Текст книги "«Химия и жизнь». Беллетристика. 1995-2004 (СИ)"

Автор книги: Роджер Джозеф Желязны

Соавторы: Кир Булычев,Генри Лайон Олди,авторов Коллектив,Святослав Логинов,Урсула Кребер Ле Гуин,Курт Воннегут-мл,Филип Киндред Дик,Леонид Каганов,Андрей Николаев,Николай Чадович
сообщить о нарушении

Текущая страница: 78 (всего у книги 105 страниц)

⠀⠀
№ 6 ⠀⠀
Константин Ситников

Открытие профессора Ямвлиха

Он сидел на скамье в Аркадия-парке. Та скамья, оставшаяся еще от прежних времен, с львиными лапами, покрытыми серебристой краской, местами облупившейся, стояла у склона насыпного холма, полого внутри, где сто лет назад хранились бочки с вином для воскресного ресторана. Теперь же только круглый люк, прикрытый большим дощатым щитом, да осыпавшаяся каменная кладка с проржавевшими дверными петлями свидетельствовали о былом предназначении того холма.

На профессоре, несмотря на жару, было осеннее пальто; серая шляпа лежала сбоку, и седые серебристые волосы, мелкие, совсем невесомые, почти уже не скрывали большого розового черепа. Сложенные на коленях руки, опущенные плечи, какое-то почти бессмысленное выражение лица – все это так не походило на человека, которого я когда-то знал.

У меня было достаточно времени, чтобы разглядеть его. Пока Анюта собирала в жухлой траве кленовые листья, залетевшие к самому каналу, я исподволь наблюдал за ним. Анюта удивительно самостоятельный ребенок. Она может часами возиться с самыми незатейливыми игрушками. Я лишь приглядывал, чтобы она не подходила слишком близко к воде. Здесь канал расширялся, превращаясь в большой пруд, по берегам он сплошь зарос зеленой ряской; последние несколько дней выдались необычайно жаркими для конца сентября, вода испарилась, и вся прибрежная полоса была покрыта тонкой пленкой высохшей белесоватой тины; в воздухе стоял тот неуловимый, дразнящий запах, который у многих вызывает отвращение, а во мне неизменно будит какое-то горьковато-сладкое ностальгическое чувство.

Бог мой, думал я, каких-то два года прошло! Что стало с этим великим человеком?..

Я не решался подойти к нему. Он выглядел таким безучастным ко всему окружающему, что мне казалось немыслимым нарушить его уединение. Подбежала Анюта, держа в кулачке несколько кленовых листьев, спрятала личико у меня между коленей, затем глянула из этого укрытия одним глазом и тут же со смехом убежала за кусты шиповника. Я остался один с кленовыми листьями в руках. Оглянулся рассеянно и увидел, что профессор Ямвлих смотрит на меня.

То был, вероятно, самый полдень, солнце светило профессору прямо в лицо, но он, не щурясь, смотрел на меня своими серыми глазами из-под кустистых бровей… да, повторяю, не щурясь. Без удивления, без интереса. На мгновение мне показалось, что он не узнал меня Впрочем, в этом не было ничего удивительного. Я подошел и, все-таки волнуясь, поздоровался. Всегда тяжело видеть, как время изменяет людей. Наверное, именно в такие моменты мы понимаем, что и для нас оно не стоит на месте.

– Вы меня не помните, Федор Порфирьевич?

Он долго смотрел на меня. Голова у него мелко тряслась, лицо – болезненно-неподвижное. Я вспомнил, каким он был раньше: огромный, стремительный, даже страшный; крупные черты лица, мясистый нос, выпуклые бешеные глаза, черные как смоль тяжелые блестящие волосы с невообразимо свободной прядью над огромным куполом лба, которую можно было зачесывать только размашистым жестом и растопыренной пятерней. Да, его всегда отличала широта движений и мысли, свойственная крупным людям и крупным ученым. Где теперь все это? Передо мной сидела старая развалина с седыми волосами и седыми, невесомыми, как паутина, бровями.

Он узнал меня – я понял это по выражению его глаз. У профессора была феноменальная память на лица, имена и особенно даты – этого, по-видимому, у него не смогло отнять даже безжалостное время. Левый угол его рта взволнованно задергался, и наконец он прошамкал:

– Дъа года надад… пеедаать задет… оотнотения неопедееннотей Гейденбега… Похему не пихьи?

