Текст книги "«Химия и жизнь». Беллетристика. 1995-2004 (СИ)"
Автор книги: Роджер Джозеф Желязны
Соавторы: Кир Булычев,Генри Лайон Олди,авторов Коллектив,Святослав Логинов,Урсула Кребер Ле Гуин,Курт Воннегут-мл,Филип Киндред Дик,Леонид Каганов,Андрей Николаев,Николай Чадович
сообщить о нарушении
Текущая страница: 42 (всего у книги 105 страниц)
– Вы и у детей примиряете страсти? Интересно бы узнать, что у них вы сочли нужным облагородить?
– Да, дети, дети… – Профессор трогательно улыбнулся. – Все они ужасно одинаковы. Ходят ко мне гладить кошку. Нет, вы только подумайте: экономят на мороженом и гладят кошку! Лет примерно двести назад одному мальчугану из добропорядочной немецкой семьи довелось целых двенадцать минут играть с котенком и пережить при этом неповторимый восторг. Через два месяца мальчик умер от дифтерита, но туда мы не водим. В маршруте только котенок – пушистый, глупый и удивительно ласковый. Хотите поиграть с котенком, святой отец? Такая очаровательная мордашка, глаз не оторвешь!
Священник закрыл лицо руками и замотал головой.
– Послушайте, Профессор, мне надоело играть в кошки-мышки. Я хочу говорить по существу.
– А чем же мы, по-вашему, занимаемся? – ответил Профессор несколько даже обиженно. – Вы же сами предлагаете темы. А я только и делаю, что добросовестно отвечаю на все ваши вопросы.
– Я хочу говорить о тех моих праведных прихожанах, что по вашей воле стали великими грешниками. Я хочу говорить о тех ваших клиентах, что ходят к вам безнаказанно грабить, убивать, мучить, предаваться самым низким, самым отвратительным страстям…
– Да пусть себе бедокурят в прошедшем времени. Пусть вкушают от съеденных плодов, благо за них уже воздано. А если у вас, святой отец, остаются какие-нибудь сомнения, то вспомните зверское убийство семьи почтальона как раз за две недели до того, как я приехал сюда, на остров, и открыл дело. И прикиньте на досуге, почему с тех пор здесь по этой части спокойно. Ведь смешно подумать: иному бедолаге только того и надо, что раз в неделю выпустить мозги судовому плотнику в марсельском кабаке. Отнимите у него этого плотника – кого завтра будете отпевать?
– Вы что же?.. – севшим голосом начал священник. – Вы знаете этого человека?
– Ну, во-первых, это не более, чем косвенные соображения. А во-вторых, у нас свои профессиональные секреты, не менее строгие, чем тайна исповеди. Я и так выболтал слишком много. – С этими словами Профессор встал, рассеянно почесал оголившийся живот и, застегнув рубашку, учтиво поклонился: – Рад был вашему визиту. Надеюсь увидеть вас среди своих клиентов. Приготовим что-нибудь на ваш вкус. Какого-нибудь великомученика.
– Я прошу у вас еще несколько минут, – проговорил священник, упорно оставаясь в кресле. – Что в этом шкафу?
– Помилуйте, с небес – и на грешную землю! Обычный шкаф для личных вешей. Вот так он отпирается…
Последовал поворот ключа.
– И можно полюбопытствовать, что там внутри?
– А так он запирается. – Щелкнул замок, и ключ исчез в кармане хозяина. – Повторяю: для личных вещей. Ничего интересного.
– Если послушать рыночных торговок, чьи манеры вы только что нахваливали, то души давно усопших вы тоже причисляете к своим личным вещам. – Священник язвительно улыбнулся. – Иначе как ваши клиенты проживают жизни давно умерших людей, с мельчайшими, самыми незначительными подробностями?
Профессор внимательно посмотрел на собеседника и понимающе кивнул:
– И отсюда неизбежно следует, что я битком набил шкаф душами покойничков и сдаю их напрокат… Только вот незадача. Насчет греховодников я с сатаной столковался бы. Но кто же мне помог с праведниками? Возьмите, к примеру, популярный здесь маршрут добродетельной матери семейства. Нет, здесь что-то не сходится! – Лицо Профессора изобразило озабоченность и сочувствие. Он замялся, словно на что-то решаясь. – Вот что, святой отец: хотите, я вам исповедуюсь? Впрочем, можете огласить эту тайну с кафедры – вам все равно никто не поверит. Я работаю строго по лицензии.
