Текст книги "«Химия и жизнь». Беллетристика. 1995-2004 (СИ)"

Автор книги: Роджер Джозеф Желязны

Соавторы: Кир Булычев,Генри Лайон Олди,авторов Коллектив,Святослав Логинов,Урсула Кребер Ле Гуин,Курт Воннегут-мл,Филип Киндред Дик,Леонид Каганов,Андрей Николаев,Николай Чадович
сообщить о нарушении

Текущая страница: 86 (всего у книги 105 страниц)

Ведь была же когда-то любовь, была когда-то девочка, и все получалось светло. Где она сейчас? Увели. А кто в этом виноват? Ясно, что вовсе не соперник. Ведь она сама предупреждала: меня уведут, Пашка, смотри. А он все ждал чего-то, цеплялся за миражи. И ее действительно увели. Семь лет прошло, она счастлива и любима, все у нее хорошо.

Может, пожелать, чтобы она вернулась? И на миг просветлел: конечно! Вот что надо попросить! Она вернется, и все будет прекрасно. Да, но… Она же любит этого… своего мужа, по любви к нему и ушла, мужчину в нем увидела, а не тряпку. Идеал свой. Поэтому будь хоть сейчас мужиком, Павел, если тогда не смог, не трогай ее, насильно мил не будешь…

Он вздохнул, укладывая холодные бутылки в сумку, и пошел к выходу из супермаркета.

Метель усилилась, задул ледяной ветер. Многоэтажный дом мерцал огоньками, как новогодняя елка. Оставалось купить хлеба, и все – домой.

Может, счастья для детей пожелать, думал он, направляясь к своему подъезду? Пусть хоть у них все будет хорошо. Пусть дочь не превратится в такую же, как ее мать, а сын перестанет пить. Пусть живут долго.

Да, но… сколько же можно жить ради детей? Взрослые лбы, дочь вон с животом ходит, у сына двое гавриков, лысеть уже начал… Нет, просить надо для себя. Только для себя. Иначе, что же, так и помереть без подарка в жизни?..

⠀⠀

Жена резала картошку для салата «оливье», глядя одним глазом в телевизор. Дочь снова жевала, накручивая волосы на бигуди. Воняло жареным луком.

Павел затолкал бутылки в холодильник и со вздохом облачился в фартук. Завтра тут соберутся гости, аж двадцать человек, гудеть будут до ночи, а месяца через четыре родится внук, и с ним надо будет гулять. Круглые сутки слушать его вопли, потому что молодые планируют жить здесь. Снова, как в молодости, ходить, задевая головой развешанные пеленки. Снова плохо спать.

Может быть, попросить квартиру?

– Давай, чисти яйца, – буркнула жена, пододвигая к нему миску.

Павел уселся за стол и вдруг подумал: а что, если пожелать, чтобы эта проклятая баба, эта смертельно надоевшая дура, у которой души не больше, чем у тряпичной куклы для заварочного чайника, чтобы она прямо сейчас, сию же минуту, наконец исчезла куда-нибудь и больше никогда не появлялась в его жизни?

Он даже заулыбался от этой мысли. Взять и позвонить Альгену. Вот прямо сейчас. Она даже не успеет понять, в чем дело: исчезнет, и все.

Да, но… неужели для такой простой вещи, как избавление от постаревшей жены-дуры, обязательно нужен волшебник?

Нет, несерьезно. Потому что при чем тут Альген? Ведь нет ничего проще: развестись, разменять квартиру, заработать деньги, а там, глядишь, еще и появится кто-то, с кем не в тягость будет просыпаться.

А если снова стать молодым?

А может быть, все-таки деньги? С ними жить гораздо легче…

⠀⠀

На следующий день была свадьба, и он хорошо надрался на пару с женихом, тщедушным мальчишкой в круглых очечках, которого ему было жалко куда больше, чем собственного сына. В самый разгар веселья они остались одни на кухне и закурили, тупо глядя друг на друга.

– Слушай, – начал Павел, стараясь говорить внятно, – а если бы тебе предложили… ну, сказали, что сбудется твое самое заветное желание, что бы ты пожелал?

– Я? – Мишка покрутил головой. – Денег. Много.

– А зачем тебе деньги?

– Чтобы не работать. Я учиться хочу. А потом построил бы себе лабораторию, специалистов нанял.

