Текст книги "«Химия и жизнь». Беллетристика. 1995-2004 (СИ)"

Автор книги: Роджер Джозеф Желязны

Соавторы: Кир Булычев,Генри Лайон Олди,авторов Коллектив,Святослав Логинов,Урсула Кребер Ле Гуин,Курт Воннегут-мл,Филип Киндред Дик,Леонид Каганов,Андрей Николаев,Николай Чадович
сообщить о нарушении

Текущая страница: 89 (всего у книги 105 страниц)

> МаК: Мак. Так и есть.

> Cancer: Максим?

> МаК: Просто Мак – так привычней.

> Cancer: Ладно… В следующий раз я приду под своим именем.

> МаК: Уже уходишь?

> Cancer: Ненадолго. Надо кое-что сделать по дому. Вечером поговорим…

⠀⠀

С каждым днем, с каждым часом они узнавали друг друга все лучше и лучше. Мак рассказывал о своем детстве, о родителях, о товарищах, вспоминал разные забавные случаи. С неохотой вспомнил и об аварии, в которой потерял ноги… Анна больше спрашивала, делала точные замечания, иронично комментировала истории Мака, но говорить о себе избегала.

Мак философствовал – Анна внимала.

Мак грустил – Анна шутила.

Мак смеялся – Анна напоминала о судьбе.

Со дня их встречи не прошло еще и недели, а казалось, они знакомы уже несколько лет.

> МаК: Я вот думаю: человечество умерло, но культура, все то, что создавалось людьми – книги, видео, картины, архитектура, – осталось. Может, в этом и была цель существования человечества: создать все это для кого-то (для кого?) – и уйти?.. Смотри: сначала человек что-то царапает на камне, разрисовывает стены пещер… потом – музыка, письменность, литература, театр, скульптура и архитектура, философия, кино, видео… Что двигало людьми, когда они создавали все это? Будто внутри нас – некая программа, заставляющая создавать культуру… Прошли тысячелетия, и вдруг – стоп: приехали! Писатели сотни раз обыгрывают одни и те же сюжеты; художники рисуют картины, которые только сами и понимают; скульпторы и вовсе творят нечто невообразимое; от музыки остались лишь ритмы. Человечеству больше нечего сказать, оно себя исчерпало, оно топчется на месте… Ну вот, потопталось, и результат – Болезнь. А может, это и не болезнь вовсе, а нечто давным-давно запрограммированное в нас, в нашей ДНК? Некий выключатель, заложенный в нас… Чем, кем? Создателем?.. Ты веришь в Бога?

> Anna: Скорее нет, чем да.

> МаК: Почему?

> Anna: Глупый вопрос.

> МаК: Почему глупый?

> Anna: Потому. Ты сам-то в Бога веришь?

> МаК: Не знаю. Но его существование очень бы все упростило.

> Anna: А я считаю, совсем наоборот.

>МаК: Ты всегда считаешь «наоборот». Что, мне наперекор?

> Anna: Тебе это нравится?

>МаК: Да!

> Anna: Мне тоже… Слушай, Мак, как ты думаешь, долго еще будет подаваться электричество?

> МаК: Не знаю.

> Anna: Ведь мы не сможем общаться.

> МаК: Ужас, о Господи!

> Anna: Удивляюсь, что все пока работает. Как?

> МаК: Автоматика.

> Anna: Когда техника откажет… я не вынесу одиночества.

> МаК: Я тоже. Я же калека.

⠀⠀

По электронной почте они обменялись фотографиями. Теперь у Мака на мониторе красовалось грустно улыбающееся девичье лицо, светлое и чистое. Любимое…

Казалось, испугавшись этого снимка, одиночество отступило. Но недалеко. Нет, Мак не боялся смерти, теперь его страшило лишь одно: однажды нажать кнопку и не услышать, как оживает электроника…

> МаК: Вчера вечером выглянул в окно – на соседней улице нет света. Похоже, весь квартал обесточен.

> Anna: Рано или поздно это случится везде.

> МаК: Да. А ведь я еще не сказал тебе самого главного.

> Anna: Так говори, пока есть возможность.

> МаК: Я люблю тебя.

> Anna: МаК, не надо. Зачем?

> МаК: Просто. Ты должна знать. Я люблю тебя.