Он развернул и выложил на стол перед посетителем лист гербовой бумаги, усыпанный многочисленными подписями и печатями:
– Ознакомьтесь. Здесь перечислены все используемые мной средства. Гипноз, световые и шумовые эффекты. Иногда фармакология – совершенно безвредная и не вызывающая привыкания. Все это и создает иллюзию пребывания в чужой шкуре. Плюс, конечно, личный опыт клиента. В покоях Клеопатры он обнимает секретаршу шефа или другую гостью своих ночных видений. Как видите, для криминалиста здесь нет ничего интересного.
– В это и в самом деле трудно поверить.
– Конечно же, легче верить рыночным аристократкам. У них каждая вещь имеет простое и единственно возможное объяснение. Но что прикажете делать с образованной публикой? У нее другая точка зрения.
– Хронотрон?
– Вы хорошо подготовились. Так вот, если их послушать, то перед вами вовсе даже не шкаф, а квантово-динамический регулятор хронопсихических траекторий. Или как-нибудь наоборот, они в этих словах лучше меня разбираются. Я, видите ли, совмещаю поток сознания клиента с чьей-либо психодинамической траекторией из прошлого. Кстати, никаких противоречий. Живете себе чужой жизнью в чужом теле. Не производя в прошлом новых причин, кои могли бы породить несовместимые с настоящим следствия. Красиво, не правда ли? Я даже и не пытаюсь их переубедить.
Именно за этим священник и пришел. Он осторожно вдохнул и погладил пальцами четки. Когда он учился в монастырской школе, никто из задиристых сверстников его не боялся, несмотря на крепкие от природы кулаки: он не умел ударить первым и не умел добивать. Сегодня, сейчас, впервые в жизни он обязан сделать и то и другое.
– Если не возражаете, сын мой, остановимся на этой версии подробнее. Я недавно рылся в старой почте и нечаянно наткнулся на любопытную заметку в нашей местной газете. Оказывается, верховный суд метрополии еще год назад запретил любые хронодинамические исследования. Включая совмещение хронопсихических траекторий.
– Нате вам! А разве кто-нибудь и в самом деле построил хронотрон? – искренне удивился Профессор.
– Этот запрет можно было бы рассматривать как курьезное недоразумение, однако автор заметки очень доходчиво пишет о недавно доказанной принципиальной возможности построения хронотрона. Правда, жалуется на большие технические сложности… Поделитесь, сын мой, как вам удалось с ними справиться?
– Я смотрю, святой отец, вам очень уж не терпится меня отсюда выкурить.
– И теперь вы забрались подальше от столичных сыщиков и торопитесь набить карманы за счет своего дьявольского изобретения. Ваши клиенты малодушно молчат, но это не значит, что молчать будут все. Пожизненная каторга, сын мой, и не в чужой шкуре, а в своей собственной!
– Святой отец, в корыстных целях я предпочел бы воровать. У меня это ловко получалось бы, клянусь святыми мощами!
Тут Профессор подхватил со стола стопку маршрутов и пустил их разноцветным веером из руки в руку. Удивительные руки, подумал священник. Страшные. Любая вещь в них словно вспыхивает. И становится мертвой, когда эти руки её оставляют.
А Профессор тем временем сунул одну из книжечек в карман брюк и тут же вывернул его – совершенно пустым – наизнанку.
– Оп-на-а! А хотите, я вам еще фокусы покажу? – И он услужливо склонился над гостем, не торопясь приводить в порядок одежду.
– Откройте шкаф!
– Ну что за каприз, право слово! Охота вам глазеть на пару жестянок пива и ворох ненужных бумаг. Давайте лучше фокусы.
Медленно и торжественно свяшенник поднялся из кресла и простер руку в сторону шкафа:
– Немедленно откройте шкаф! Это – хронотрон!