– А еще чего ты хочешь?

– Любви, – неожиданно сказал Мишка.

Павел ни о чем больше не спросил. Да, старо, старо, как мир, все понятно…

На следующий день нудно болела голова, ничего не хотелось. Только одно терзало: звонить или не звонить?

Он остался один: жена ушла к кому-то в гости, а дочь с мужем отправились в магазин. Павел придвинул к себе телефон, подумал и набрал номер.

– Ниночка, это я, Павел.

– О! А это я! – Женский голос, немного сонный, воркующий, прятал сладкий зевок. – Здравствуй, Паш. Как твое ничего? Не болеешь?

– Спасибо, пока нет. – Он просто слушал ее голос, закрыв глаза и представляя себе ее лицо, блестящие светлые волосы, нежные руки, улыбку.

– А у меня грипп, – поделилась она по-свойски. – Ужас, вторую неделю валяюсь.

– Да ты что!

– Ну, не страшно – поправлюсь. Лучше уже… А ты что – чего-то хотел?

– Не поверишь: просто поговорить. Спросить тебя. Можно?

– Спрашивай, конечно.

– Нина, а что бы ты попросила, если бы тебе предложили исполнить одно, только одно желание?

– Вечную молодость, – без колебаний ответила она. – Для себя и Виктора.

– Я серьезно.

– И я серьезно! У него вчера седой волос появился. И у меня, должно быть, скоро появится. Не хочу. Пусть мы всегда будем молодыми. А остального сами добьемся. Вот так… А ты бы что попросил?

– Чтобы ты вернулась, – усмехнулся Павел.

– Поезд ушел, – вздохнула Нина, но явно без печали.

– Ладно, Нин, спасибо. Можно тебе еще позвонить?

– Да ради Бога.

– Я надеюсь, не помешал своим звонком?

– Конечно, нет. Звони еще, если захочешь. Ну, счастья тебе!

Счастья? – подумал он, повесив трубку. А ведь верно! Просто счастья!..

К вечеру вернулась жена и тут же уселась перед телевизором смотреть фильм. Павел достал из холодильника остатки свадебного торта и налил себе чаю. Но вскоре не выдержал. Слишком давило. Встал и вышел в прихожую, к телефону. Достал из кармана визитку со странным номером. Набрал его.

– Алло! – донесся из каких-то звонких глубин молодой радостный голос.

– Это Альген?

– Да. А вы тот человек, у которого дочь вчера вышла замуж? Я вас узнал. Ну как, вы определились?

– Нет… Понимаешь, нет!

– Это бывает, – согласился Альген и умолк, ожидая.

– И что мне делать? – сокрушенно заговорил Павел. – Понимаешь, я уже всю свою жизнь передумал. И если бы я точно знал, чего хочу, то добился бы этого без твоей помощи. Да вот не знаю – чего хочу, не знаю.

– И хотите узнать?

– Да! – почти выкрикнул Павел.

– Если я правильно понял, – тут же подхватил Альген, – вы хотите, чтобы сбылось ваше самое заветное желание, но не можете его сформулировать?

– Да. Верно.

– Что ж, ладно. Но не будете жалеть? Тогда все. Я понял.

Короткие гудки. Павел удивленно поморщился и снова набрал номер, но механический голос сообщил, что такой телефон не существует.

Павел прошелся по квартире. Потом прилег. Дрожали руки. Вслушиваясь в себя, он пытался понять, какое все-таки желание живет в самой глубине его души. Нет, ничего не получалось… А если, испугался, он хочет кому-то смерти?

Заметался в невольном ужасе, вскочил, сглатывая комок в горле. Побежал в ванную. Судорожно открыл кран, заранее морщась от мысли, что сейчас кран пронзительно завизжит: этот дефект уже давно так и не мог устранить ни один водопроводчик.

Вода полилась без звука.

Павел снова и снова крутил кран, закрывал и открывал его, пускал то холодную, то горячую воду, но визга не было.

В это невозможно было поверить. Смешно и горько. После такой вот жизни, после стольких похороненных надежд и стольких разочарований сбылась наконец заветная мечта. Которая свелась к тому, чтобы перестал визжать какой-то паршивый кран в ванной!..

Дочь нашла его поздним вечером. Он сидел там же, на кафельном полу, подтянув к груди колени, и тупо смотрел на кран, из которого извергалась мощная струя воды. Сидел и плакал.