⠀⠀

Он вполз в лифт, подумав мельком, что электричество может пропасть в момент спуска или подъема.

Детский мячик, синий с траурной полоской по экватору, был на месте.

Мак выполз на улицу, под холодный ливень. До разбитой витрины магазина – всего ничего: тридцать метров, три кипящие лужи, два проворных ручья…

> МаК: Знаешь, у меня тут дождь.

> Anna: У меня тоже пасмурно. Осень.

> МаК: Теперь я жалею, что у меня никогда не было домашних животных. Кошка, собака, кролик или хомячок. Что-то теплое, живое – рядом. Так хочется о ком-нибудь заботиться.

> Anna: A y меня здесь куры, корова и два ягненка.

> МаК: Целое хозяйство. Ферма? Справляешься?.. Что-то я плохо себя чувствую. Знобит.

> Anna: Закутайся потеплее. И выпей горячего молока. У тебя есть молоко?

> МаК: Нет…

Ночью ему стало плохо. Он вылез из кресла, забрался на старый диван, заполз под толстый пушистый плед. Съежился на боку, подтянув колени к подбородку. Знобило. Потом, пропотев, открыл глаза и увидел, что перед ним кружится красная метель. Алые хлопья били по глазам, плыла голова, гудело в ушах, и мелькали, вились вокруг зловеще алые пятна, иногда затягиваясь непроницаемой угольной чернотой.

⠀⠀

> Anna: МаК, ты куда пропал?

> Anna: МаК, где ты? Что случилось?

>Аппа: МаК, ответь!

> Anna: Я не могу так! Почему ты молчишь? Что произошло? Ответь немедленно! Я схожу с ума!

> Anna: Слышишь меня?

> Anna: МАК!!!

⠀⠀

Порой он приходил в себя, падал с дивана и полз на кухню. Жадно пил воду из чайника, заставлял себя разжевать и проглотить несколько кусочков сухофруктов. Иногда его рвало, и это приносило легкое минутное облегчение. Потом он возвращался в комнату и долго забирался на диван. Покорив высоту и окончательно выбившись из сил, укутывался пледом и опять впадал в странное забытье…

⠀⠀

> Anna: Я не могу так больше, МаК!

> Anna: МаК, я люблю тебя!

> Anna: МаК, я не хочу жить без тебя! Просто не могу! Так пусто, так одиноко. Мы знаем друг друга всего пару недель, а человека, роднее, чем ты, у меня никогда не было. МаК, я не знаю, что с тобой случилось. Или ты читаешь эти строчки, но не можешь ответить? А может, тебя уже нет? А я не успела сказать тебе самого главного: я люблю тебя. Странно, конечно – мы даже не видели друг друга, только эти фотографии. Я не знаю, какой у тебя голос. Все, что нас связывает, – это строчки на экране монитора… Знаешь, МаК, я сейчас плачу. Почему? Глупый вопрос. Потому, что я вдруг стала совершенно одинокой. Когда умерли все люди, я не ощущала одиночества так остро. А когда вдруг исчез ты… МаК, я готова отдать все, чтобы увидеть тебя. Чтобы коснуться рукой твоей кожи, посмотреть тебе в глаза. За это я готова отдать все – даже жизнь. Согласись, это небольшая жертва.

⠀⠀

Наконец ему стало лучше. Лучше настолько, чтобы заползти в кресло, включить компьютер и подсоединиться к Сети. Теперь – войти в чат: зарегистрироваться, ввести свое имя и пароль. Однако Мак никак не мог совладать с непослушными пальцами, тыкал в клавиатуру, промахиваясь мимо нужных клавиш. Он видел буквы на мониторе – голос Анны! – но никак не мог составить из них слова. Смысл ускользал…

Он оставил свои тщетные попытки и вновь забрался на диван. Опять озноб, и опять Мак закачался на его волнах в сумятице странных видений.

⠀⠀

>Аппа: МаК, я даю тебе еще два дня, чтобы объявиться. Если ты не появишься, значит, мне незачем жить. Я так решила.

Он прочел эти строчки ровно через два дня и ужаснулся. Торопливо набрал:

> МаК: Я здесь!

Кружилась голова, кружились перед глазами черные мушки. Болели мышцы, ломило кости.

> МаК: Я здесь! Ответь мне, Анна!