– Ну, хорошо. Я вам его сейчас открою.
Покорно съежившись, Профессор направился к шкафу. Глаза его вдруг погасли. Он погладил дверцу шкафа, заправил вывернутый карман и, рассеянно в нем порывшись, извлек ключ. Прицелился к замку – и спрятал ключ обратно.
– Нет… Видите ли… Это небезопасно.
Теперь добивать, – понял священник.
– Хорошо, можете не трудиться. Объясните лишь, зачем шкафу для личных вещей понадобилось столько электричества?
Профессор безвольно опустил руки:
– Ваша взяла, святой отец! Придется складывать пожитки. Но скажите мне, к кому ваши прихожане пойдут теперь за запретными плодами? Вы же умеете только запрещать. Где погладить кошку, не рискуя подцепить стригущий лишай? Где несчастному заике произнести блестящую речь в парламенте? Где простому, зануженному семьей клерку просадить в карты миллион, не уморив голодом детишек? А известно ли вам, что самые ревностные ваши прихожанки ходят ко мне на раннехристианские богослужения в римских катакомбах? Вы хотите всего этого их лишить? И этому вы обещали обрадоваться? – Голос его сорвался.
– Они мне ничего не говорили…
– Вам исповедуются в грехах. А добродетели несут самому Богу. За что вы хотите их наказать?
И Профессор подавленно замолк.
Священник машинально расстегнул воротник и мешком опустился в кресло. Странная получилась победа: неожиданно легкая, но совсем безрадостная. Не этого он ждал, когда в гулкой пустоте утреннего храма, в стройном сумраке витражей молился о даровании победы едва ли не над князем тьмы.
Оказывается, побеждать очень просто. Надо перекричать там, где с тобой ищут общий язык. Надо видеть врага в том, в ком давно уже надлежало найти сподвижника. И надо ухитриться в слепоте своей не уразуметь главного. Кто, кроме Творца, мог даровать этому человеку столь великое прозрение? Мыслимо ли посягнуть на ход времени вопреки воле Создателя его?
Что ж, за подобные уроки полагается платить. И платить недешево.
– С отъездом можете не торопиться, – глухо сказал священник, сознавая, что каждое сказанное им сейчас слово ложится на его будущее тяжелой неснимаемой ношей. – Я напишу епископу. Если потребуется, добьюсь аудиенции. Суд обязан пересмотреть свое решение.
– Вы не знаете, на что идете. – Профессор окинул гостя недоверчивым взглядом. – У меня эти люди рано или поздно отнимут свободу, но это не самое страшное. У вас отнимут душу.
– Господь поможет нам выстоять. Мы вместе просмотрим маршруты и оставим только нравственно совершенные, каких у вас немало. Им не в чем будет вас упрекнуть. Нет ничего бессмысленнее огульных запретов – они должны это понять, и они поймут.
Профессор шагнул навстречу, и священник уловил его мимолетный взгляд – взгляд обрадованного ребенка, получившего подарок, о котором не смел и мечтать.
– Но к вам у меня единственная просьба, – продолжил священник, справляясь с волнением. – Вы сегодня же будете к мессе. И не только сегодня. Они пойдут за вами, они придут, они вернутся!
– Отец, считайте, что я уже в храме.
И тут со священником стряслось нелепое и досадное. Он вдруг откинулся в кресле и, глядя прямо в лицо Профессора немигающими широко раскрытыми глазами, забубнил как давно заученную молитву:
– Они должны понять, они должны, должны вернуться. Еще не поздно, ещё можно спастись. Ибо сказано: кто будет веровать и креститься, спасен будет, а кто не будет веровать, осужден будет. Душа должна светить своим светом, этого нигде не займешь. Они говорят: можно ли верить проповеднику, под которым проломилась кафедра? Да что они понимают! Я увидел знамение – и пришел. И теперь они вернутся. А кафедру я починил, три дня искал плотников, продал отцовские часы, фамильная драгоценность, когда мой отец был при смерти…
– Эти?