Он был счастлив.

⠀⠀

⠀⠀
№ 7 ⠀⠀
Николай Никифоров

Нелётная погода

Самолет не бывает живым.

Самолет не может знать, что такое любовь.

Самолет суть холодный металл.

Самолет – всего лишь машина.

Ричард Бах

Каким бы он ни был, старым или новым,

из ткани или из жести,

самолет – это не просто машина.

Ричард Бах

Мы не сомневаемся, что в среднем девять из десяти наших читателей (и те, которые еще «надежды питают», и уже миновавшие этот этап бытия) скажут вполне уверенно: «Маленький принц» Антуана де Сент-Экзюпери – одна из любимейших ими книг. Так вот: «Маленький принц» был написан в 1942 году – то есть ровно 60 лет назад. Дата, конечно, не круглая, но для всех нас, любящих Экзюпери, все-таки значимая.

А за несколько лет до того, конкретно в 1938-м, им была создана «Планета людей»…

Военный летчик Антуан де Сент-Экзюпери погиб в небе над Корсикой 31 июля 1944 года. Ровно 58 лет тому назад. Тоже дата (ибо вы сейчас держите в руках июльский номер «Химии и жизни»), хотя и не круглая опять же…

Так кем он был по сути – профессиональным писателем или профессиональным летчиком? Ответ на этот вопрос в годы Второй мировой войны попытался дать еще один француз, и тоже несомненно великий, – Шарль де Голль. «Либо пусть он пишет, либо летает» – вот смысл высказывания лидера Сопротивления… Да, не слишком любезно, мягко говоря. Ну, недолюбливал де Голль Экзюпери, это известно. Может быть, потому, что последний мог и писать, и летать, а генерал, пусть и великий, не мог этого понять?

Это понимаем мы. Поэтому сегодня и решили напомнить о тех самых датах. О великом писателе, для которого летать значило жить. И не только в снах, а наяву.

Рассказ нашего молодого автора, сегодня дебютирующего на «Литературных страницах» «Химии и жизни», именно об этом. О человеке, который, если он одухотворен, может, казалось бы, невозможное. И тогда мир ему в помощь.

Где тут фантастика, где реальность?

⠀⠀

1

Двигатель жалобно всхлипнул и окончательно заглох.

Контакт, детка. Я сказал – контакт!

Что может быть страшнее лопасти, которую ты видишь? Когда под тобой десять тысяч футов ветра, а руки не знают, что дергать – бесполезное зажигание, штурвал или свой собственный член? Наверное, ничего. Исходов два, один из них летален.

Заводись. Ради всего святого, заводись и не вздумай срываться с потока!

Странно. Перед вылетом Тони еще раз все проверил. И даже не потому, что не доверял бортмеханику… Наверное, этот парнишка сидит сейчас в кафе, потягивает легкое вино и закручивает очередной роман с какой-нибудь впечатлительной мадам… А ты – здесь, в этой самой кабине, откуда видно полнеба и еще чуть-чуть.

Не вздумай паниковать, идиот. К черту бортмеханика. Одно из двух: либо ты заводишься, либо пытаешься сесть.

Тони потеребил лапку бензонасоса. Иногда помогает. Мысленно отсчитал пятнадцать секунд, повернул ключ. Что-то щелкнуло, застонало, одна лопасть благополучно ушла вниз, на ее место пришла другая, но так и не соизволила убраться. Зараза. Их всего три, они дробят окружность на равные части и толкают воздух. Благодаря этому мы летим, а не падаем.

Заткнись. Все, что угодно, только не парашют! В пустыне это – смерть.

Стрелка на шкале неумолимо ползла к отметке четырех с половиной. Внезапно Тони стало абсолютно все равно, заведется строптивая машина или нет. Скорее всего, не заведется. В ушах – тишина, перед глазами пляшут искры, а сам он – как рыба в аквариуме. Который летит вниз. На сотни миль вокруг раскинулись пески, в кабине теплело.

Только не в дюны. Куда угодно – только не туда!

Когда пропеллер крутится, есть право выбора, есть шансы и варианты. Сейчас вариантов только два: либо машина садится, либо… Сверху пустыня похожа на море, и, когда под тобой вибрирует твое кресло, в голову лезут самые интересные метафоры. А когда все молчит, а эти дюны несутся тебе навстречу, пустыня больше всего походит на гигантскую пилу, которая неумолимо приближается к твоему аппарату с полными баками.