Он бегло просмотрел ее предыдущие сообщения. Наткнулся на фразу: «Я люблю тебя!» Вздрогнул. Перечитал еще раз. И еще раз. Потом схватился за клавиатуру, отчаянно напечатал:

> МаК: Я вернулся! Я здесь! Ты слышишь меня? Слышишь? Слышишь? Вернись немедленно! Я жду! Куда ты делась?! Это глупо, глупо, глупо! Я болел, я и сейчас болен, но я здесь, здесь! А ты? Где ты? Зачем так? Почему? Анна, не надо, прошу тебя! Это нечестно, я жив, я здесь!

И потом, вытерев ставшими мокрыми глаза:

> МаК: Ты жива, я знаю. Ты здесь. Ты просто куда-то вышла. Отвлеклась. И сейчас появишься. Ты не могла уйти так просто, не попрощавшись, не сказав последних слов. Я жду. Я верю. Я хочу, чтобы ты сейчас появилась.

Он запустил это в Сеть и стал ждать. Ждал долго. И дождался.

> Anna: Привет, МаК! Ты вернулся! Я так рада!

Он улыбнулся своему заплаканному отражению.

> МаК: Я тоже! Но ты меня напугала!

> Anna: Извини. Ты прав, я едва не совершила самую большую глупость в своей жизни… Что с тобой случилось? Где ты пропадал?

> МаК: Я здорово простудился. И еще не совсем выздоровел.

> Anna: Ты что-нибудь принимал?

> МаК: Нет.

> Anna: Закутайся потеплей. Выпей чего-нибудь горячего. Я люблю тебя, МаК.

> МаК: Я люблю тебя, Анна.

> Anna: Я знаю.

> МаК: А знаешь, что я подумал?

> Anna: Нет.

> МаК: Я хочу увидеть тебя. Догадываешься, что я имею в виду?

> Anna: Думаю, да. Но ты понимаешь, что это значит?

> МаК: Конечно.

> Anna: Если так, то я готова приехать к тебе.

> МаК: А я готов тебя встретить. Сколько у нас будет времени?

> Anna: Достаточно. А потом еще целая вечность.

>МаК: Как романтично!

> Anna: Да уж…

Он назвал свой адрес. Оказалось, это не так уж далеко от ее фермы, всего день пути на машине.

> Anna: Ты действительно этого хочешь? Ты понимаешь, что через сутки после встречи мы умрем?

> МаК: Это наилучший способ самоубийства. Не все ли равно когда? Приезжай.

> Anna: Завтра.

> МаК: Хорошо. Жду.

⠀⠀

Он больше не включал компьютер.

Он ползал по своей маленькой квартирке и пытался навести порядок. Собирал разбросанные вещи, вытирал пыль. Отскоблил газовую плиту, вымыл ванну и туалет. Перемыл всю скопившуюся посуду. Застелил постель чистым бельем. И все время считал в уме: между ними что-то около пятисот километров, это шесть-восемь часов пути, если делать небольшие остановки для отдыха. Значит, она прибудет во второй половине дня…

⠀⠀

И все-таки трель звонка заставила его вздрогнуть. Она!

Мак подполз к двери и, протянув руку к замку, застыл. Он увидел себя со стороны: нелепый калека, обрубок человека, жалкий уродец.

Звонок повторился.

За дверью стояла его девушка. Желанная. Девушка, первое имя которой – Анна. Второе имя – Смерть.

– Мак! Открывай! У тебя что, еще кто-то?

Он грустно улыбнулся. И, привстав на культяпках, отпер дверь.

– Заходи. Я жду. – Он видел только ее ноги, потому что не решался поднять глаза. Боялся.

– Наконец-то! А я уж думала, что ошиблась адресом. Привет, Мак!

Теперь он посмотрел на нее, и у него перехватило дыхание. Какие глаза! Только неистовая радость с толикой искрящегося лукавства.

– Здравствуй! Ты именно такая, какой я тебя представлял.

– И ты. – Она присела и, чуть покраснев, легко поцеловала его в лоб.

– Ты проходи, я сейчас.

Мак не хотел, чтобы она видела, какой передвигается. И Анна, кажется, поняла это. Она прошла в комнату, посмотрела на накрытый стол, улыбнулась, потом подошла к окну, выглянула наружу.