Он спрашивал меня, почему два года назад, срезавшись на соотношениях неопределенностей Гейзенберга, я не пришел пересдавать зачет! Он хотел было сказать что-то еще, но не мог справиться с волнением, которое вдруг овладело им, – на глаза навернулись слезы. Я беспомощно огляделся. Какая-то женщина в синем пальто, стоявшая поодаль, в тени холма (лет сорока, с красивым усталым лицом; я заметил ее, только когда подошел к скамейке), увидев, что мы разговариваем, поспешила к нам. Должно быть, все это время она издалека следила за профессором. Бросив на меня быстрый и как мне показалось, сердитый взгляд, она решительно встала между нами.

– Махенька, – с радостным оживлением прошамкал профессор, – Махенька, эо мой пыхый ухеник.

– Хорошо, хорошо, Феденька, – торопливо сказала женщина. – Успокойся, тебе нельзя волноваться.

Она помогла ему подняться и снова бросила на меня быстрый пытливый взгляд. Теперь, вблизи, ее худое лицо показалось мне измученным, с той горькой складкой возле губ, которая придает женщине своеобразие жертвенной красоты; светлые, лихорадочные глаза; жесткий взгляд, который, без сомнения, мог отрезвить любого опьяненного желанием мужчину. Но больше всего меня поразила ее рука, поддерживающая профессора за локоть, – маленькая, жилистая, с голубыми венками до самых костяшек пальцев.

– Простите, как ваше имя? – отрывисто спросила она.

– Ивар.

– Вы часто приходите сюда?

– Я прихожу сюда с дочерью.

– Приходите завтра, – сказала она, заглядывая мне в глаза. – Поговорите с Феденькой… Федором Порфирьевичем. Это ему будет полезно. Но только завтра, хорошо? – И, не дожидаясь ответа, повернулась и повела профессора к выходу из парка. Через полчаса и мы с Анютой отправились домой.

⠀⠀

На другой день мы пришли сюда позже обычного. Шла уже вторая половина дня, теплая и солнечная. Мария Сергеевна (вчера я так и не мог уснуть, пока наконец не вспомнил, как зовут эту женщину; я видел ее пару раз, когда она приходила в институт) порывисто поднялась со скамьи мне навстречу.

– Вы ведь были знакомы с Федором Порфирьевичем? – негромко, но энергично проговорила она, до боли сжимая мои руки своими неожиданно сильными пальцами. И меня поразило, что она говорит о нем как о покойнике.

Профессор дремал на солнышке. Его кустистые брови обвисли, справа в уголке рта поблескивала слюна.

– Пойдемте. – Она повлекла меня по дорожке. – Не будем его тревожить. Он терпеть не может когда я его опекаю. Вчера, после встречи с вами, он весь вечер был возбужден. Я еще не знаю, это хорошо или плохо. Но он уже давно не говорил так много.

– Что с ним случилось? – спросил я и торопливо добавил: – Я – просто был одним из его студентов. Мы не были как-то особенно близки. Он даже никогда не выделял меня. Я хочу, чтобы вы об этом знали.

Она поглядела на меня с удивлением:

– Это не имеет никакого значения, Ивар. Простите, так, кажется? Главное, что он помнит вас. Два месяца назад у него был инсульт. Вчера, видя, как он оживился после разговора с вами, я подумала… Может быть вы согласитесь бывать у нас?

– Ну, если вы считаете, что это поможет.

– Я не знаю, – откликнулась она нетерпеливо. – А вдруг? В конце концов, если ему станет хуже, мы всегда можем прекратить эти посещения.

Я пожал плечами. Она снова бросила на меня быстрый взгляд, и на мгновение ее лицо смягчилось.

– Простите меня, ради Бога, что я использую вас… вот так прямо. Но вы не представляете, как я… как я люблю Феденьку.

Ее губы дрогнули. Она отвернулась, но уже через минуту справилась с волнением. Мы вернулись к скамейке, на которой дремал профессор. Анюта, с подозрительностью оглядев незнакомую тетю, ухватила меня за руку и потащила к сломанным каруселям на другом берегу канала; возле пузатого каменного мостика я подхватил ее на руки и в тот день уже не вспоминал о разговоре с Марией Сергеевной.

⠀⠀

Профессор жил неподалеку, в старинном двухэтажном доме с эркером и лепными лицами над фронтоном. Обычно он сидел в огромном рассохшемся кожаном кресле, укрытый по грудь цветастым мексиканским пледом; между нами стоял низкий журнальный столик, Мария Сергеевна суетилась с кофейными чашками и сливочником, а Федор Порфирьевич делал вид, что сердится на нее, и заговорщически подмигивал мне. Такими запомнились мне те вечера в доме профессора Ямвлиха.