Тысяча футов.

Тони чувствовал себя так, будто под кожу загнали лед. Жидкий лед. Одревеневшие руки вцепились в штурвал, глаза судорожно искали подходящую площадку. Восемьдесят миль в час.

Пятьсот футов.

Там, где не ступала нога француза.

Четыреста футов.

Там, где ленивые вараны показывают друг другу язык.

Триста футов.

Там, где солнце и песок рождают воду, которой нет.

Двести футов.

Где днем чувствуешь себя яичницей, а ночью – Дедом Морозом.

Сто футов.

Штурвал на себя. Не закрывать глаза. С солью проблем не будет.

Последние дюймы. Oh, Mon Dieu!

⠀⠀

2

Тони очнулся от невыносимой духоты в кабине. Казалось, всё вокруг плавится: одежда, стекла приборов. Между ног расплылось вонючее пятно – мокрый спутник смерти. А как же иначе, черт побери? Когда вот-вот уйдешь, твой организм желает оставаться чистым, как в день рождения.

Ну вот ты и сел, чудик!.. Шлем отправился под кресло, а руки рванули затвор фонаря кабины. Да здравствует жизнь! Да здравствует моча!

В мутном стекле кабины мелькнула голова с кляксоподобной стрижкой. Конечно, это никак не вязалось с образом прилизанно-благообразного Тони, скажем, где-нибудь в кафе, поскольку сейчас он был «Тони После Того Как У Него Заглох Чертов Двигатель Прямо в Небе»…

Ему неслыханно повезло: машина умудрилась сесть на крошечном пятачке между дюнами. Под ногами хрустел песок вперемешку с солью. Обилие колючек, и это радовало: возможно, здесь есть вода. В общем, неплохое местечко для ремонта птички Мари. Да, именно так – птички Мари: перед тем как испытывать машину, он дал ей это имя. Теперь птичка Мари испытывала его… Рука потянулась в нагрудный карман и выудила оттуда маленькую записную книжку с огрызком карандаша.

29 декабря 1944 года, утро. Ну вот, я жив. Чего же боле?

Ах да. Заглох мотор.

Тони забрался под крыло, хотя в этом пекле смысл тени испарялся. Ощущение рождественского гуся, которого сунули в духовку… Потом из кабины извлек термос, из другого нагрудного кармана – стальную фляжку коньяка. «От лучшего друга Леона на вечную память».

– Термос и пустыня, – рассмеялся Тони. – За тебя, Леон.

Да, смешно: брать с собой горячий чай, чтобы не замерзнуть ТАМ, и пить его ЗДЕСЬ, где можно вскипятить воду прямо на песке. Черт, а ведь всего полчаса назад у него был совсем другой расклад. Либо удачная посадка, либо смерть. Все определяет Шанс. Сейчас он почти такой же, как и был, лишь слегка поменялись условия задачи: либо птичка Мари взлетает, либо Тони остается в пустыне навсегда. Когда слишком часто встречаешься с костлявой, постепенно начинаешь привыкать к ее присутствию. Иногда она приходит в образе «фоккера», который садится тебе на хвост и вышивает имя фюрера на стабилизаторе. Иногда – в виде мальчишки бортмеханика, который что-то забывает. Взорваться в воздухе или даже разбиться – страшно, но быстро. Однако сейчас, в первый раз, костлявая явилась в виде пустыни, неисправного самолета и термоса с чаем (единственным запасом воды на ближайшие три дня). Интересно, как это: умирать в пустыне? Это очень долго?

– Пошел к черту, нытик! – ухмыльнулся Тони. – За тебя, птичка Мари! – Он сделал еще глоток и слил остатки чая в термос. Мало ли что.

Коньяк и полсигареты сделали свое дело. Захотелось спать – просто лечь, привалившись к покрышке колеса, и отключиться… Давным-давно, когда Тони еще и мечтать не смел, чтобы хоть разок посидеть за штурвалом, был у него друг. Точнее, старый Ренар был не просто другом – он был всем: воздушным змеем, который всегда взлетал; игрушечной яхтой, которая шла против ветра; добрым советом, после которого все сложное в три минуты становилось простым. Ренар говорил: «Если ты что-то не можешь сделать сейчас – значит, ты обязательно осилишь это потом. Сначала ты должен научиться думать, а потом делать».

