Текст книги "«Химия и жизнь». Беллетристика. 1995-2004 (СИ)"
Автор книги: Роджер Джозеф Желязны
Соавторы: Кир Булычев,Генри Лайон Олди,авторов Коллектив,Святослав Логинов,Урсула Кребер Ле Гуин,Курт Воннегут-мл,Филип Киндред Дик,Леонид Каганов,Андрей Николаев,Николай Чадович
сообщить о нарушении
Текущая страница: 2 (всего у книги 105 страниц)
– Стой! – повторил Белосельский. И уже другим тоном: – Что там вы увидели? О чем подумали?
– А я их ненавижу, – произнесла Маша Дюшина, – я их всех перебить готова. – И она показала на таракана, который мирно полз по плинтусу.
Тогда Белосельский пригласил Дюшину снова в кабинет, выписал ей направление на материальную помощь, а сам задумался. И понял, что к изобретению Минца следует относиться с осторожностью. Он подумал – не исключено, что в городе из-за этого происходят трагические ошибки и неприятные недоразумения.
Сам он попросил секретаршу зеркало убрать, а после работы заехал к своему приятелю, семью которого любил за уют и взаимную любовь.
Когда он вошел в дом к приятелю, то увидел, что зеркало в прихожей разбито, а осколки его сметены в угол.
– Здравствуй, – сказал Белосельский, делая вид, что не заметил разгрома. – А Белла где?
– А Белла твоей милостью уехала к маме, – ответил приятель.
– Что такое?
– Она в зеркало заглянула, когда я брился и думал о палестинских экстремистах, которые вчера самолет с заложниками угнали.
– И что?
– Она сказала, что с убийцей жить не может.
– А кто зеркало в гостиной разбил? – спросил Белосельский, входя в другую комнату.
– А это уже сегодня утром, – ответил приятель. – Она собиралась к маме, а телевизор был включен. Там в сериале этот самый играл… усатый Педро!
– И что?
– Я смотрю, а она в зеркале уже голая, и уже на кровать бежит. Тогда я ей и сказал, что она правильно делает, раз к маме уезжает.
⠀⠀
К рассвету четвертого дня все зеркала в Великом Гусляре были разбиты. Даже в милиции – с помощью кулака начальника отделения майора Пронина, который увидел себя, когда входил на службу, переживая за судьбу футбольной команды «Гусляр»: ей грозил переход в нижнюю областную лигу.
Минц так сказал Удалову, когда они с ним обсуждали эту проблему:
– Само мое изобретение гениально. Но оно не учитывает того, что человек внутренне может реагировать на события неадекватно. Он может показаться страшилищем, хотя подумал всего-навсего о соседской собаке, в кал которой наступил на дворе, и равнодушно отнестись к землетрясению в соседнем городе, из-за чего тот провалился под землю. Понимаешь?
– Что же делать?
– Передать зеркала следователям с предупреждением быть осторожными.
– А в городе?
– В городе мы придумаем что-нибудь другое.
Удалов вернулся к себе. У него, конечно же, тоже все зеркала были разбиты: большое – сыном Максимкой, а туалетное – Ксенией.
Но тут Удалов вспомнил, что в чулане должно оставаться старое зеркало, намазанное профессором Минцем на всякий случай.
Он открыл чулан. Там было пыльно и пусто. Лишь низкое рычание донеслось из того угла, где стояло на полу прислоненное к стене зеркало. Удалов прищурился, приглядываясь в полутьме, и не смог не рассмеяться:
Перед зеркалом сидел кот Васька. У его ног лежала придушенная мышь.
В зеркале отражался могучий бенгальский тигр, а у его ног лежал придушенный соседский бультерьер.
⠀⠀
⠀⠀
№ 4
⠀⠀Эдвард Люкас Уайт
⛧
Проклятие колдуна
Сказка
Курившие у камина мужчины поговорили о погоде, о собаках, об охоте, потом перешли к привидениям, духам и колдунам.
