Текст книги "«Химия и жизнь». Беллетристика. 1995-2004 (СИ)"

Автор книги: Роджер Джозеф Желязны

Соавторы: Кир Булычев,Генри Лайон Олди,авторов Коллектив,Святослав Логинов,Урсула Кребер Ле Гуин,Курт Воннегут-мл,Филип Киндред Дик,Леонид Каганов,Андрей Николаев,Николай Чадович
сообщить о нарушении

Текущая страница: 74 (всего у книги 105 страниц)

Так проходили годы…

Пигмалион не очень любил появляться там, где были установлены его работы. Даже не собирал газетных вырезок или сувенирных открыток с их изображением. Этим тайком занимался сын, и не только из гордости за родителя, но и потому, что сам часто прикладывал руки к работе скульптора. Отец же предпочитал выходить на улицы в темное время суток.

И вот как-то однажды во время такой поздней прогулки ему повстречался синьор Авидо. Богач шел медленно, то и дело останавливаясь, чтобы перевести дух. Пигмалион поздоровался и спросил, почему он разгуливает пешком.

– Теперь уж не до машины, синьор скульптор, – ответил Авидо – На всем приходится экономить.

– Как-как? – искренне удивился Пигмалион. – Неужели вы обанкротились?

– Не то слово! Пошел по миру. Разорен в пух и прах.

– Как же это?

– Вы представить себе не можете, что произошло! – воскликнул Авидо, скорбно возведя глаза к небу. – Мальчишка мой вымахал, двадцать лет ему уже. Ну, я и решил, что пора ему мои дела доверить. Оставил его вместо себя на месяц, а сам на курорт отправился. И что бы вы думали? Возвращаюсь, а от состояния меньше трети осталось. Этот болван деревянный!.. Ладно бы на бирже проиграл, ладно бы не туда вложил – это все простительно. А то взял да и перевел деньги сиротским приютам! И дурень такой! – не догадался даже в газеты сообщить, хоть бы реклама была. «Да не переживай, папа, – говорит, – я тебе еще клад найду».

Одно только утешение, – вздохнул синьор Авидо после долгой паузы. – У всех, кто деревянных мальчишек понабрал, такие же дела творятся. У торговца Имброллио парень бесплатную больницу открыл. У судовладельца Борселлино сын бедным рыбакам новые сети раздает. А сын издателя Аллегато учебники школьникам поставляет, и опять-таки бесплатно!

Скульптор из вежливости скрыл улыбку, хотя смех так и рвался наружу.

Конечно, конечно! В который раз подтвердилась поговорка «Скупой платит дважды». Те, кто решил обзавестись готовыми наследниками, не догадались, какое будущее их ожидает. Ведь куклы старого плотника были неизменно настроены только на добрые дела. Да, они обладали поразительной способностью приобретать богатства, но считали своим долгом раздавать их беднякам. Да и что еще мог заложить в свои творения человек, привыкший зарабатывать на жизнь тяжким трудом? А именно таким был старый Карло.

– Нужно моего сына как-то образумить, – закончил синьор Авидо. – Вот только как, как?

Его горестные восклицания продолжали сотрясать ночную тишину, даже тогда, когда скульптор попрощался с ним.

Минуло несколько дней. Пигмалион, как обычно, трудился в мастерской, высекая очередного атланта. Неожиданно вбежал сын.

– Папа, папа! – закричал он. – К тебе посетитель. Говорит, что, хочет сделать частный заказ.

«Вот оно, началось! Я так и знал, что обо мне теперь снова вспомнят», – удовлетворенно подумал скульптор и, подогреваемый любопытством, спросил:

– А он представился?

– Да, назвался синьором Авидо.

Ишь ты! Вот уж не думал, что старый скупец решит обратиться к нему. Вроде бы после истории с Карло должен за версту обходить всякие подобные штучки. И небось надеется на скидку по знакомству.