А думать сейчас есть над чем. Первое – определить, на каких же параллелях и меридианах он, Тони, застрял. Второе…

⠀⠀

– Дядя Ренар, а он правда будет летать?

– Все змеи до этого летали, а наш вдруг сделает штопор? – Старик качает головой. – Обижаешь, друг.

Они сидят под каштанами, те зажигают свечи. Просветы между листьями заливает небо, по-весеннему фиолетовое, – его постепенно заполняют светляки звезд. Тони все время ловил себя на одной и той же мысли: он ни разу не видел, как они туда прилетают. Вроде бы смотришь на кусочек полотна, там ничего нет – ну, иногда проплывет облако, совсем как борода Ренара, – и все. Но стоит на секунду оторвать взгляд, а светлячок уже там. И ничего с этим не поделаешь.

– Делал я змея, только он не хотел летать, – вздыхает Тони.

– Это потому, что ты неправильно подобрал рейки, понимаешь? Они должны быть ровные, а ты вон каких коряг настругал. Кривые, как моя жизнь.

Тони смеется – он нередко смеется, когда остается вместе со стариком. Мамы часто нет дома, а одному там делать нечего. Серебристую бороду Ренара всегда видно: он живет в своем домике рядом, и Тони ему как родной, и мама – как блудная дочь. Он смотрит на нее сурово: никто не смеет так смотреть на маму. А старик может. И смотрит – она опускает глаза.

– А если одна половинка будет тяжелей другой, он никогда не взлетит, – поясняет Ренар.

– Почему?

– А почему одноногие не могут ходить без костылей?

– А…

Очень скоро становится так темно, что старик зажигает керосинку. Естественно, доделывание змея откладывается на завтра, и сейчас старик и мальчик ждут. Тони ждет свою маму. О стекло лампы неистово бьются мотыльки, с каждой минутой их становится все больше, слышен треск, на траву падают живые головешки.

– Почему они летят прямо в огонь?

– Потому, что мы их обманываем. На самом деле они летят на лунный свет, летят как можно выше, а там… – Тут Ренар улыбается.

– Что – там?

– Не важно. Вместо своей луны они получают керосин.

– Жалко, – вздыхает Тони.

– Что ж, в твоих силах потушить эту лампу.

Тони до слез жаль мотыльков, он предпочитает сидеть в темноте. Звезды светят очень ярко.

– Дядя Ренар, а какие они – звезды?

– Гм… Знаешь, я сам над этим думал. Долго.

– И?

– И ничего путного не придумал. А ты как считаешь?

– Ну… наверное, это такие светлячки. Только они на небе.

– А почему же они тогда не двигаются? – смеется Ренар.

– Потому, что они далеко.

– А почему же мы их видим?

– Потому, что… потому, что они очень большие. Вот почему.

Ренар удивленно смотрит на Тони. И уже не смеется.

– Тони, я тебе совсем немножко соврал. Я знаю, что такое звезды. Они такие же большие, как та земля, на которой ты сидишь. А от нас до них – миллионы миль.

– И там кто-то живет?

– Наверное. Я там не был… Кстати, вон твоя мама. Нам пора…

⠀⠀

Он развел огонь невдалеке от машины. Сухие колючки великолепно горели. Тысячу раз он слышал, что ночью в пустыне очень холодно, но по-настоящему поверил в это только сейчас. И ему даже понравилось, что он здесь застрял: где еще можно увидеть такое огромное чистое небо? В городе его заслоняют дома, и разные неотложные дела, и женщины – и только здесь, абсолютно не опасаясь, что люди будут думать, можно лечь и смотреть. Наедине.

30 декабря 1944 года. Еще не утро, но уже не ночь. Я жив, только и всего.