– Я верю в колдовство, потому что сам видел заколдованную лошадь, которая проиграла скачки, хотя могла бы их выиграть. А если я что-то видел, тут уж меня не переубедить, – с пафосом произнес хозяин дома.
– А как быть, если не веришь собственным глазам? – мягко возразил Синглтон. – Такое случилось со мной в Африке.
До сих пор казалось совершенно невозможным вытянуть из этого молчаливого человека какие-то африканские впечатления. В ответ на просьбы он уклончиво отвечал, что ничего особенного не происходило, – мол, поехал, поработал и вернулся. Теперь все с ожиданием уставились на Синглтона. И он начал свой рассказ.
Ван Ритен и я предполагали заняться изучением пигмеев в африканских джунглях. Мы разбили лагерь в непроходимом и сыром лесу, где жило малочисленное племя туземцев. И вдруг в такую глухомань однажды в полдень является англичанин. Одежда неожиданного визитера была в лохмотьях, на лице густая щетина – и все же мы с первого взгляда поняли, что перед нами приличный человек из того общества, где бреются дважды в день.
Имя нашего гостя было Этчем. Он принял приглашение к ленчу и ел так неторопливо, что никому бы и в голову не пришло, что последние запасы его маленький отряд разделил три дня назад.
Когда закурили сигары, Этчем объяснил цель своего визита.
– Мой шеф нездоров, – сказал он. – Надо бы вывезти его отсюда. И я подумал: возможно, вы согласитесь помочь…
– Кто ваш шеф?
– Стоун.
– Ральф Стоун! – воскликнули мы с Ван Ритеном. Этчем утвердительно кивнул.
Труды Ральфа Стоуна высоко ценились в ученом мире, и мы нередко обсуждали его открытия в африканистике, посиживая на привалах у костра. К тому же я учился со Стоуном в одной школе. Года два назад Стоун поселился на землях племени балунда и занялся наблюдениями. До нас доходили слухи, что он не поладил с местным колдуном и что это противостояние закончилось поражением африканского мага. Народ балунда даже сломал свисток, служивший колдуну волшебным талисманом, и отдал осколки победителю. Посрамленный и униженный колдун проклял Стоуна. Старейшины племени утверждали, что еще никому не удавалось освободиться от такого страшного проклятия. Но Стоун, естественно, не обратил внимания на угрозы и продолжал работу.
– Давно болен ваш шеф? – приступил к делу Ван Ритен.
– Больше месяца.
– Что же с ним?
– Похоже на карбункулы.
– В таком сыром лесу нетрудно нажить карбункул, – подтвердил Ван Ритен.
– Но у него их не один – десятки, – мягко уточнил Этчем. – И в некотором смысле это вовсе не карбункулы.
– Что вы имеете в виду?
– Понимаете, – нерешительно произнес Этчем, – они не воспалены, не проникают глубоко в плоть и не вызывают лихорадки. Это скорее внешние симптомы болезни, которая поразила весь организм.
– Как же Стоун лечится?
– Срезает карбункулы бритвой до самой кожи.
– Что? – воскликнули мы.
Этчем промолчал.
– Простите, – пробормотал Ван Ритен. – Конечно, это не карбункулы, иначе он бы давно умер. Но, Боже мой, наверное, Стоун сошел с ума?
– Похоже, что так, – согласился Этчем. – Он не слушает ничьих советов, а когда болезнь обостряется, запрещает входить к нему в палатку.
– Он бредит?
– Как вам объяснить… Он непрерывно что-то говорит. И от его слов среди людей балунда начинается паника. Да и нам делается не по себе.
– Не по себе? – недоуменно переспросил Ван Ритен.
– Стоун разговаривает двумя голосами. – Этчем уже не мог скрыть волнения.
– То есть как?
– Один голос – его собственный, а другой – высокий, будто надтреснутый, с присвистом. Я в жизни не слыхал такого голоса.
– А что говорят об этом люди балунда? – спросил Ван Ритен.
– Они страшно пугаются и кричат: «Лукунду, лукунду!» На их языке это значит «леопард».