Тогда я впервые и узнал об его открытии, хотя случилось это только несколько месяцев спустя. Я видел, что Мария Сергеевна давно хочет о чем-то поговорить со мной, но все не решается. Однажды (в тот вечер я пришел позже обыкновенного) она, вместо того чтобы провести меня из прихожей прямо в комнату, вдруг приложила палец к губам и кивком головы предложила следовать за собой. И через мгновение я вошел в святая святых – рабочий кабинет профессора. Стеклянные двери задернуты белыми драпри. Массивный письменный стол аккуратно прибран; старинный чернильный прибор, стопочка книг, стопочка писчей бумаги. Все на своих местах. Но тем не менее чувствовалось, что сюда давно уже никто не заглядывал. Мария Сергеевна зажгла настольную лампу под зеленым абажуром, затем выключила верхний свет. Мы сели в кресла.

– Ивар, вы еще не забыли физику?

Ее лицо оставалось в тени – я видел только руки, лежавшие на коленях.

Мне показалось, что это лишь прелюдия к серьезному и важному для нее разговору, и ждал продолжения.

Она порывисто встала, шагнула к шкафу и, нашарив поверх платья на груди ключик, отперла дверцу. Я увидел, что на полке за этой дверцей лежит только один листок бумаги. Мария Сергеевна взяла его и передала мне, а затем повернула абажур лампы так, чтобы круг света переместился в мою сторону. Потом вернулась на свое место, в тень, и стала нервно сплетать и расплетать пальцы. Я поглядел на листок:

– Что это?

На секунду движения пальцев прекратились, потом возобновились с удвоенной силой. Я снова поглядел на листок. Он был исписан математическими формулами. Судя по всему, из области квантовой физики. Формул было три. Я бегло просмотрел их, одну за другой, потом вернулся к первой. Она оказалась довольно оригинальной. Выражала энергию некоей микрочастицы через ее массу, скорость и еще какую-то физическую величину, которую я не помнил или не знал вовсе. При упрощении эти величины взаимно сокращались, и оставалось… что? Чистая энергия?

Я перечитал эту формулу и даже занервничал. Она была не просто оригинальна, а чрезвычайно проста и остроумна (а потому и оригинальна?). Нет, она просто сбивала с толку своей простотой. Какое-то беспокойство – несомненно, знакомое людям, занимающимся наукой, – овладело мной. Я всегда считал, что именно такое беспокойство (в сочетании с известным перфекционизмом), а вовсе не тяга к неизведанному, заставляет ученого делать открытие. Оно, это беспокойство, слишком неприятно и неотвязчиво, и единственный способ от него избавиться – это разрешить вызывающую его научную проблему… Да, но было в этой формуле и что-то такое… ну, какая-то несообразность. И теперь меня, признаюсь, стало почти раздражать, что я не могу эту несообразность постичь. Как будто мне математически доказали, что дважды два – пять; я знаю, что это не так, но ничего не могу поделать, потому что все приведенные доказательства логичны и неоспоримы. Но, черт возьми, если энергия не зависит ни от массы, ни от скорости (то есть в конечном счете от пространства и времени), то что это за энергия такая?

Вторая формула показывала, как энергия микрочастицы превращается в массу, при том не теряя в количестве. Это самым прямым и наглым образом противоречило закону сохранения энергии. Я перечитал ее, эту формулу, по крайней мере четырежды. Где же тут подвох, трюк? Но формула была опять же слишком проста, чтобы там могли скрываться потайные пружины фокуса. Оставалось признать, что никакого фокуса нет. Значит, что – поверить в чудо?

И тогда я погрузился в третью формулу. Третья формула профессора Ямвлиха описывала некий вид энергии (помню, что в ее выражении участвовали постоянная тонкой структуры «альфа» и плотность энергии магнитного поля «омега»). Эта самая энергия, не изменяясь ни качественно, ни количественно, превращалась в приближающуюся к бесконечности массу, причем эта масса, опять же не изменяясь ни качественно, ни количественно, превращалась в породившую ее энергию… превращалась в энергию в тот самый момент времени, когда происходило первое превращение энергии в массу!.. У меня закружилась голова. Наконец я поднял голову. Вероятно, мои глаза были ошалелыми.

– Это… это… – Мне не хватало слов. – Непостижимо!