И священника удивило не то, что перед его глазами повисла недавно утраченная золотая луковица. И даже не то, что пальцы Профессора потянули из кармана ажурную желтую цепочку на миг раньше, чем он мог услышать о ремонте храма. А вот что поразило: сколько неожиданной живости и неуместной сейчас иронии может вместить одно короткое слово: «Эти?..»
– И кстати, вы очень непрактичны. Исповедуйте вашего антиквара, и он чистосердечно признается, что лихо вас обобрал. А вот предки ваши отлично разбирались. Великолепная золотая работа и тончайшая механика. До сих пор – секунда в секунду.
Профессор беззвучно опустил часы на стол и бросил цепочку.
– Хочу оказать вам еще одну небольшую услугу, – продолжил он. – Вашему храму нужен новый проповедник. Тот, что есть, – и в упор посмотрел на священника, – никуда не годится.
– Уж не вы ли собрались в проповедники?
– Я для этого слишком занят. Этим проповедником будете вы, святой отец. Но им нужно стать. У меня для вас есть прекрасный маршрут, всего лишь за полцены. Остальное можете считать моим скромным пожертвованием.
– Франциск Ассизский? Игнатий Лойола?
– Вы почти угадали. Тоже ваш коллега, по крайней мере в начале маршрута. Лет пятьсот назад он учился на богослова в университете Болоньи. В философских дискуссиях не знал себе равных. На пари отстаивал любую точку зрения, даже самую нелепую. Вам полезно будет поднатореть в таких делах.
– Так вы считаете, что для проповедника важнее всего искусство демагогии? – не то всерьез, не то с иронией поинтересовался священник.
– Этому можно подучиться и на других маршрутах. Тут важен весь характер целиком. Да и поп из него не получился. То ли не хватило вашей преданности вере, то ли оказался слишком талантлив, чтобы заниматься чем-то одним. В общем, сколотил он шайку золотой молодежи – благо, все ему смотрели в рот и слушались с полуслова – и принялся ощипывать почтенных горожан. Скорее ради развлечения, чем от жадности. Власти на это дело смотрели сквозь пальцы: надо же всеобщему любимцу как-то проводить досуг. И так до тех пор, пока в дело не вмешалась одна особа, полюбившаяся не только ему, но и тамошнему епископу. Тут Фемида спохватилась, и нашему молодцу припомнили все старое, да и в новом не было недостатка: при аресте двое стражников оказались не слишком расторопны, и их отпевал сам епископ. Но обошлись с ним по-божески. Отсекли по локоть левую руку, а то, что осталось, заковали в железо и отправили коротать век на Родос. Вы когда-нибудь там бывали?
– Что-то не приходилось.
– Тогда вам должно быть особенно интересно. Однако судьи допустили одну серьезную ошибку. Не удосужились отрезать ему язык, а он этим воспользовался и сагитировал охрану. Оцените его упорство и риторическую гибкость: солдаты в те времена были грубы и невежественны. Конвоиры сбили с него цепи, захватили венецианскую галеру с новой партией воспитуемых и благополучно бежали. Тут одна любопытная деталь. За четыре года каторги кандалы на правой ноге вросли в мясо – он так и жил потом с болванкой на лодыжке, но не придавал этому особого значения. Удивительно цельная натура. А что он вытворял после побега – волосы дыбом встают. Возьмите, почитайте маршрут, тут все очень красочно описано. Правда, сначала он подался в заурядные корсары и до поры до времени занимался богоугодным делом, грабя мусульманские фелюги. Да так усердно, что с лихвой восстановил конфискованные богатства. Если не считать левой руки, без которой он, впрочем, прекрасно управлялся со всем, что ни попадалось в правую.
Здесь Профессор, по-кошачьи выбросив правую руку, выхватил у священника четки, подбросил их вверх и сотворил с ними что-то немыслимое. Четки вдруг ожили, пальцы задвигались в непостижимом танце, и камни побежали меж ними, то ускоряя, то замедляя дробь. Священник смотрел на них как завороженный, пока Профессор не бросил на стол безжизненную связку невзрачных камешков.