И все-таки, почему она заглохла? Машина новая, можно сказать, с иголочки. Крутить бочки, вязать мертвые петли Тони не стал: он и птичка Мари еще как следует не подружились. Может быть, все дело в системе зажигания? Вряд ли: утром повисшие лопасти еще пытались двигаться. А сдохшая система зажигания не способна сдвинуть их даже на дюйм. Значит, что-то не так с двигателем. О, это может быть все, что угодно: карбюратор, который полон масла, потому что залили не то топливо; свечи, которые вышли из строя; треснувший картер; цепь, разорванная пополам и застрявшая между шестернями, и на полном ходу они могут просто расколоться…

Перестань, сказал он себе. Наступит утро, ты раскидаешь железку и все увидишь. Ты попытаешься связаться с кем-нибудь по радио, которое специально ради этого случая выйдет из строя. Но сначала ты возьмешь в руки секстант и с точностью до минуты выяснишь, в какой именно точке Сахары тебя угораздило сесть…

Интересно, кто это придумал – собрать так много людей на одной планете? Если такой придумщик и был, то здесь он явно ошибся: каждому человеку нужна отдельная планета. Звезд полным-полно, и все они бесконечно далеки друг от друга, почти так же, как люди.

Интересно, а что может испытывать человек, который оказался один-одинешенек на планете? Или так: пусть на несколько мгновений каждый человек, живущий на планете Земля, окажется один на любой из этих, что над головой. Тлеющих карликов в расчет не брать, светила вроде Солнца – тоже… Конечно, эти люди испытают всю сладость и безысходную горечь одиночества. И сильно обрадуются, когда вновь обнаружат себя дома. Возможно, некоторые из них научатся ценить все, что угодно. Вплоть до земли, по которой ходят.

⠀⠀

– Посмотри, кто у нас теперь есть! – улыбается Ренар.

Рыжий комочек подозрительно принюхивается к Тони. То ли руки старика такие огромные, то ли зверек слишком маленький, но он в них помещается.

– Откуда?!

– Глупые люди разорили лисью нору. Он один остался. – Ренар нахмурился. – Будет у меня, пока не окрепнет настолько, чтобы жить в лесу.

– Чтобы потом пришли другие глупые люди?

– Не знаю. – Старик пожимает плечами. – По крайней мере, его место в лесу, и ничего ты с этим не поделаешь.

Тони удивленно смотрит на то, как Ренар кормит лисенка молоком из пипетки, и никак не может понять одного.

– Скажи, а для чего их убивать?

– Кто-то говорит, что они шастают по курятникам, другие – что влезают в амбары. В этом есть смысл, но, понимаешь, их шкурки стоят очень дорого. Эти шкурки очень любят надевать на шею и показывать остальным – на зависть.

– И это все? – еще больше удивляется Тони.

– И это все, – грустно улыбается старик. – Посмотри, он же просто чудо! Почти уснул, а у меня дело есть, пусть пока вздремнет у тебя на коленях.

Маленький лис сладко посапывает, и Тони кажется, что тот мурлыкает, но это только кажется. Странно, лис его ничуть не боится. Мальчик задумался: а каким образом Ренару все-таки удалось выручить этого маленького рыжего?

⠀⠀

3

Один, два, три, четыре, пять… Всего сто шагов от холма до холма. Даже если положить, что шаг Тони равен пяти футам, – птичке Мари для разбега нужна тысяча, и это при хорошем ветре. А здесь в два раза меньше… Он представил, как это будет выглядеть. Все очень просто: машина врежется в одну из этих песчаных горок, в лучшем случае – зацепит верхушку одной из этих песчаных горок. Выбирайте, господа вараны: Тони жареный, Тони под бензиновым соусом, Тони сушеный с песком…

Тебе не кажется, что плоских шуток в голове помещается немного больше, чем смешных?

Как раз подходило время обеда. Вернее, время поедания первой половинки первого бутерброда. В тени крыла, которая здесь все равно не имела смысла, на брезенте лежало несколько деталей. Тони долго разбирал и собирал их в надежде найти хоть какой-нибудь изъян. Ничего подобного. Бензонасос отвратительно идеален, все контакты и емкости – до умопомрачения чистенькие. Даже карбюратор выглядит вполне исправным: там нет той отвратительно-черной масляной жижи, которая мешает газовать. Двигатель птички Мари конечно же предстояло перебрать тоже: уж если ты думаешь, что все исправно, значит, ты должен найти еще что-нибудь, что наверняка отказывает. Таковым было это сердцеподобное создание.

Господи Боже, ну почему это случилось именно здесь и именно со мной? Как я буду снимать эту стальную болванку, а даже если я ее сниму, то каким образом я поставлю ее обратно?