– По местным обычаям, нельзя вслух произносить слово «колдун», – объяснил Ван Ритен. – Поэтому они говорят «леопард», давая понять, что человек стал жертвой колдовства.
– Поверьте, когда слышишь два голоса, становится просто жутко, – проговорил Этчем.
– Они что, спорят? Один голос спрашивает, а другой отвечает?
– Иногда говорят оба сразу, или один говорит, а другой свистит. Порой все перерастает в сплошной крик.
– Но вы заходили в палатку? – воскликнул Ван Ритен.
– Нет. Стоун нам запретил.
Ван Ритен мрачно задумался.
– Он очень нездоров… – повторил Этчем.
Наступило молчание.
– Я готов отправиться к вам, как только мы закончим работу, – объявил наконец Ван Ритен. – Не раньше. Помочь Стоуну мы вряд ли сможем, а планы свои погубим.
Этчем молча достал из кармана куртки два круглых предмета. Черные, чуть больше сливы, но меньше яблока. С первого взгляда я даже не понял, что это такое. А приглядевшись, увидел, что это высохшие человеческие головы, прекрасно сохранившиеся, с маленькими плоскими носами и белыми зубами, сверкавшими меж приоткрытых губ.
– Откуда это? – оторопел Ван Ритен.
– Не знаю, – ответил Этчем. – Я нашел их у Стоуна в коробке, где он хранит лекарства. Не представляю, как они к нему попали. Клянусь, их не было у него раньше.
Ван Ритен вырвал из блокнота листок, разорвал на три части и вручил мне и Этчему.
– Проверим наши впечатления, – объяснил он. – Пусть каждый напишет, кого напоминают эти головы.
Мы написали. Ван Ритен собрал листки и протянул мне:
– Читайте.
«Это старый колдун, которого победил Стоун», – написал Ван Ритен. «Старый колдун племени балунда», – написал Этчем. «Колдун африканского племени», – написал я.
– Так! – удовлетворенно воскликнул Ван Ритен. – И вы говорите, что раньше этих голов у Стоуна не было?
– Уверен, – подтвердил Этчем.
– Дело заслуживает того, чтобы его расследовать, – твердо произнес Ван Ритен. – Но прежде всего надо помочь Стоуну. – Он протянул руку Этчему, и тот с благодарностью пожал её.
Мы нашли Стоуна лежащим на полотняной раскладушке, рядом стоял складной стол, на нем бутылка с водой, какие-то пузырьки, часы и бритва в футляре. Стоун скользнул по вошедшим затуманенным взглядом, но, казалось, не увидел нас.
Этчем помог Ван Ритену раздеть больного. На теле не было шрамов или следов воспаления, только на ногах виднелись круглые рубцы и с десяток порезов на плечах. Мы обнаружили две опухоли на груди. Их правильнее было бы назвать шишками. Конечно, это были не фурункулы и не карбункулы, а что-то твердое, выпиравшее сквозь кожу из, казалось бы, совершенно здоровой плоти.
– Я бы не стал трогать эти шишки, – сказал Ван Ритен, и Этчем согласился с ним.
Стоун лежал будто в прострации. Этчем остался у его постели, а мы пошли в соседнюю палатку, и вскоре я уснул.
Проснулся я в полной темноте от каких-то непонятных звуков. Прислушался. До меня доносились два голоса. Один явно Стоуна, а второй… Больше всего он походил на назойливое жужжание крупного насекомого. Рядом в темноте завозился Ван Ритен, и я понял, что он тоже прислушивается.
Сначала голоса доносились по очереди, прерываемые долгими паузами. И вдруг они зазвучали одновременно, все быстрее и громче, словно два человека ссорились и старались перекричать друг друга.
– Пойдемте, взглянем, – не выдержал Ван Ритен.
Он нащупал фонарик, включил его и махнул рукой, предлагая мне следовать за ним. У палатки Стоуна Ван Ритен приложил палец к губам и выключил фонарь, будто свет мешал слушать.