– Через несколько лет ревнивый епископ предстал перед Богом, и Болонья простила корсару былые шалости. Он вернулся с большими почестями, а неделю спустя не удержался и снова напроказничал. Тут уж судьба распорядилась. Да вы сами посудите: оказаться гостем в доме, хозяин которого особо радел о его путешествии на Родос, – и удержаться от соблазна? Понятное дело, ночью он с приятелями всех перерезал. Впрочем, я преувеличиваю. Малолетним наследникам и их юным компаньонам он сохранил жизнь, собственноручно их кастрировав. Получился ходовой по тем временам товар. С ним он отправился в гости к тунисскому эмиру, извинился за былые грабежи, подарил ему мальчиков в евнухи, принял ислам и попросился на службу. И как нельзя вовремя подсуетится: успел наладить оборону от подступавших к Тунису испанцев. Через месяц он – спаситель города – явился к эмиру во дворец и немало его удивил, задушив в его же собственной купальне. Говорят, того так и похоронили с разинутым ртом. А потом наш герой поинтересовался у турецкого султана, не пожелает ли Высокая Порта прибрать к рукам Тунис с новым беем впридачу. Оказывается, турки только того и хотели, а узнав, как новый бей любит итальянцев, поставили его адмиралом. Надо сказать, очень дальновидно поступили. С величайшим рвением взялся он накручивать хвосты то своим бывшим соотечественникам, то испанцам. А когда забывал, что у французов с турками союз, то грабил и их, – правда, всегда потом извинялся перед султаном и слал ему подарки. Впрочем, ему претило однообразие. После удачной осады Джербы им овладел дух созидания, и он построил там пирамиду из христианских костей. И хорошо построил – триста лет простояла. Из других же увлечений следует отметить особую манеру обхождения с пленными, которая даже у его стамбульского начальства вызывала мягкие нарекания. Вам об этом лучше самому прочесть, там такие подробности, что язык не поворачивается. Говорят, иной раз даже палачи, исполняя изобретенные им экзекуции, хлопались в обморок – он это принимал как комплимент своей фантазии и не очень гневался. А когда долго не мог придумать что-нибудь посвежее, то несказанно страдал. И его можно понять! Постоянный дискомфорт от вросшего в ногу железа, временами невыносимая боль в неумело зашитой культе. Добавьте сюда нажитую на каторге чесотку. А вот молодые пленницы не видели от него зла, кроме повышенного внимания к их молодости и красоте. И такой был неукротимый темперамент, что даже султану как-то послал подпорченный подарок. Тот думал было обидеться, но сделал вид, что ничего не заметил: уж больно адмирал был хороший.
– Я жду обещанного проповедника, – напомнил священник, – а вы мне все толкуете о каком-то грязном вероломном чудовище.
– Ну зачем же судить так прямолинейно? Ему не чужды были и высокие чувства. Могли бы вы, например, влюбиться по словесному портрету? А он, представьте, совсем размяк, слушая перебежчиков, наперебой хваливших красоту одной вдовствующей в каком-то калабрийском городишке княгини. Узнав же, что у красавицы небесно-синие глаза – вещь для южных широт отчаянно редкая, – старый корсар совсем потерял голову. Придя под стены города, он потребовал в качестве выкупа пару синих глаз со всем, что к ним прилагается. Калабрийцы – народ мужественный и проторговались почти до обеда, а выкуп тем временем махнул через городскую стену и дал деру. Безутешный жених не стал на этот раз изощряться в наказаниях: всех мужчин перевешал на городской стене, а женщин собрал на площади и велел свей дружине не пропускать ни старую, ни малую. Ребята у него были крепкие и управились в каких-нибудь полчаса. То-то было воя! Он же сам – можете поверить? – ни к одной не притронулся. Только смотрел и грустил. Такая была любовь – лютее смерти. Впрочем, эта неудача надорвала его силы. Так что когда султан сделал его пашой, то он рад был случаю сдать дела и поселиться в Константинополе. Здесь он остепенился, надел ученый колпак и написал трактат о веротерпимости. Кстати, по тем временам весьма революционный – вам будет небезынтересно. Султан заколебался было между крепостью в истинной вере и привязанностью к лучшему советнику, но тут вмешался Аллах и разрешил его сомнения. Султанской дочке вдруг померещилось, что нет в мире ничего краше железной ноги, да так крепко померещилось, что вскоре лучшего советника застукали на женской половине дворца. С него сняли колпак, отрезали нос и уши, а самого по старинному обычаю посадили на кол, где он и проторчал живьем до вечерних звезд. Ибо сам Сатана все не решался распахнуть пред ним свои гостеприимные врата.
