха! Это мы только потом поняли, как нам повезло. Мама ведь не представляла, как у нас любят фантастику, – в смысле, не знала, как сильно любят. Она сама не очень увлекалась. А может, раньше и не так любили… В общем, класса с девятого мне жизни не стало. Узнают. Вот такие умные, как вы, Станислав.

– Извините.

– Да не за что.

– А часто узнают?

– Нет, к счастью. Зато когда узнают, то сразу проблемы. Ведь если человек знает, как выглядит Мэй Стоун…

– То он ее агент.

– Не обязательно ее. Один, который меня вычислил, нас с мамой просто достал. Звонит, приходит, меня на курсах подкарауливает.

– А чего он хочет?

– Купить у меня любые мои рукописи – по цене, которую я сама назначу! Ничего себе, да? – весело хмыкнула Юлия. – Хоть детские стихи, хоть школьные сочинения, хоть письма подружкам. Мы сначала пытались как-то отвертеться, но он как-то выяснил про маму – откуда у нее деньги тогда взялись. Мы ему говорим, что у нас нет прав на имя Мэй Стоун, а он – «это моя забота». Мама ему – я расписку давала, а он ей – «но вы же не обещали, что запретите дочери заниматься литературным трудом!» Гад какой-то скользкий. Вам же, говорит, хочу помочь, мне же потом спасибо скажете.

– Да-а!.. – только и проговорил Стас. Он всю жизнь прожил в Москве и хорошо знал, что обычно означает фраза «вам же хочу помочь». – Юлия, а вы не пишете? – спросил потом.

– Нет. – Она мотнула головой так, что коса свалилась с плеча за спину. – Нет, Станислав, мне все это неинтересно. Пошли они все к черту, мне поровну, за кого они меня считают. Я на мехмат буду поступать.

Стас почувствовал холодный сквознячок на затылке. В своих интервью Мэй всегда поминала математику как несбывшуюся любовь: «То, что литератор зовет бесконечностью, для математика имеет предел, но то, что математик зовет бесконечностью, литератор не в силах вообразить».

Мокрый лесок расступился, впереди возникли шестнадцатиэтажки спального района. Стас перестроился в средний ряд, осторожно косясь на Юлию. Жалко, что не рассмотрел ее как следует там, на шоссе. Кажется, прообраз-то был пошире и в плечах, и в талии. Но это ведь не только от генов зависит, а от другого: от харчей, от моды на женскую красоту – джинсы вместо платьев с оборками. И косу эту она, конечно, специально отрастила, чтобы меньше быть похожей.

А толку-то? Знает ли эта девчонка, что, собираясь на мехмат, она все равно повторяет свой прообраз? Нормальная юная москвичка, младенчество пришлось на перестройку, детство – на экономический кризис, и в то же время никуда не деться – это она. Далласская мегера, знаменитый фантаст, лауреат самых престижных премий… а когда-то Мэй Пинетти, молчаливая черноволосая девочка с большими математическими способностями. Итальянка наполовину, по отцу. Та. А эта? У этой отца не было, зато были две матери: прагматичная диссидентка, которую она так искренне зовет мамой, и знаменитая писательница. Чертовня какая-то!

Юлия-Мэй поймала его взгляд.

– Где вас высадить? – спросил он.

– А вы куда?

Он ответил, что в университет.

– И мне туда же. В главное здание.

⠀⠀

Стас подрулил прямо к ступенькам центрального входа и затормозил у бордюра. Светского прощания, однако, не получилось. Юлия потянула на себя ручку, но тут же прикрыла дверь. Глянула на Стаса, как-то потупилась, обернулась к окну, потом снова к нему.

– Что-то не так?

– Станислав, извините, мне очень неудобно… Можно, я с вами доеду до химфака?

– Так вам на химфак?

– Нет, просто… там один тип. Вон, стоит на цоколе под девушкой.

Стас вытянул шею. У ног бронзовой девушки с книгой действительно стоял парень в сером свитере и модных мешковатых штанах.

– Ага. И что за тип? Маньяк-убийца?

– Ох, если бы! Это Камушкин фэн!

– Вон как даже!

– Полный фэн, то есть вообще безбашенный! Мы с ним встретились на олимпиаде по математике, вот здесь же, а он теперь тут учится на первом курсе. И теперь за мной все время ходит, пристает: чем на самом деле кончились «Легионеры Юпитера»? Эрвин этот погиб или нет? Я знаю, говорит, кто ты, и поэтому что тебе стоит, ты же не можешь не знать! Одно только слово!.. Станислав, пожалуйста! Я его боюсь!