Теперь мы стояли в полной темноте, только невдалеке тлел костер. Два голоса продолжали спорить. Но вдруг жужжащий звук стал набирать высоту и превратился в свист – невыносимый, как лезвие бритвы.
– Бог мой! Бог мой! – воскликнул Ван Ритен, и мы вбежали в палатку.
Свист прекратился. При свете фонаря мы увидели, что Стоун лежит в той же позе, в какой мы его оставили, а рядом крепко спит Этчем, измученный тревогой и двумя трудными переходами.
Шишка на груди Стоуна прорвалась и из нее высовывалась голова, точно такая же, какие показывал нам раньше Этчем. Черная, маленькая, блестящая, она нагло пялила глазки, скалила зубы и злобно раскачивалась из стороны в сторону на тощей шее. При этом она ворчала и взвизгивала, облизывая толстые красные губы. Стоун что-то устало бормотал.
Ван Ритен с трудом разбудил Этчема. Тот, проснувшись, уставился на голову:
– Опять колдун балунда!
– Вы говорили, что Стоун срезал шишки? – спросил Ван Ритен. Этчем кивнул.
– Сильно шла кровь?
– Чуть-чуть.
– Держите ему руки, – приказал Ван Ритен. Он взял со стола бритву и передал мне фонарь. Стоун не выказывал признаков того, что видит свет или осознает наше присутствие. Но маленькая голова угрожающе зашипела.
Рука у Ван Ритена не дрогнула, он сработал бритвой быстро и точно. Как только голову срезали, Стоун перестал бредить. Мы вернулись в нашу палатку, но так и не сомкнули глаз до рассвета.
На следующий день в палатке Стоуна опять послышались голоса. Прорвалась вторая шишка. Из нее торчала уже знакомая голова. Охрипший, усталый голос Стоуна едва пробивался сквозь визгливую брань на языке балунда.
Ван Ритен шагнул к столу, взял бритву и нагнулся над раскладушкой. Крохотная голова злобно оскалилась.
– Кто здесь? – вдруг произнес Стоун.
Ван Ритен замер. Ясными блестящими глазами Стоун обвел палатку.
– Мне кажется, я вижу Этчема, – проговорил он. – И Синглтона! Ах, Синглтон! Призраки детства пришли проводить меня в последний путь. И вы, странное видение, с моей бритвой в руках! Прочь все!
– Стоун, мы не призраки, – с трудом выговорил я. – И это не сон, а реальность. Здесь Этчем, и Ван Ритен, и я. Мы хотим помочь вам.
– Ван Ритен! – воскликнул Стоун. – Моя работа перейдет теперь лучшему профессионалу. Какая удача, что вы пришли, Ван Ритен!
– Потерпите, старина, – снова нагнулся над раскладушкой Ван Ритен. – Минутная боль – не больше.
– Я испытал уже столько боли… – проговорил Стоун – Оставьте меня. Позвольте мне умереть. Стоглавая гидра – детская игрушка в сравнении с тем, что вселилось в меня. Можно отсечь хоть тысячу голов, но это не поможет. Черное слово проникло в мою душу, и его нельзя удалить через плоть. Не кромсайте меня больше, Ван Ритен! Обещаете?
– Обещаю, – в замешательстве пробормотал Ван Ритен.
И едва он ответил, как взгляд Стоуна снова помутнел. Мы в бессилии смотрели на маленькое мерзкое чудовище.
– Невыносимо! – Ван Ритен вскочил и схватился за бритву.
Глаза Стоуна тут же открылись. Ясные и сверкающие.
– Ван Ритен не держит слово? – произнес он. – Не верю.
– Но мы должны помочь вам!
– Это конец, – сказал Стоун. – Пришел мой час. Проклятие колдуна растет из меня, как редиска из земли, хотя я по-прежнему не верю, что все это возможно.