В приподнятом настроении Пигмалион направился к дверям. Однако увидел там отнюдь не того, кого ожидал. Визитер оказался совсем молодым. Нос у парня был очень длинным, заостренным, а на коже виднелись характерные древесные разводы.

– Бон джиорно, синьор ваятель! Видите ли, мой отец, Авидо-старший, прямо-таки пристал ко мне с женитьбой. Говорит, тогда уж мне не до глупостей будет. Велел сделать блестящую партию. Вот я и решил: уж если так, то надо мне именно к вам. Я слышал, что самых прекрасных невест можно найти лишь у вас…

⠀⠀

⠀⠀
2001

⠀⠀
№ 1 ⠀⠀
Кирилл Берендеев

Рукопись молодого человека

Он пришел ко мне около пяти. Я как раз собирался уходить, допивал остывший чай и правил какой-то текст, повествующий о разделах Польши, – для исторической странички нашего журнала.

Вид у него был обыкновенный, даже заурядный: потертая кожаная куртка, нежно-голубые, как июльское небо, джинсы, стоптанные замшевые полуботинки. Возраст? Ну где-то от двадцати семи до тридцати пяти. И лицо – слишком уж незапоминающееся, напрочь лишенное каких-либо характерных черт, так что моему глазу было не за что зацепиться. Вот разве прямой пробор коротких каштановых волос и тонкие, совершенно неуместные на его узком смуглом лице усики и бородка, даже, скорее, не бородка, а длинная щетина.

Перед тем как войти, он робко постучал и, еще не дождавшись моего ответа, заглянул в проем двери.

– Простите, пожалуйста, вы редактор отдела поэзии? – Голос молодого человека оказался тихим, каким-то хрупким; казалось, он не в состоянии говорить громко из опасения сорвать его.

Я жестом пригласил его войти и присесть в кресло, стоявшее перед моим столом. Чашку с недопитым чаем пришлось отставить в сторону, дабы не смущать припозднившегося посетителя.

– Да, – подтвердил я, – редактор отдела поэзии. Чем порадуете?

Молодой человек осторожно уселся в кресло. Папку, что он принес с собой (потертую, из кожезаменителя под «крокодила»), положил на колени. Робко осмотрелся. Поскольку в подобных ситуациях я не люблю долгих пауз, то повторил свой вопрос.

Он вздрогнул.

– Да-да! – Взвизгнула «молния», и из папки была извлечена кипа листов примерно в палец толщиной. – Я тут написал кое-что. Хотел с вами посоветоваться.

– Так это вы звонили днем?

– Я. – Он покраснел. – Извините. Так вышло, мне пришлось задержаться на работе. Я вас… не слишком обременяю?

– Нет-нет, у меня еще есть время. Давайте ваше творение.

Он протянул мне листы, но как-то неохотно, а затем неожиданно и вовсе отдернул руку.

– Я вам не сказал… не предупредил, – начал он вместо извинения. – То есть забыл сказать по телефону, какую хотел бы получить от вас консультацию. Видите ли, все это не совсем обычно. Одним словом… – И снова протянул мне рукопись, так же робко.

На этот раз я оказался проворнее и мгновенно выхватил ее из его рук. Сперва мне подумалось, что держу рукопись вверх тормашками, но это ощущение длилось лишь несколько мгновений. Положил рукопись перед собой на стол и быстро пролистал. После чего поднял глаза на посетителя. Мой взгляд был достаточно красноречив, но никакого объяснения я поначалу не услышал. Поэтому закрыл рукопись и отодвинул ее от себя к краю стола. Ни один знак в ней мне не был понятен.

Молодой человек это заметил.

– Это… это – поэма, я назвал ее «Бар-Рекуб и дева из Самаля». Писать пришлось от руки, – посетовал он, – извините, да, я не каллиграф… Словом, покорпел. Таких шрифтов нынче нет и быть не может, а использовать компьютер тут вряд ли возможно, его клавиатура слишком мала. Да, вот так.