– Ну хорошо, ладно, не волнуй… тесь. – Стас едва не перешел на «ты»: уж очень внезапно ее суровую умудренность уникальным жизненным опытом сменила трогательная просьба о помощи. – Так он что, не понимает, что вы… э, другой человек?

– Он псих, – пояснила Юлия. – У него крыша съехала на этих «Легионерах».

– Серьезно говоря, книга действительно сильная.

Стасу почему-то захотелось заступиться за психа в сером свитере. У него самого когда-то крыша съезжала на «Легионерах». И они с другом Андрюхой до хрипоты спорили, погиб Эрвин или долетел, – им обоим хотелось, чтоб долетел, но придумать хорошее физическое обоснование никак не получалось… Старую Мэй об этом спрашивали чуть ли не в каждом интервью, но она так и не раскололась: предлагала подумать самим. Вспомнив все это, Стас с трудом преодолел искушение задать сей идиотский вопрос своей пассажирке. Ибо псих-то прав: ведь она – это же молодая Мэй Стоун! Она ее генетическая копия – у нее мозги по необходимости должны работать так же. Достаточно вникнуть в ситуацию, описанную в романе, и она догадается. Так?

Да нет, чушь собачья. Она – другой человек. Она выросла в иной культуре, не читала Уитмена и Китса, и неизвестно, читала ли Пушкина. Она не любит фантастику. Она, в конце концов, лет на пять моложе, чем была Мэй, когда писала «Легионеров». Поэтому – молчи, дурак, не пугай девочку!

– Лучше бы она была послабее, эта книга, – помолчав, ответила Юлия. – Он мне надоел, – добавила, имея в виду психа.

– А вы бы сказали ему, что Эрвин не погиб, – с улыбкой предложил Стас, снова обидевшись за фэна.

– Можно, но неизвестно, какие у него дальше возникнут вопросы. Раз ответишь, потом не отвяжешься. Вдруг захочет, чтобы я продолжение писала. С ножом у горла. – Она произнесла это отрешенно, без злости и без юмора, так, как вообще-то не должны говорить столь юные создания.

Они уже повернули к химфаку, и Стас теперь разглядел, что глаза у нее не карие и не серые, а влажно-зеленые – как светлые камушки в холодной морской воде. А у той какие были глаза? Вроде тоже светлые, на фото не разобрать.

– Куда же вы теперь с таким багажом? – спросил он, когда вытаскивал ее рюкзак.

– В общагу. – Она кивнула на главное здание. – Там подруга живет, палатка на самом деле ее. Пройду через зону В.

– Так подруга, может, еще спит?

– Ну, сразу не пойду, подожду полчасика. Посижу где-нибудь в кофейне.

– Кофейни закрыты. Пойдемте, Юля, ко мне в гости, в лабораторию. – Он встретил ее холодный взгляд и улыбнулся: – Про «Легионеров» спрашивать не буду: я, может, и фэн, но не безбашенный. Просто составите мне компанию, попьем кофе вместе. А то мне неудобно, если вы так уйдете.

Она ответила просто:

– Ладно, спасибо.

⠀⠀

В лаборатории, конечно, никого еще не было. Стас снял с полки чайную колбу, залил ее до половины – на двоих – и зажег горелку.

– А можно, я позвоню от вас? – спросила Юлия.

– Да, конечно. Вон телефон.

Он зашел за шкаф и, пока искал сладкие галеты и обломок шоколадки, слышал ее голос.

– Але, мам, это я. Доехала. Я в университете. Все нормально. Не, честно, все хорошо. Еще не заходила, сейчас зайду. Ладно. Постараюсь. Ну целую! – и повесила трубку.

– Через пару минут закипит, – сказал Стас. – Чай, кофе?

– Чай, если можно.

Он удивился: чтобы учащаяся юная барышня ранним утром захотела чаю, а не кофе? Или уже язву заработала?.. Ну да ладно – пусть будет чай. Всыпал заварку, накрыл горлышко куском фольги и укутал колбу полотенцем. Повисла пауза.

– Мама о вас беспокоится? – нарушил молчание. Хотя, отметил, не самая удачная реплика, конечно.

– Мама? Да… – рассеянно ответила она и вдруг добавила: – Мама прочитала где-то, что клоны, ну… что такие организмы стареют быстрее. Если клетка взята у старого донора, якобы там что-то происходит с хромосомами. И к моему возрасту надо присчитывать возраст ее, Мэй. Не прямо, а с каким-то коэффициентом, но все равно…

– Юля, я бы на месте вашей мамы не придавал значения всяким спекуляциям, – произнес Стас нарочито спокойно. – Мало ли что пишут! Я не думаю, чтобы это было точно известно. Откуда?