– Ты наказан за гордыню, – неожиданно по-английски проскрипела крохотная голова. Микроскопический язык облизал выпяченные красные губы. – Ты ради тщеславия сгубил мой свисток. А ему было больше тысячи лет. Ты возомнил себя выше меня, меня – того, кто разговаривает с ветром и солнцем и к кому являются тени предков. – Колдун опять зашелся в ярости.
Стоун глубоко вздохнул, будто хотел возразить, но передумал и повернулся на бок. В следующее мгновение он был мертв.
Когда Синглтон замолчал, в комнате наступила тишина. Первым заговорил хозяин дома.
– Невероятно! Быть не может! Но вы, конечно, заспиртовали это чудовище и привезли в Англию?
– Мы похоронили Стоуна, не мучая его тело после смерти, – с холодной сдержанностью ответил Синглтон.
– Но тогда – тогда у вас нет никаких доказательств!
– Никаких, – согласился Синглтон. – Я рассказал эту историю потому, что видел голову колдуна собственными глазами. Но до сих пор не могу себя убедить, что должен верить тому, что видел.
⠀⠀
Перевод с английского Д. ПРОШУНИНОЙ
⠀⠀
⠀⠀
№ 5
⠀⠀Майкл Флинн
В стране слепых*
Деннису Гарри Флинну (1948–1964), который был бы соавтором этой книги
⠀⠀
Те, кто прочел статью Д. Терещенко «Гены и мемы», вероятно, с особым интересом познакомятся с отрывком из научно-фантастического романа современного американского писателя Майкла Флинна «В стране слепых» (и те, кто статью не читал, надеемся, тоже).
[Полный текст.]
Часть первая
Гвозди от подковы
⠀⠀ ⠀⠀
Тогда
⠀⠀
Дождь лил как из ведра; капли, выбивая отрывистую дробь по булыжной мостовой, сливались в целые реки и океаны. Сквозь сплошную водяную завесу проступали лишь смутные очертания предметов. На тротуаре под шипящим газовым фонарем стоял человек. Струи воды сбегали с широких полей его шляпы, текли за шиворот. Ливень был теплый, парной и ничуть не освежал, но человек терпел. Он перехватил поудобнее – наверное, уже в сотый раз – непромокаемый кожаный саквояж, который держал под мышкой. Издалека, с юга, доносились глухие раскаты – то ли гром, то ли артиллерийская канонада.
Послышался стук копыт. Человек нетерпеливо повернулся, но из-за угла показался всего лишь кавалерийский отряд. Лошади высоко поднимали ноги, выбивая подковами искры из мостовой. Кожаная сбруя влажно блестела в тусклом свете фонаря; сабли, шпоры и удила нестройно позвякивали, как побрякушки на арабской плясунье, исполняющей танец живота.
Человек под фонарем прочел на кокардах всадников: «Третий Пенсильванский», и, подняв руку, крикнул «ура!» Капитан пенсильванцев щеголевато отсалютовал ему хлыстом.
Человек провожал взглядом всадников, пока они не исчезли за пеленой дождя, направляясь к мостам через Потомак – навстречу неведомой судьбе.
Когда человек снова повернулся, прямо перед ним стояло ландо. Ближайшая лошадь, оказавшаяся на расстоянии вытянутой руки, шумно выдохнула и скосила на него глаз. От неожиданности он сделал шаг назад, в лужу. Возница – бесформенная тень на козлах – натянул вожжи, чтобы успокоить лошадь.
Дверца экипажа открылась, и высунулась голоса Айзека.
– Эй, Брейди, – сказал он, криво усмехнувшись. Резкий выговор выдавал в нем уроженца Новой Англии. – Будешь садиться или собираешься мокнуть дальше?
Брейди молча поставил ногу на подножку и сел рядом со стариком. Внутри пахло затхлой сыростью, при каждом вдохе ощущался слабый привкус плесени. В Вашингтоне этот запах стоит повсюду. Ужасный город. Как это про него говорят? «Очарование городов Севера и деловитость Юга». Брейди стряхнул воду со шляпы и вытер лицо шейным платком. Экипаж, дернувшись, покатил вперед.