Кажется, он разговаривал сам с собой. Я еще раз вгляделся в страницы, густо усыпанные ни на что не похожими значками, и спокойно сказал:

– Послушайте, лучше объясните мне, что это такое. И какое я имею ко всему этому отношение?

Он резко вскинул голову:

– Это поэма. А вы – редактор отдела…

– Да, отдела поэзии, – закончил я за него. – Я понимаю. Поэма, да. Вы уже сообщили мне сей факт. Я даже могу догадаться, судя по названию, что она о любви. Известного героя к писаной красавице, признание которой ему и предстоит завоевать.

Молодой человек радостно кивнул и улыбнулся:

– Вы действительно хорошо знаете древнеарамейский, мои знакомые не ошиблись, порекомендовав обратиться по этому поводу именно к вам.

Я встретился с ним глазами.

– Кажется, вы приписываете мне чужие заслуги. Я понятия не имею, ни что это за язык, ни уж тем более, что тут написано даже самыми крупными буквами.

Он изумленно воззрился на меня:

– Вы шутите?

Я покачал головой. А потом… В общем, этому молодому человеку очень не хотелось верить моим словам, и мне пришлось приложить изрядную долю красноречия, дабы убедить его в непреложной и весьма печальной для него истине: он обратился не по адресу. Рекомендации, данные его знакомыми, относились к совершенно неизвестному мне лицу.

– Да, но тогда как же вы сумели догадаться о содержании моей поэмы? – недоуменно вопросил он.

Я только отмахнулся:

– Оставьте это! Поработаете с мое в редакции… Лучше скажите, как вам удалось вот эдак зашифровать свой текст?

Молодой человек глянул как-то странно, а у меня появилось желание прекратить этот разговор и, сославшись на конец рабочего дня, попросить литератора покинуть мой кабинет.

– Это древнеарамейский, примерно одиннадцатый век до нашей эры, – услышал я торопливое объяснение. – В то время еще не выработался собственно арамейский алфавит, понимаете? В самом же письме чувствуется заметное влияние некоторых ханаанских диалектов – в большей степени финикийского. Вот, к примеру, этот знак, – он перегнулся через стол и ткнул пальцем в середину первой страницы, – имеет происхождение от финикийского.

– Подождите минутку! – попытался я вернуться к началу, но не тут-то было.

– Дело в том, что моя поэма написана еще до того, как арамейский язык разделился на восточную и западную ветви диалектов! – И, сказав это, мой посетитель тяжело опустился в кресло.

Я посмотрел на него повнимательнее. Теперь он глядел куда-то вбок, избегая моего взгляда. Еще больше ссутулился, как бы ушел в кресло. Видимо, чувствовал себя далеко не лучшим образом. Я помолчал. Нет, в сущности, самый что ни на есть обыкновенный с виду парень.

– Арамейский, – медленно произнес я. – Арамейский… – Мой собеседник резко поднял голову, ожидая моего продолжения. И я продолжил: – Это в Месопотамии, если не ошибаюсь?

– Да, вы правы. Он встречался в Элефантине, Дамаске, Лагеше, Хамате и других государствах Передней Азии того времени. Позднее он распространился и в Междуречье, среди асссирийцев, вавилонян. Потом его переняли евреи – ранние диалоги Талмуда написаны именно на нем, я уж не говорю о том, что на него была переведена сама Тора, не говорю уж о книгах Эзры, Даниила. Как-никак это был язык межплеменного общения всей Передней Азии. Да, – спохватился он, – а позднее к ним добавилась книга Есфири! И еще…

Мне пришлось прервать его:

– Очень хорошо! Значит, вы перевели свою поэму на арамейский. А оригинал? Почему бы…

– На древнеарамейский! – вежливо поправил он. – И не перевел – написал. У меня нет никаких оригиналов, нет и переводов на другие языки. Мне кажется, это было бы несправедливо.

Последнее замечание меня немало удивило.

– По отношению к кому? К арамейцам?

– Хотя бы и к ним. Понимаете, еще в школе я заинтересовался культурой Передней Азии. Той, что существовала до завоевания ее Вавилоном. Сперва мифологией…

– Легенда о Гильгамеше?