С тех пор как он познакомился с Мари (нет, не с той, которая птичка, а с той, в чью честь), Тони начал питаться исключительно в ресторанах. Разумеется, за свой счет. В последнее время все друзья, знакомые, а также знакомые друзей стали считать его гурманом. Гурманом! – и он рассмеялся: если бы хоть один из них видел, с какой жадностью он сейчас вгрызается в эту половинку! Разрази их гром – он даже забыл помыть руки!.. Крошки падали на брезент – он подбирал эти крошки. Серебристый цилиндр термоса жег глаза, но открывать его Тони не стал. Потому что за первой кружкой незамедлительно последует другая, а ведь машина до сих пор в коме…

– Внимание. Говорит борт двадцать два. Меня кто-нибудь слышит? Прием.

Тихий шелест помех в эфире. Неплохо для начала, можно попробовать и другие частоты.

– Внимание. Говорит борт двадцать два. Меня кто-нибудь слышит? Прием.

Неожиданно кабину разорвал военный марш. Мрачный импотент писклявым голосом выкрикивал непонятные лозунги, а толпа вторила ему. Тони опять разобрало.

– Вот так всегда, мой милый Дольфи. Ты должен умереть, но тебя слышат все. Я хочу жить – и меня никто не слышит!

Тони ударил по приборной панели. Разбилось стекло тахометра.

Радио тут же смолкло, и любая попытка вернуть его к жизни терпела неудачу. Тони резал пальцы осколками стекла, бил ни в чем не повинный фонарь кабины, орал во всю глотку – и это тот самый невозмутимый пилот по имени Тони, которому смотрят вслед все женщины, потому что ему подвластно небо. Потому что он глядит прямо в глаза – честно, открыто и без тени стеснения. Потому что его пулеметы вспороли брюхо не одному «фоккеру». А сейчас он один на один с собой. Нет друзей, которые всегда хлопают тебя по плечу: мол, старик, не переживай, все будет а-ля Версаль – подумаешь, сегодня не заводится, завтра будет все по-другому! Нет и врагов, которые ненавидят и завидуют, пытаясь раздробить тебя на щепы и дюраль. Есть только Сахара – пустая и бездушная, ледяная и раскаленная, есть звезды – те самые, которые когда-то ты видел в каштанах, такие же бесконечно далекие. Она, пустыня, тебе не друг, и ты ей не враг, просто так получилось, вот и все.

Тони вытер слезы. Когда один – можно все. Время перевязывать раны. Время просить прощения у птички Мари, чей тахометр ты только что раздолбал.

Внезапно включилось радио. Сквозь треск помех отчетливо прослушивался голос, который никак не мог принадлежать мрачному импотенту. Голос был спокоен и тих. Но разобрать, о чем речь, никак не удавалось.

– Все будет хорошо, – вдруг услышал Тони напоследок, и тут же помехи вновь перекрыли эфир.

31 декабря 1944 года, день. Я тебе верю.

Внезапно вокруг потемнело и все наполнилось ветром и пылью. При малейшей попытке высунуться из кабины, рот и глаза забивал пескок. Тони понимал, что внизу, прямо под крылом, на брезенте, лежат очень важные детали его любимой птички. И что любой достаточно сильный порыв ветра может перевернуть моноплан как игрушку. И вообще, было бы неплохо воспользоваться колышками и веревкой. Однако он захлопнул фонарь и сидел в кабине, тупо уставившись на приборы. На коленях лежала записная книжка. Отчаянно хотелось спать: то ли из-за резкой перемены погоды, то ли из-за порезов на пальцах, то есть потери крови и жажды, жажды…

⠀⠀

Летний день, огромное, залитое зеленью поле. Тони, раскрыв рот, наблюдает, как огромная птица под названием «триплан» заходит на посадку. Конечно, он видел ее фотографии в газетах, видел и бравого усатого пилота, но чтобы вот так запросто – в первый раз в жизни и тем более в такую рань?

Нет, конечно, городок изредка навещали авиаторы, но обычно это сопровождалось оркестрами, шумом-гамом, жандармами, и люди на поле стояли другу друга буквально на головах, лишь бы одним глазком глянуть на чудо-машину.

Тони точно знает: появление самолета всегда сопровождается шумом работающего двигателя. Однако сейчас на удивление тихо – пропеллер мрачно висит в ожидании посадки.