Брейди заметил, что Айзек украдкой взглянул на саквояж, и хмыкнул.
– Не терпится, Айзек? – Он говорил нараспев, как все жители Индианы. – Мой поезд пришел два часа назад. Мог бы встретить меня на вокзале.
– Да, – согласился Айзек. – Мог бы. Но не встретил.
Брейди что-то проворчал и глянул в окно на проплывающие мимо дома, блекло-серые под дождем. Экипаж направлялся в сторону Джорджтауна. Неожиданно грохот колес по мостовой сменился глухим чавканьем. Копыта громко зашлепали по грязи. Брейди улыбнулся.
– Я вижу, у вас еще не все улицы замостили.
– Ну да. И купол Капитолия тоже не достроили. – Айзек бросил взгляд на Брейди и тут же отвел глаза. – Еще много чего не доделано.
Брейди ничего не ответил, и некоторое время они ехали молча.
– Город весь помешался на шпионах, – заговорил наконец Айзек. – Слишком много народу ездит взад-вперед. Поневоле задумаешься. По-моему, за мной на прошлой неделе тоже следили. Наше Общество тут ни при чем, но Совет решил, что нам с тобой лучше, не встречаться на вокзале.
Брейди удивленно взглянул на него – похоже было, что Айзек оправдывается. Брейди вздохнул.
– Ну, неважно, – сказал он.
Айзек подался вперед и постучал указательным пальцем по саквояжу.
– Вот что важно, – произнес он. – То, что ты привез. Скажи мне прямо, Брейди, без уверток, здесь то, чего мы ждали?
Вместо ответа Брейди погладил рукой саквояж, ощутив ладонью влажность кожи и холод металлических застежек.
– Здесь три недели расчетов, – сказал он. – Три недели, даже на машинах Бэббиджа[4] 4
Бэббидж, Чарлз – английский математик 1-й половины XIX в., профессор Кэмбриджского университета. Сконструировал «аналитическую машину» – механический прообраз современных электронно-вычислительных машин, но так и не смог её построить. (Здесь и далее – примеч. пер.)
[Закрыть]. Мы работали вшестером, двумя независимыми группами, круглые сутки. Численное интегрирование и кое-что из этой новой теории, которая следует из статей Галуа. Когда закончили, обменялись результатами и проверили все заново. – Брейди покачал головой. – Ошибки быть не может.
– Значит, он должен умереть.
Брейди резко, повернулся к Айзеку. Лицо у старика было бледное и изможденное. На коже, напоминавшей пергамент, темнели коричневые старческие пятна. Брейди коротко кивнул, и Айзек прикрыл глаза.
– Ну, эта новость порадует кое-кого в Совете, – произнес он как будто про себя. – Дэйвиса и Мичема. И Финеаса тоже. У него фабрики стоят – хлопок не везут с Юга.
Брейди нахмурился.
– Неужели они допускают, чтобы их личные интересы…
– Нет, нет. Они так же подчиняются уравнениям, как и мы с тобой. С рабством надо кончать. Против этого в Обществе никто не возражает, даже южане. Эти уравнения… они показали нам, что будет, если рабство останется. – При этом воспоминании Айзек содрогнулся. – Вот почему мы… приняли меры. – Лицо старика напряглось еще сильнее. – Они поймут, что и это тоже необходимо.
Он открыл глаза и пристально посмотрел на Брейди.
– Они принимают неизбежное с улыбкой, а мы с горечью, – ну и что? Какая разница?
– Проклятье, Айзек! Нельзя было до этого доводить! – Брейди громко шлепнул ладонью по саквояжу. От резкого звука Айзек поморщился.
– Не хочешь замарать руки его кровью? Да у нас они уже по локоть в крови. Эта война…
– Случайность. Ошибка в расчетах. Дуглас[5] 5
Дуглас, Стивен (1813–1861) – американский политический деятель, соперник А.Линкольна на президентских выборах 1861 года, выступавший против немедленной отмены рабства.