– Там, внизу, в городе, так страшно! – сказала. – Пусто. Только крысы шмыгают по темным углам. Словно тени. Столько крыс! Я оставила машину за несколько кварталов отсюда. Шла пешком. Все мертво…

Пока Анна говорила, стоя к нему спиной, Мак забрался в кресло. Звякнул бокалом о бутылку, приглашая к столу, разлил вино.

– Иди сюда, все готово.

Она уселась рядом, взяла бокал:

– Я люблю тебя, Мак!

– Я люблю тебя, Анна.

Они чувствовали себя немного скованно. Но это быстро прошло.

– У нас так мало времени, – сказала Анна. – Ты ощущаешь, как в нас что-то меняется?

– Да, пожалуй, – согласился он, – Чувствую… Сердце колотится.

– Дышать уже немного трудно, и голова кружится.

– Да.

– Болезнь?

– Реакция…

Они склонились друг к другу. К губам. Она запустила пальцы в его волосы. Он ласково коснулся ее щеки.

– Здесь так много крыс, – прошептала она.

– Пойдем, – тихо выговорил он.

– Пойдем? – улыбнулась она, и он не обиделся…

Им было хорошо вместе. А потом они заснули, крепко обнявшись, потому что уже не собирались просыпаться.

⠀⠀

Большая серая крыса вскарабкалась на постель. Важно прошлась по складкам одеяла, волоча за собой голый розовый хвост. Остановилась почти у самого изголовья, раздумчиво пошевелила усами и вдруг, почуяв под собой легкое движение, стремительно спрыгнула на пол и затаилась в углу комнаты.

Мак высунул голову из-под одеяла. Глянул в сторону окна. Прошептал удивленно и немного растерянно:

– Утро!..

– Утро? – Сонная Анна прижалась к нему. Легонько коснулась губами его шеи.

– Утро, – подтвердил Мак. – Как ты себя чувствуешь?

– Вроде бы нормально.

– Я и не думал, что у нас будет еще целое утро.

– Я тоже. Хороший подарок.

– А что, если…

– Что?

– Что, если Болезнь ушла? Вдруг нам уже ничего не грозит?

– Нет, не надейся! Не думай об этом.

– Но…

– Просто у нас есть еще немного времени. Это же здорово, правда?

– Но я ничего не чувствую. Никаких изменений. Я совершенно здоров.

– Ну и что из этого?

– Ты считаешь, что мы по-прежнему…

– Да.

Мак помолчал, потом сказал весело:

– Тогда нам надо с пользой провести это время! – И нырнул под одеяло…

⠀⠀

Прошло двое суток, а Болезнь к ним так и не явилась.

– Почему? – спросила Анна, наконец-то признавая ошибочность своего страшного прогноза.

– А может, мы с тобой все равно что один человек! – ответил Мак. – Да? Поэтому Болезнь нас и не трогает? Ведь что-то в нас изменилось, когда мы встретились, помнишь? Я это почувствовал, и ты тоже… Изменилось – но не как предвестник Болезни, а чего-то совсем другого. Чего?

Они сидели за столом и завтракали. Большая отъевшаяся крыса устроилась в дальнем углу и, словно домашняя собачонка, ждала подачки, нисколько не боясь людей. Мак покосился на нее, отломил кусочек сыра и бросил его в крысиный угол.

– А вдруг это просто временная отсрочка? – будто все еще не веря в чудо, тихо спросила Анна.

Мак пожал плечами:

– Нельзя же всю жизнь думать об этом.

– Нельзя, – согласилась она. – Тогда… тогда давай уедем отсюда.

– Куда?

– Ко мне.

– А что там у тебя?

– Все что нужно. Лес неподалеку, озеро, чистый воздух, сад, огород, свое хозяйство. И дизельный генератор в сарае.

– Генератор, это, конечно, большой плюс.

– Нам надо выбираться из города, Мак!

– Но понимаешь… – Он смутился. – Мне неудобно даже говорить…

– В чем дело?

– В чем? Я же инвалид. Что я там буду делать? Одна обуза для тебя… Я же не предполагал, что все так обернется.

– Мак! – Анна сердито глянула на него.

– Что?

– Перестань, пожалуйста. И давай думать, что мы возьмем с собой.

Он долго смотрел ей в глаза, видя там свое отражение, потом вздохнул, улыбнулся:

– Ну, хорошо.