А потом произошло то, что я буду помнить до конца своих дней. Мария Сергеевна резко поднялась, буквально выхватила листок из моих рук и, с торопливой бережностью спрятав его обратно в шкаф, тщательно, на полтора оборота ключа, заперла дверцу.

У меня возникло неприятное чувство, будто она ожидала от меня чего-то большего и явно ошиблась. И точно: открыв дверь кабинета, она встала на пороге и ждала, пока я выйду. На ее лице обозначилось явное разочарование.

Я приготовился возразить, но она с нетерпением остановила меня:

– Что вы еще скажете? Что вы еще можете сказать? Вы ничего не поняли. Ровным счетом ничего. А они? Они тоже будут восхищаться и говорить, что это непостижимо? – И далее произнесла горько, с сарказмом: – Академики! Для кого? Для чего?.. Феденька!.. Он всего себя!.. А вы?

Я стоял, как громом пораженный. А ее лицо вдруг стало злым.

– Сказать, в чем ваша беда? В недостатке воображения. И вы все в отменном здравии. Вы даже от жесткого излучения не умрете, только потому, что не можете потрогать его руками!

(Вы ведь знаете, конечно, какой бессмысленной бывает речь раздраженной женщины, когда она хочет задеть вас посильнее.)

Она ушла в свою комнату и хлопнула дверью.

– Что там, Машенька? – донесся обеспокоенный голос профессора (Невольно я обратил внимание на его несомненно улучшившуюся артикуляцию.)

– Ничего, дорогой. Ивар забежал на минутку, но он уже уходит.

О чем-то они переговарились еще, но я уже не слышал. Схватив с вешалки пальто, я слетел вниз и выскочил в сырой снегопад. Все во мне кипело.

⠀⠀

Через несколько дней она пришла ко мне.

Сама. Я отлично понимал, чего стоил подобный визит этой гордой женщине.

– Простите меня, я на минутку, – сказала она, стоя на лестничной площадке. – Федор Порфирьевич просил передать вам вот это. Он просил вас прийти, если вы можете. – И протянула мне какую-то книгу. – Простите меня, – повторила торопливо и сбежала вниз.

Я повертел книгу в руках. Ну, книга. Наверное, это лишь предлог, чтобы зайти. Профессор желает меня видеть Что ж, я приду, хотя бы для того, чтобы попрощаться. Какие могут быть обиды между взрослыми людьми? Приду.

Профессор принял меня в своем кабинете. Одет он был по-домашнему, но уже не в тот синий спортивный костюм, в каком я привык его видеть прежде, а в роскошный, будто из прошлого века, халат, свободно перехваченный мягким поясом с золотистыми кистями. За последние месяцы он почти уже оправился от последствий инсульта. К нему даже вернулась прежняя привычка растягивать губы и выкатывать глаза на собеседника, что всегда так катастрофически действовало на пришедших переэкзаменовываться студентов. И все же следы перенесенной болезни были заметны: он по-прежнему слегка приволакивал левую ногу, да и в речи его нет-нет да и проскакивало какое-то бульканье, будто он перекатывал под языком мелкий галечный камушек.

Итак, он тяжело опустился в кресло за письменным столом и заговорил:

– Я знаю, Маша показывала вам мои формулы. И она… э, погорячилась. Я хотел бы, чтобы вы поняли ее, ну, взглянули на это ее глазами. Нет-нет, не перебивайте меня! – поспешно сказал он, видя, что я собрался возразить. – Мне… э, мне надо поговорить с вами о другом. О моем открытии. Я вижу, вы недоумеваете, но вы сейчас поймете. Взгляните на формулы еще раз. Впрочем, тут в общем-то – одна формула.

Я уже давно заприметил этот несчастный листок, одиноко лежавший на письменном столе. Профессор пододвинул его ко мне. Но я не спешил. Хватит мне одного раза. Я не намерен снова выслушивать язвительные замечания о моих способностях, сколь бы справедливы эти замечания ни были.

– Простите меня, профессор, – возразил я вежливо, но решительно, – но мне кажется, что это лишнее. Вы лучше можете судить о вашей формуле.

Сказано это было, пожалуй, резковато. Он вдруг (а в тот момент я даже не мог догадываться почему) помрачнел. Его кустистые брови обвисли, как у старого печального бульдога.