Минута – и триплан уже на земле. Ноги сами несут Тони вслед машине. Она великолепная: серо-серебристая в утренних лучах. Выходит, в этот проклятый городок, где матери возвращаются под утро, а лучшие друзья умирают, все-таки иногда заглядывает чудо. Тони всегда мечтал увидеть того, кто держит штурвал, и просто пожать ему руку. Такие люди должны быть.

Полукруглая дверца распахивается, и человек срывает с головы летный шлем. Всклокоченная шевелюра, широко распахнутые глаза: о да, разумеется, он боялся, пока заходил на посадку. Но уже через пару секунд лицо пилота расплывается в спокойной улыбке. Будто это вовсе не он сейчас чуть не рухнул вниз.

– Еще немного, и туда влетит муха!

– Хорошо, что здесь нет военного оркестра, – парирует Тони.

– Что верно, то верно. Знаешь, не люблю я эти оркестры. Постоянно фальшивят, да и сесть почти негде: того и гляди, воткнешься в какой-нибудь тамтам. Кстати, в вашем городке есть кто-нибудь, кто продает бензин?

– Есть.

– Э… кстати, как тебя зовут?

– Тони.

Сильная, шершавая ладонь крепко сжимает руку подростка.

– Бенсон. Во Бенсон – для друзей просто Во. Ты не мог бы проводить меня?

– Конечно. А как же самолет?

– А куда он денется? – смеется Во.

– Верно… Скажите, мсье Бенсон, вы… очень сильно испугались, когда у вас заглох мотор?

– Честно? Только никому не говори, ладно, Тони? Я думал, что это утро для меня будет последним.

⠀⠀

Страшно хотелось пить. Непонятно, сколько времени он просидел в кабине и как потом оказался на песке.

Птичка Мари стояла рядом, будто песчаная буря ее и не коснулась. По крайней мере, так кажется в темноте. Но в горле медленно нарастал ком: брезента с теми самыми важными штуками на месте не оказалось. На зубах хрустит пустыня. И похоже, где-то придется искать воду, а заодно и что-нибудь, во что эту воду наливать.

– Ты правда веришь, что твое желаемое и есть действительное?

– Скорее нет, чем да.

– Как ты думаешь: у тебя есть шанс оторваться без карбюратора и свечей?

– Вообще-то на моей практике…

– Обойдемся без теорий. Ты как предпочитаешь умереть: медленно или?..

– Предпочитаю жить. А что?

– Да нет, ничего. Это я так, просто так.

Перочинный ножик от «Кюблер». В палец длиной, в два толщиной. Миниатюрный штопор – это, само собой, для вина (ах да, мы забыли коньяк!). Пилочка для ногтей – одна из самых нужных вещей в пустыне, наверное. Щипчики – естественно, отполированные ногти должны быть ровными, а как же без этого? Консервный нож, он же для открывания бутылок пива. Лезвия – маленькое и чуть побольше: одним можно резать хлеб, другим намазывать на него паштет. Печеночный.

– Восхитительный клинок, не правда ли? Смотри, какой острый!

– Нет, погоди, не торопи события, ладно? У меня осталась целая сигарета. И еще немного спичек. Могу я хоть…

– Безусловно, можешь. Только быстрее, хорошо?

– Успокойся. Куда я денусь? Правда, у коробочки слегка потерлись бока во время последнего наводнения. И сера…

– У тебя какое-то невнятное чувство юмора. Впрочем, о плоских шутках мы, кажется, уже говорили?

– Слушай, оставь меня в покое до тех пор, пока я не добью свой «Житан» без фильтра, договорились? Я твой, твой, но только после того, как…

Спички ломались одна за другой. Конечно, Тони мог бы воспользоваться углями (которые, кстати, тоже были неожиданностью). Но ему нравилось именно чиркать. Звук получался каким-то приглушенным. И когда он совсем уж решил бросить эту затею, то услышал этот звук снова. Как будто кто-то сидел рядом и чиркал.

– Кто здесь?

Спичка вспыхнула, и неровный свет выхватил треугольную мордочку. А ее обладатель сидел как ни в чем не бывало и молотил задней лапкой за ухом.

– Разве лисы живут в пустыне?

В ответ – фырк. Очень недовольный фырк! Как будто люди живут в пустыне. То есть, конечно, живут, но тогда чему удивляться?