– Сказать по совести, не ждал такого царского подарка, – вставил священник.
– И опять забыли отрезать язык! Целый день он тешил мусульман изысканнейшими богохульствами, подарив им со столь неуютной кафедры образцы красноречия. Сделай он вам маленькое одолжение и употреби его на проповедь целомудрия, весь род турецкий о ту пору и пресекся бы.
Профессор отдышался, как после тяжелого циркового номера, и, достав платок, утер вспотевшее лицо. И вдруг подобрался, стал очень серьезен.
– Все? – спросил священник.
– Теперь все. Ступайте на маршрут. Не пожалеете.
– Скажите на милость! Я и не знал, какие бывают проповедники.
– Ступайте, не пожалеете, – повторил Профессор, словно и не замечая раздраженной иронии гостя. – Прекрасная школа красноречия, но не в этом главное. Неужели в вас нет соблазна великомученика? Я даже не говорю о муках физических, хотя их и хватило бы на все адские круги. Но не содрогнется ли ваша душа, пребывая в теле, развратнее и преступнее которого свет Божий не видывал, творящем неслыханные злодеяния, которым вы не в силах помешать? Это ли не высшее страдание! И так долгих тридцать лет. А чего стоит постижение чужой души, для которой тесен был список смертных грехов – так тесен, что по ночам её обладатель стонал и бился головой о стену. Какое глубокое проникновение в суть греха, какую неизмеримую власть над мирянами вы обретете, изведав мучения и страсти, ничтожная доля которых оглушит простого смертного! Хотя я вас понимаю: испить чашу столь крепкого настоя отважится далеко не всякий.
Это был вызов. Священник поднялся и негнущимися пальцами застегнул верхнюю пуговицу:
– Я готов.
Профессор поднялся из кресла и, не скрывая удовлетворения, потер руки.
– Ну вот и отлично! Я сразу угадал в вас подвижника. Сейчас распоряжусь. Стоимость посмотрите в маршрутном проспекте – не помню уж, сколько там полагается. Но платим пополам, как и договаривались.
Священник заглянул в конец брошюры и на минуту замер, ошарашенно пересчитывая вереницу нулей в указанной там стоимости.
– Простите, тут не опечатка? Другие маршруты – там я мог бы занять, а здесь… Да на эти деньги весь остров можно купить!
– Не понимаю, чего вы ожидали. – Профессор недоуменно вскинул брови. – Тридцать полнокровных лет, а не минутные огрызки, коими довольствуются ваши прихожане. А что вы скажете об удивительно запутанной хронопсихической траектории со множеством самопересечений? А вихревые помехи в сопутствующем постороннем металле? Стабильность в таких случаях дается очень недешево, больше половинной скидки никак не могу. Вы же не хотите, чтобы я разорился?
О нет, подумал священник, переживая неслыханное облегчение. Он не станет его разорять.
– Половинная скидка, вы говорите? Да у самого епископа в казне нет таких денег!
– Жаль, очень жаль, – искренне огорчился Профессор. – А я – поверите ли? – ждал вас. Вы молоды и чисты сердцем. Через тридцать лет вы были бы в расцвете сил, и тогда… Ну, ничего не поделаешь. Значит, это суждено не вам.
– Да вы что же, – не удержался священник, – надеетесь найти охотника на этот маршрут? За такие неслыханные деньги – и такую… такую, простите, мерзость? Да вы же распугаете всю клиентуру!
Прежде чем ответить, Профессор задумчиво улыбнулся и выдержал небольшую паузу.
– Вот видите: оказывается, и ваш покорный слуга может быть в чем-то непрактичен. Трудно вам объяснить, но этот маршрут мне очень, очень дорог. Если говорить откровенно, то он для меня дороже всех остальных. Впрочем, вам, святой отец, я могу открыть нечто большее: в нем вся моя жизнь.