– Вы правы, наверное, – проговорил он неприятным голосом. – Но все равно. Выслушайте меня, а там – совесть вам судья. Я теперь, правда, не представляю, как вам все это рассказать… Я надеялся на дружеского слушателя. Но – все равно! – повторил он с нажимом. – Слушайте: я вывел формулу Бога. Да-да, об этом надо было бы сейчас сказать не так в лоб, но вы меня рассердили!.. Так вот, молодой человек, формула, которую вы так упорно не желаете взять в руки, есть формула Бога. Я намеревался рассказать вам, как пришел к ней, постепенно, мучительно, но вам, видимо, это будет вряд ли интересно. Впрочем, вот, – продолжил он тут же. – Я занимался квантовой механикой. Именно – внутренней структурой микрочастиц, о которой не известно ничего, кроме того, что она определенно существует. В то время я еще работал в институте. У меня были свободными четверг и конец недели. И я заметил одну забавную вещь. Моя творческая энергия очень разумно распределялась между этими ленивыми днями, как я их называл, ибо в то время я мог позволить себе не заниматься никакой деятельностью, кроме мозговой. В четверг я обычно цеплял какую-нибудь идею, весь пятничный рабочий день она отлеживалась и дозревала в закромах подсознания, а в пятницу после двух… О, это были роскошные часы! Ощущение неограниченного – до понедельника! – океана времени. Именно в эти часы я и продвигался в своих исследованиях.

Так, дальше. В одну из таких пятниц предметом моих размышлений были те самые, несчастливые для вас, соотношения неопределенностей Гейзенберга. Неожиданно мне пришло в голову, как можно точно предсказывать поведение частиц, навсегда избавившись от самого понятия вероятности. Придя домой, я быстро набросал несколько формул. Идея заключалась в том, что каждой материальной частице сопутствует некая условная матрица, в которой изначально задано поведение частицы. Эти матрицы (я назвал их фантом-частицами) представлялись мне абсолютно идентичными между собой, но при этом с различной парадигмой поведения. И они прекрасно вписывались в квантовую теорию, придавая ей, как мне казалось, ту долгожданную завершенность, которой ей так недоставало. В этом благодушном заблуждении я пребывал до следующего четверга.

И вдруг… именно вдруг вся картина предстала передо мной совершенно в ином свете. Никакие это не идентичные матрицы! Это – одна-единственная частица, общая для всего микромира! Сначала она представлялась мне настолько малой, что ее нельзя обнаружить никакими наблюдениями, а можно прийти к ней только путем логических заключений. Но чем больше я размышлял над нею, тем больше приходил к выводу, что она вовсе не такая малая, какой казалась вначале. И тут началось!

Это было такое противоречие, что я боялся сойти с ума. Наступила ночь. А я не мог думать ни о чем другом, не мог спать, потому что, едва закрывал глаза, у меня в голове тут же начинала крутиться, разрастаясь до чудовищных размеров, эта фантом-частица Она словно стремилась поглотить меня. Я вскакивал и зажигал свет. Но стоило мне вернуться на свой диван (я устроился в кабинете, чтобы не беспокоить жену), как все начиналось сначала. Я понял, что не будет мне покоя, пока либо я не доконаю частицу, либо она меня. И тут, кажется, во втором часу ночи, меня озарило. Это – вовсе не частица! Или если это частица, то не имеющая ни границ, ни пределов! Она настолько мала, что она – нигде, и в то же время настолько велика, что она – всюду. Она плавала передо мной, и я видел ее всю, целиком и сразу. Это была последняя основа всего сущего и познаваемого. Но сама она лежала всецело за пределами бытия и познания. Она не имела ни границ, ни формы, ни определений. Ей нельзя было приписать не только телесных, но и духовных качеств – ни мышления, ни воли, ни деятельности. Это было замкнутое в себе единство, не нуждающееся ни в чем, даже в самом себе, лишенное самосознания. Оно безусловно было отлично от всего конечного и познаваемого. «Простое Единство» – так я его назвал.

– Представьте себе, – монотонно продолжил профессор Ямвлих, – эту бесконечно огромную и в то же время бесконечно малую частицу, которая пронизывает собой все сущее, но сама остается за его пределами. Частицу, которая в каждый момент времени целиком воспроизводит весь материальный мир, но сама не умаляется и не изменяется. Это – как переполненный кувшин, вода в котором переливается через край, переливается бесконечно! Эта частица, которая содержит в себе всю полноту развития мира, но сама остается к нему индифферентной!