[Закрыть] должен был победить. Он мастер уговаривать. Он мог покончить с рабством, да так, что Юг был бы ему только благодарен. Народный суверенитет и закон о гомстедах – вот и все, что требовалось.
– Может быть, – согласился Айзек. – Но Бьюкенен[6] 6
Бьюкенен, Джеймс (1791–1868) – президент США в 1857–1861 гг., смененный на этом посту А. Линкольном.
[Закрыть] назло Дугласу наложил вето на закон о гомстедах, а этого мы никак не могли предвидеть. Мы не знали, что сепаратисты настроены так решительно. После того провала на съезде в Чарльстоне невозможно было предсказать, чем кончатся выборы. А Линкольн со своими республиканцами…
– Ох уж мне этот фигляр из захолустья! – сердито сказал Брейди. – После того как его избрали, все пошло насмарку! Юг так перепугался, что решил отделиться. Но как мы могли это рассчитать? Что бы он ни затевал, у него никогда ничего не получалось. Дважды разорялся, получил нервное расстройство, не прошел в законодательное собрание штата, провалился на перевыборах, даже должности государственного землемера не смог получить. Два раза пытался попасть в сенаторы и один раз в вице-президенты, и его ни разу даже не выдвинули кандидатом. Черт возьми, Айзек, он ведь и президентские выборы проиграл!
– Но коллегия выборщиков проголосовала за него, – уточнил Айзек. – Относительное большинство он все-таки получил.
– Этот человек – какая-то статистическая аномалия!
Айзек усмехнулся.
– Но тебя же на самом деле не это беспокоит, или я ошибаюсь?
Брейди хотел было ответить резкостью, но сдержался. Как ни погоняй загнанную лошадь, быстрее она не побежит. Он угрюмо понурился.
– Ладно, будь что будет. Война была случайностью, но это – совсем иное!
– Он снова шлепнул по саквояжу. – Точно рассчитанное действие, а не просто сознательный риск.
Айзек неторопливо кивнул.
– Хотя покойнику скорее всего будет все равно, умер он случайно или по плану. А за себя не беспокойся. Мы никогда не действуем напрямую. Словечко здесь, намек там. Вашингтонцы всегда были в душе конфедератами. Кто-нибудь обязательно клюнет.
– Правильно. Но грех ляжет на нас.
– Да, на нас! А до сих пор ты этого не знал? Может, ты в этом сомневался, когда давал клятву?
Брейди отвел глаза и стал смотреть в окно.
– Нет.
Они снова замолчали, прислушиваясь к чавканью грязи под колесами и стуку дождя по крыше экипажа.
– А что будет, если он не умрет? – Айзек никак не мог угомониться. Брейди сердито посмотрел на него.
– Что будет, если он не умрет? – настойчиво повторил Айзек.
Брейди вздохнул. Он приподнял саквояж и бросил его на колени Айзеку.
– Прочитай сам. Там все написано. Побочный путь от пятнадцатого рычага. Мы устроили негласное медицинское обследование его и всей семьи. Его старинный деловой партнер Билл Херндон прямо намекает каждому встречному и поперечному, что жена у этого человека безусловно душевнобольная, хотя ни у кого пока не хватает смелости сказать об этом во всеуслышание. По крайней мере двоим из его сыновей болезнь передалась по наследству. Проклятье! – Брейди крепко зажмурился и сжал кулаки. – Мне еще не доставалась работа гнуснее, чем чтение этих отчетов. – Он понемногу успокоился и взглянул на Айзека. – Ошибки быть не может. Он лишится рассудка раньше, чем кончится новый срок его президентства. Уже сейчас его мучают… странные сны.
– А сумасшествие президента дискредитирует всю его программу гражданского примирения.
– Да. Это приведет к победе радикалов и, возможно, к импичменту. Юг навсегда останется оккупированным, в промышленности там наступит застой, среди белого населения будет расти недовольство, начнутся мятежи и расовые погромы, за которыми последуют карательные акции. И в 1905 году вспыхнет новое восстание, которое открыто поддержат по меньшей мере две европейские державы. Это тоже следует из расчетов.