– Нет, ну что вы! Это же двадцать восьмой век до новой эры, Шумерское царство, а я говорю об одиннадцатом.

Как я ни напрягал свою память, но ничего путного вспомнить не сумел.

– Каюсь, не знаю. Вы говорите, до вавилонского завоевания или до ассирийского?

– Да-да! Мне самому был очень интересен своей загадочностью именно этот период в истории Передней Азии. Понимаете, практически сохранилось очень мало документов, каких-либо литературных или исторических памятников. Вавилоняне, а затем и арабы камня на камне там не оставили. Так что мне пришлось, чтобы досконально во всем разобраться, самому ехать в Сирию. Видите ли, современный сирийский язык ближе всех к арамейскому, да и большая часть государств, народы которых говорили на том праязыке, проживали именно в границах современной Сирии. И мне просто было необходимо совершить подобное паломничество!

Вот так! Нет, он становился мне не то чтобы симпатичен, а как-то престранно интересен. Я вздохнул и не спросил, а утвердил:

– И вы выучили язык.

– Ну, более или менее, если так можно выразиться.

– И написали эту поэму.

– Да, но я рассчитывал…

– На что, если не секрет?

Он замолчал. Сперва разглядывал книжные шкафы, занимавшие большую часть кабинета, затем снова бросил взгляд на меня. Я воспользовался этой паузой:

– Сколько человек, по-вашему, говорит на арамейском… на древнеарамейском, я хотел сказать?

– Видите ли, – и снова пауза, – за этим я, собственно, к вам и пришел. Я рассчитывал, что вы сможете… но так получилось, что мои знакомые ошиблись, назвав вашу фамилию. Словом, я даже не знаю, как на нем говорить. Только приблизительно. Если на то пошло, я даже не в состоянии прочесть собственную поэму.

Мой взгляд привел его в состояние полнейшего замешательства.

– Значит, вы мне не верите?

– Да нет, кажется, я готов верить всему, что вы скажете.

Шутка оказалась на редкость неудачной. Молодой человек снова замкнулся в себе, однако вскоре мне удалось уговорить его не обращать внимания на мои дурацкие и совершенно неуместные замечания. Он успокоился и продолжил:

– Я закончил эту поэму полгода назад. А начал, наверное, года три с лишним назад, там, еще будучи в Сирии.

– И сирийский вы знаете тоже?

– Да, местные мне даже говорили, что знаю неплохо. И еще немного иврит. Это довольно близкие языки. Ну, может, как польский и чешский. Или русский. В конце концов, у всех них один корень. А кроме того…

Теперь я не прерывал его, кажется, минут десять: мне самому стало интересно все то, о чем рассказывал мой собеседник. Потом все же решил встрять с новым вопросом:

– Извините, вы мне так и не сказали, почему вы не можете…

Молодой человек торопливо кивнул:

– Простите, я несколько увлекся. Для меня это животрепещущая тема, понимаете, я могу говорить о ней часами! Еще раз извините, что я так отвлекся и потратил драгоценное для вас время. – Тут он взглянул на часы и продолжил: – Дело в том, что семитское письмо – а именно к нему относится арамейское – принадлежит к так называемым консонансным. То есть в алфавите практически полностью отсутствуют гласные буквы. А эта традиция идет еще с финикийской азбуки, она как раз и повлияла на все существовавшие и существующие языки того региона. Весь алфавит, за малым исключением, представляет собой упорядоченный набор согласных букв, к которым обыкновенно присоединяется некая заранее оговоренная гласная, не указывающаяся при письме. В каждом случае – своя, но бывают и исключения, как же без них. Они-то, эти исключения, на протяжении веков совершенно запутали все подобные алфавиты. Интересно, что, скажем, в иврите только в нашем веке окончательно установили и систематизировали все огласовочные знаки, а также более четко развели гласные и согласные. Например, ранее буквы «u» и «v»…

– Да подождите! – прервал я его. – Давайте перейдем к вашей поэме. Так, значит, вы не можете прочитать ее оттого, что понятия не имеете о правилах тогдашней огласовки? Так?