Лицо Профессора застыло в гримасе и пошло мертвенно-сизыми пятнами. Он тяжело припал на правую ногу, шагнул к священнику, и тот с ужасом увидел, как безжизненно мотнулся опустевший рукав профессорского халата. Уцелевшей рукой Профессор медленно потянул вверх правую штанину.
– Вся моя жизнь, понимаете? – прохрипел он. – Вся жизнь… А теперь я вам скажу, о чем вы думаете. Сейчас, когда считаете полоски на моем носке. Смотрите: одна, другая, третья… Сказать, чего вы ждете? Сказать?
Сжав подлокотники до побелевших ногтей и вдавившись спиной в кресло, священник сидел и с ужасом ждал, не в силах оторвать взгляда от мучительно медленно оголяющейся щиколотки.
Но тут, бросив штанину и оглушительно хлопнув в ладоши, Профессор развязно, по-плебейски расхохотался:
– Ой, не могу, держите меня! Сознайтесь, что поверили? Ох, ох… Напугал я вас? Напугал?
– Вам это удалось, – признался священник и, приходя в себя, закрыл глаза рукой. – Поздравляю с блестящим сценическим успехом.
– Ну, уж простите старика! – пристыженным голосом произнес Профессор. – Хотел было удержаться, да вот – скука, скукотища смертная! Изо дни в день одни и те же тупые лица, один и тот же набор бесхитростных вожделений. Редко, когда зайдет тонко чувствующий человек, способный, знаете ли, оценить. На радостях и не удержишься.
Он прошелся из угла в угол, виновато вздыхая.
– Не удержишься… А знаете что? Не хотите корсара, так берите Иуду. И бесплатно, раз уж я так перед вами проштрафился.
Все еще чувствуя усталые толчки испуганного сердца, священник горестно усмехнулся:
– И тридцать сребреников впридачу, не так ли?
– А вот этого не понадобится, – вновь оживился Профессор. – Там все уже оплачено. Маршрут начинается несколько позже, когда Иуда купил земельный участок под Елеонской горой.
– Как это – купил участок? Разве он не удавился?
– Только у Матфея, пошедшего, я полагаю, на поводу у собственного литературного таланта. Ведь до чего коротко, емко – до дрожи пробирает: «И, бросив сребреники в храме, он вышел, пошел и удавился»! Да придумай я такое, то и минуты не выбирал бы между художественной правдой и презренными фактами. А факты очень прозаические. Поса́дите виноград, разведете коз, будете растить крепких и красивых детей. Кстати, на Иуду мы вышли случайно. Искали самую безоблачную деревенскую идиллию, а скользнули назад по психотрассе – и, сознаюсь вам, поначалу и сами удивились до крайности. И это при его-то величественной безмятежности духа!
Но если вдуматься, то все вполне естественно. Увлекался по молодости модными теориями, потом образумился, проявил лояльность – да можно ли придумать что-нибудь зауряднее? Кстати, многие ваши прихожане любят простой сельский труд. Да и вам не мешало бы отдохнуть, вид у вас нездоровый. – Профессор отодвинул портьеру и распахнул окно. – А впрочем, как знаете.
Последнее было сказано тоном человека, уставшего уговаривать. Он неожиданно замолк, сосредоточился и занялся всякими странными мелочами. Внимательно осмотрел хронотрон и, достав платок, оттер на нем едва заметное пятнышко. Затем вернулся к столу и долго переставлял кресла, следуя какой-то своей непонятной системе. Закончив, уселся за стол, сгреб маршрутные книжки, долго и аккуратно сбивал их в стопку, а затем принялся раскладывать на столе, придирчиво разглядывая полученную композицию. Временами он вскидывал голову и, глядя в окно, к чему-то прислушивался. Про посетителя он, похоже, забыл.
После дневного обморока улица приходила в себя. Прошумел автомобиль, и Профессор на миг поднял голову:
– «Тойота»? У него должно быть что-нибудь пошикарнее. Прошлый раз он был на «мазератти». Ах да, вы же не помните.