Что дальше? Пятница застала меня в ужасном упадке сил, духовных и физических. Я был слишком возбужден, чтобы уснуть. Это, знаете ли, гипертоническое состояние: голова ходит где-то сбоку, перед глазами мельтешение черных мушек, а в подушечках пальцев – покалывающее онемение. Мерзкое, отвратительное состояние!.. В институт я не пошел… Помню эти внезапные приступы волнения и возбуждения. Я не мог найти себе места. Мысли сменяли одна другую. Я что, я доказал? Да, я математически доказал существование непознаваемого. Оно есть, но невозможно постичь, каково оно. Оно воздействует на материю (и скорость этого воздействия не знает предела), но обратного воздействия не происходит. Оно творит материю, но само при этом не убывает и не изменяется. Что это, спрашивал я самого себя? Что это, как не Бог? Я, человек, который всегда считал себя материалистом, научно доказал существование Бога? Да, так.

Сердце… сердце билось редко и сильно. Чтобы успокоиться, я подошел к окну. А был уже полдень, одуряюще жаркий июньский полдень. Оконная рама в кабинете открыта. Я вдыхал горячий, пахнувший пылью воздух (а каждый глубокий вдох отдавался болью в сердце), глядел на высокий тополь в парке за чугунной оградой и думал о том что на листке за моей спиной лежит доказательство бытия Божия… Да, Ивар, никогда прежде, за всю историю человечества, не было дано научное доказательство бытия Божия. И вот оно лежало на моем столе.

Словно окно в другой мир распахнулось перед моими глазами. Словно я проснулся или прозрел. Подобное чувство мы испытываем только раз в жизни – в юности, когда безумно, гибельно полюбим женщину. Я видел перед собой часть улицы, но перед моим внутренним взором вставала реальность иная. Она была вот тут, рядом, вокруг… Неизъяснимый восторг нахлынул на меня, и я им задохнулся. Вот оно, настоящее, живое бытие! Оно пронизывало собой все… Господи, восклицал я, Господи, неужели я нашел Тебя?.. Но тут у меня в глазах на мгновение потемнело кровь загрохотала в ушах – и вдруг черная волна, горячая и удушливая. Она хлынула, взламывая виски. Потом – ослепительная вспышка, и все… чернота небытия…

Профессор замолчал. Дверь кабинета оставалась приоткрытой, и было слышно, как на кухне Мария Сергеевна звенит посудой. Понятно, мое прежнее раздражение на профессора уже улетучилось Теперь я чувствовал себя виноватым.

– Простите, Федор Порфирьевич, – сказал я, глядя куда-то вбок. – Я нагрубил вам, простите. Но что же было дальше?

Он только махнул рукой, как бы отводя в сторону мои извинения. Вид у него опять сделался донельзя печальным.

– Вот вы сказали, что я лучше могу судить о моей формуле, – проговорил он со странной усмешкой. – Если бы вы были правы! Но, увы… После инсульта это часто бывает. Врачи говорят: что-то там в височной области, справа. Подумать только, несколько миллилитров взбесившейся крови, залившие крошечный участок мозга, и вот… Я не в состоянии прочитать даже простейшей формулы! Вы понимаете? Понимаете, что теперь это для меня – бессмысленный набор математических символов?! – Он схватил со стола листок, но затем неловко выронил его. Листок спланировал на пол перед моими ногами.

Я потрясенно молчал. Профессор вдруг как-то обмяк, щеки его тяжело обвисли. Кажется, мое присутствие стало его тяготить. Я это понял. Поднялся и, не прощаясь, тихонько вышел из кабинета.

Такова была моя последняя встреча с профессором Ямвлихом.

⠀⠀

И вот я снова в Аркадия-парке, Анюта присела на корточки у самой воды, наблюдая за плавающими у берега важными утками и забавными утятами. Ярко сияет майское солнышко, а на коленях у меня лежит свежая газета, раскрытая на последней странице, где помещают некрологи. Да, профессор больше никогда не придет сюда и не будет сидеть на этой скамье.

Сегодня я прихватил с собой книгу, когда-то (да не так уж и давно) врученную мне Марией Сергеевной от его имени. Это избранные труды Ансельма Кентерберийского. В ней отчеркнут один абзац, который мне очень нравится. Его содержание, как мне кажется, очень созвучно тому, что произошло с профессором.

Вот этот абзац:

«Если ты, душа моя, не нашла Бога твоего – как же быть тогда с тем, что Он есть то, что ты нашла и что ты помыслила Его с такой достоверной и истинной достоверностью? А если нашла – что это, что ты не чувствуешь того, что нашла? Почему не чувствует Тебя, Господи Боже, душа моя, если она нашла Тебя?»

⠀⠀