– Ну не то что не имею понятия, а почти не знаю.

– Однако же поэму вы все же написали. Основываясь на чем, хотелось бы знать?

Он слегка поморщился:

– Дело не в огласовке. Как и любой другой мертвый язык, древнеарамейский изучен вполне достаточно для того, чтобы почти со стопроцентной вероятностью определить, чему соответствует тот или иной символ, то или иное слово или понятие. Вовсе не обязательно знать, как они читаются, чтобы составлять из букв слова, а из слов – предложения. Понимаете? Вместо этого необходимо знать историю языка, его культуру, традиции и так далее, вплоть до орфографии и грамматики. Хотя какая грамматика в древнеарамейском!

– Я уже заметил. Мне только интересно, каким образом вы можете понимать этот набор букв?

Тут молодой человек улыбнулся:

– Сила привычки. Так же, как и вы читаете текст на русском, я понимаю его на древнеарамейском. Не имеет значения, что абзацных отступов, запятых и точек в нем пока еще нет. Существуют традиции в построении предложений, определенные синтаксические конструкции, штампы, обороты и так далее. Кроме того, некоторые знаки при написании в конце, середине или начале слова имеют различный вид, вот как этот, например. – Он опять перегнулся через стол и ткнул пальцем в один из листов рукописи. – Это тоже облегчает понимание. А вообще-то, когда привыкаешь писать на древнеарамейском, перестаешь обращать внимание на такие мелочи. Я изучал этот язык больше десяти лет, изучал самостоятельно, разумеется, ну и кое-чего достиг, раз уж смог написать «Бар-Рекуба».

Последнее прозвучало не без гордости. Я это заметил, хотел было задать очередной вопрос, но мой собеседник вновь опередил меня:

– И знаете, чего бы мне хотелось больше всего? Не смейтесь, пожалуйста: просто услышать, как звучит моя поэма в устах хранителя этого языка, человека, засыпавшего под колыбельную на этом языке, думающего, разговаривающего и слушающего только его. Подарить ему это произведение, услышать его замечания и комментарии к написанному. Услышать наконец язык, который мертв почти две тысячи лет!

– У вас есть единственная возможность, – заметил я, усмехнувшись, – отправиться туда, в ваш Самаль века эдак восьмого-десятого до Рождества Христова, – и услышать.

Он отреагировал на мою усмешку вполне по-деловому и кивнул в ответ:

– Разумеется, вы правы. Именно для этого первый вариант рукописи я начертал на пергаменте. А вам принес вариант на бумаге… пускай и мелованной.

Мысль, которая уже пару раз всплывала в моей голове в течение нашей беседы, наконец материализовалась в такой вопрос:

– И что же вы сделаете с первым вариантом?

Молодой человек покрутил головой и мрачно изрек:

– Кажется, вы начинаете сомневаться в моем душевном здоровье. Да нет, не надо оправдываться, я все вижу! – И затем продолжил спокойно: – А на самом деле… на самом деле существует такая возможность, да, существует. Более того, не далее как сегодня я воспользовался ей, дабы попасть к вам.

Я ожидал, что сейчас он извлечет откуда-нибудь из кармана некий хитроумный приборчик, который и позволил ему встретиться со мной, преодолев разницу во времени, в прямом смысле слова, но вместо этого молодой человек только широко улыбнулся.

– Вы ждете чуда, – заговорил он. – Вы всегда ждете чуда, всегда и везде, но не хотите просто верить словам, доводам, сколь бы ни были они убедительны. В самом деле, что может измениться за столь короткий срок в человеке? Ничего.