И он опять вернулся к брошюркам.
Надо встать и откланяться, думал священник. И продолжал сидеть как привязанный. С чем же он все-таки уйдет? Уж больно нелепый получился разговор, да и закончился какой-то ерундой. Один только вопрос. И в любом случае немедленно уходить, иначе совсем нелепо получается.
– Так вы будете сегодня к мессе?
– К мессе? Ах да, к мессе…
Профессор произнес это, словно очнувшись, и его глаза растерянно нашарили гостя. И сразу забормотал себе под нос:
– Да нет, вы мне совсем не мешаете. Сидите, сколько угодно. Даже напротив: актеру нужны аплодисменты. Слабость, конечно, тут я с вами согласен. Но простительная, вполне простительная…
Бормотание его становилось все глуше и глуше, еле слышным. Но вдруг он вскинулся и шмякнул о стол недоразложенную стопку:
– Послушайте, ну почему у вас так все время получается? Почему вы всегда с ним приходите в один день?
– Кто, с кем? – только и смог переспросить священник. Но Профессор уже вновь тасовал книжечки и, забыв про гостя, бубнил себе под нос:
– Такие разные плоды, а зреют вместе. Какой-то фатальный закон, я даже избаловался. Ничего не понимаю, а эту куда? Эта на уголок ляжет, так будет красиво, а эту вот сюда… Чтобы здесь ровненько, а красненькие наискосок…
И священник наконец-то все понял. Вот оно что! Много же ему понадобилось времени, чтобы понять, как все просто и как страшно. А ведь об этом говорила каждая складка неряшливо надетого халата, каждое судорожное движение пальцев, раскладывающих пасьянс из пестрых картинок. У него дрожит левая щека, ноги под столом сведены носками внутрь. И глаза – глаза с застывшим в них неживым стеклянным блеском. Нет, не Господь даровал этим безумным глазам прозрение. Темные, страшные, безымянные силы воплотились в эти руки, в эти глаза, в эту безумную разрушительную волю. И пришли в мир погибелью для человека.
Молча, не дыша и не шевелясь, священник перевел взгляд с Профессора на хронотрон, объединяя их в нерасторжимое целое. И, холодея от ужаса и восторга, понял еще одну вещь.
Он понял, для чего он здесь. Он понял, почему Провидение упорно оставляет их наедине и терпеливо ждет. Понял, для чего на письменном столе лежит массивный, острый, как бритва, резак для бумаги. Единственная вещь на пустом столе! Он, священник, никогда не бил первым и не умел добивать, но сегодня, сейчас он призван к этой великой жертве.
Он призван пожертвовать вечным своим спасением, нарушив самую страшную заповедь. Да может ли быть такое! Ни от кого во веки веков не требовал Он такой великой жертвы, даже от Сына Своего, ипостаси Своей, посланной на величайшие страдания… Но почему он? Почему на этом затерявшемся в бескрайних морях острове, среди изверившихся мирян и тряпичных святых? Но сказано у Павла: и незнатное мира и уничиженное и ничего не значащее избрал Бог, чтобы упразднить значащее, – для того, чтобы никакая плоть не хвалилась пред Богом… Никакая плоть… Упразднить… Прежде, чем он закончит стопку. Надо обязательно успеть до конца стопки. Подняться и неторопливо одернуть полы сутаны. Рассеянно прогуляться к столу. Потом все должно быть быстро, в одно движение. Сразу не получится, и нужны будут силы добить. Еще, и еще, и еще… Пора уже. Надо все-таки встать. О Господи, да куда ж они делись, мои проклятые ноги!
– Слышите! – Профессор поднял на гостя сосредоточенный взгляд вполне здорового человека. – Кажется, он.
И священник, не без труда возвращаясь в утраченный было мир, услышал за окном шум работающего на холостом ходу мотора. Резко отодвинув кресло, Профессор одним прыжком подскочил к окну и через секунду обратил к гостю бледное лицо:
– Он! По глазам узнал, глаза мертвые! Теперь вот что. Сядьте сюда. Это держите в руках. Спрячьте, чтоб он не увидел. И молчите, ради Бога, молчите!