Айзек невесело усмехнулся.
– Значит, нам надо беспокоиться не о том, что мы замараем руки в крови, а о том, чья это будет кровь и сколько её прольется.
Брейди судорожно кусал костяшки пальцев – кожа на них была уже обкусана почти до крови. Айзек задумчиво посмотрел на него и отвернулся к окну. Молчание затянулось.
– Мрачная ночь, – наконец произнес Айзек, по-прежнему вглядываясь в темноту за окном экипажа. – Вполне соответствует случаю.
– Мы не смогли построить утопию, а?
Старик покачал головой.
– Пока что нет. Не все сразу, мальчик. На это нужно время. Рим тоже строился не за один день. Нашему Обществу еще не под силу заметно изменять мир. Рано или поздно мы станем сильнее, если не отступим. – Повернувшись к Брейди, Айзек бросил на него колючий, пронизывающий взгляд. – Ты только вспомни, Бренди. Голод, мировые войны, оружие пострашнее пушек Гатлинга или броненосных кораблей, – все это есть там, в расчетах, ты сам видел. Не пройдет и ста лет, как появятся снаряды со взрывной силой, большей, чем у двадцати тысяч тонн – тонн! – пироксилина или этой новой взрывчатки – динамита. Господи Боже! В той питерсбергской шахте было всего восемь тысяч фунтов – фунтов! – черного пороха. Представь себе, что будет, если взорвать сразу пять тысяч таких шахт! – Айзек потряс головой. – Я сам проверял эти кривые, Брейди. Они растут экспоненциально. Если мы хотим замедлить их рост, мы обязаны действовать, и действовать немедленно!
Для Айзека это была целая длинная речь. Брейди удивленно посмотрел на него, потом неожиданно для самого себя с сочувствием положил ладонь поверх его руки и пожал её. Старик посмотрел на свою руку и поднял глаза на Брейди. В этот момент возница что-то крикнул лошадям, и ландо остановилось около скромного кирпичного дома. Брейди отпустил руку Айзека, открыл дверцу и уже собирался выйти, но Айзек задержал его.
– Там, в чемодане, есть ведь еще кое-что, не так ли, Брейди Куинн? Я слишком хорошо тебя знаю, так что не пытайся от меня это скрыть.
Ветер задувал капли дождя внутрь экипажа.
– Не заставляй меня говорить об этом, Айзек, – глядя в сторону, сказал Брейди.
Айзек отстранился от него.
– Что это, Брейди? Это имеет отношение к Обществу? – В голосе старика звучали неуверенность и что-то похожее на страх.
– Айзек, ты двадцать лет был мне вместо отца. Пожалуйста, не спрашивай меня.
Айзек расправил плечи.
– Нет. Вся моя жизнь в этой работе. Я создал Общество, Брейди. Финеас, старый Джед Кроуфорд и я. Это мы сумели прочесть то, что у Бэббиджа было написано между строк, и поняли, что можно сделать. Что нужно сделать. Мы довели расчеты до десятого рычага. Если вы обнаружили что-то такое, что…
Неожиданно Айзек потряс головой.
– Я должен это знать!
Брейди вздохнул и отвел глаза. Он знал, что рано или поздно этот момент наступит, и страшился его. Он знал, что расскажет Айзеку все. Но от этого ему не становилось легче.
– Молодой Карсон разработал новый алгоритм, – сказал Брейди. – На основе детской игры, между прочим. Этот алгоритм… Ну, в общем, он изменяет все в корне после двадцать девятой развилки.
Айзек в недоумении нахмурился.
– Двадцать девятой? Ничего не понимаю… Если все, что идет после… Нет! Ну, говори же, Брейди!
Выслушав ответ Брейди, старик застыл с открытым ртом. Брейди на мгновение прикрыл глаза от боли, затем вышел из экипажа и направился к дверям дома. Он оглянулся только один раз. Сквозь завесу дождя было видно, что старик плачет.
⠀⠀