– Э, нет, – попытался возразить я. – Отчего вы так…

Но он прервал меня:

– Согласен, нет смысла верить всему, что говорят. Слова порой бездоказательны. Порой бессмысленны. В любом случае ныне они уже ни к чему не обязывают изрекшего их… Ладно, вот что. Раз уж на то дело пошло, я хочу вам кое в чем довериться. Это связано с моим путешествием в Переднюю Азию. Только прежде обещайте сделать кое-что взамен.

– Если это будет в моих силах, – осторожно ответил я.

– Да. Разумеется, в ваших, иначе я никогда бы не осмелился потревожить вас своей просьбой.

– Так я вас слушаю.

– Видите ли, – молодой человек склонился ко мне, его невыразительное лицо оказалось буквально в нескольких сантиметрах от моего, – я хочу услышать имя Бога.

– Какого Бога? – не понял я.

– Того самого, единственного. Бога иудеев. Только не говорите, что знаете Его настоящее имя. Яхве, Саваоф, Иегова, Шадцай – это все производные, это имена имен, а настоящее имя Бога произносилось только в запретной комнате Храма, и только первосвященник имел право обратиться к Нему, назвав Его настоящим именем, и только раз в году, в день искупления, в день, наступающий после «десяти дней страха», в Йом-Кипур. Только первосвященник – остальным не дозволялось знать Его имя, лишь начертание имени и имя Его имени, которое следует произносить, когда встречается это начертание. То, что позднее греки назовут тетраграмматоном. – Он схватил ручку с моего стола и быстро начертал в углу своей рукописи четыре латинские буквы: Y Н V Н. – Это приблизительный перевод, как вы сами понимаете. Приблизительно он означает то, что обладатель этого имени был, есть и пребудет вечно, – быстро произнес молодой человек. – Именно эти буквы стояли в библейских текстах или в литургических песнопениях. И дабы не осквернять священное имя простым его произношением, было придумано имя имени – Адонай. Когда в тексте встречалось обращение к Богу, правоверные евреи восклицали: «Адонай элохим!», то есть «Господь Бог!».

На некоторое время воцарилось молчание. Я медленно переводил взгляд с латинских букв на моего посетителя, сгорбившегося в кресле напротив; он теребил пустую папку, ничего не добавляя к своим словам. Наконец я решился:

– Так что же мне…

– Просьба очень простая, – тут же откликнулся молодой человек. – Я прошу вас сохранить эту рукопись до моего возвращения. И все. Положите ее в сейф, пускай она полежит там в неприкосновенности некоторое время. А когда я вернусь… я позвоню вам. Ну, например, по этому телефону, – И он показал на черный дисковый аппарат. – Только, пожалуйста, дождитесь меня, обещайте.

– Хорошо, обещаю. Но вы же не знаете его номера, номера этого телефона.

– Ничего страшного, это не так важно. Для меня куда важнее сделать две вещи: услышать свою поэму из уст песнопевца и узнать имя Бога, надо только попасть в еврейское поселение во время Йом-Кипура. Иврит, кстати, очень много перенял от арамейского, особенных проблем у меня быть не должно… Да, прошу вас, уберите рукопись.

Я подошел к сейфу, открыл его, повернулся, чтобы взять рукопись со стола, и обнаружил, что кабинет мой пуст. Молодой человек исчез. Исчез молча – должно быть, чтобы оградить себя от моих новых вопросов. Рукопись я немедленно положил в сейф, и теперь, согласно уговору, мне осталось только дождаться возвращения этого странного посетителя.

⠀⠀

Трудно сказать, сколько времени прошло с той поры. Достаточно много. Здание редакции снесли, сам журнал, в котором я работал, перестал существовать, изменился язык, на котором я говорил и говорю, изменились наряды и обычаи, архитектура и культура, стали иными наука и религия, да и народ тоже. А я все так же храню в своем домашнем сейфе заламинированную рукопись на древнеарамейском. И еще я храню тот старый дисковый телефон, по которому мне должен позвонить мой молодой человек. Пусть аппарат лишен шнура и штекера, это не имеет особого значения. Для того, кто хочет найти Свое имя, не нужно никаких средств связи, чтобы связаться со мной.

⠀⠀