Они потянулись друг к другу, прижались.

– Мы одни во всем мире. Тебе страшно? – прошептала Анна.

– Мы вдвоем, – поправил ее Мак. – Навсегда. Да?

– Нет, – качнула она головой.

– Почему? – удивился он.

– Я бы хотела, чтоб нас было больше. Чтобы была настоящая семья.

– А! – понял он, но тут же испугался: – А вдруг нам нельзя иметь детей? Вдруг Болезнь только этого и ждет?

– Думаю, есть смысл попробовать. Ты согласен?

И Анна рассмеялась. А Мак закивал решительно:

– Конечно! Иначе ради чего мы? Все будет в порядке, я уверен. Мы же будем любить их…

⠀⠀

Утром они покинули квартиру.

Лифт распахнул перед ними свой зловонный зев.

– Нет, мы спустимся сами! – решил Мак.

– Почему? – удивилась Анна.

– А если электричество отключат или еще что-то сломается? Я не собираюсь рисковать.

– Десять этажей! А ты…

– Ничего, как-нибудь.

Мак увидел в кабине лифта тот самый детский мячик, испуганно забившийся в самый грязный угол.

– Давай возьмем его.

– Зачем?

Действительно, зачем?

– Не оставлять же его здесь.

– Ладно, пусть так. Здесь он и вправду уже никому не нужен.

⠀⠀

Машина вырвалась из лабиринта тесных улиц и понеслась прочь от мертвого города.

Мак сидел на заднем сиденье и смотрел на сосредоточенное лицо Анны, отражающееся в зеркальце над лобовым стеклом. В руках он держал синий мяч с траурной полоской, проходящей по экватору.

⠀⠀

⠀⠀
№ 2 ⠀⠀
Олег Овчинников

Слепой бог с десятью пальцами

1

На самом деле все началось даже чуть раньше. Когда я в очередной раз ломал голову, пытаясь найти ответ на вопрос: почему в слове «сверхъестественный» так много букв? И где, черт побери, на этой клавиатуре располагается твердый знак? Невозможно работать в таких условиях!

Я, который за час может придумать сюжеты для трех-четырех повестей! Или даже романов!.. Да, так, если не отвлекаться в течение этого часа на кофе и сигареты и насильно не притормаживать свой мыслительный процесс. То есть подрезать крылышки своей фантазии. Вы спросите почему?

У вас не возникло бы этого вопроса, если бы вы хоть раз увидели, как я печатаю.

Со скоростью обленившегося зомби, страдающего артритом. Двумя пальцами, причем один из них нажимает только на клавишу «пробел». И еще: мне редко удается поднять глаза от клавиатуры, чтобы взглянуть на экран монитора.

И что в итоге? Один рассказ в неделю. Одна повесть в полгода. И раз в месяц – возможность полюбоваться на ленивое выражение лица моего литературного агента. Вот, как сейчас примерно.

В тот день примерно было так.

– Послушай-ка, – обратился он ко мне – обратился, как обычно, не назвав меня по имени. – А почему бы тебе не записаться на курсы стенографисток? Или, – тактично поправился, – стенографистов? Знаешь, есть такой слепой десятипальцевый метод? По-моему, это разом решит все твои проблемы. А то так и будешь всю жизнь тюкать по клавишам, точно Сивка-Бурка – серая лошадка…

Меня всегда удивляло, как человек с таким чувством языка может работать литературным агентом. И ведь не только моим.

– Хорошо, мистер Зоз, я подумаю.

«Мистер Зоз» – такой представился при нашей первой встрече, и так я к нему затем и обращался на протяжении всего нашего знакомства…

Спустя два месяца и двести восемьдесят долларов, когда пальцы мои запорхали над клавиатурой, словно пять пар бабочек в период брачных танцев, а стопка распечатанных листов, раз в день выплевываемая моим принтером, достигла толщины среднего еженедельника, я согласился, что, да, пожалуй, на этот раз мистер Зоз оказался-таки прав. Слепой десятипальцевый метод действительно решил все мои проблемы.

Все палки из колес были вынуты. Все белки в колеса, как сказал бы мистер Зоз, наоборот, вставлены. И я почти физически ощущал, как поток освобожденной фантазии заструился из моего мозга прямо к пальцам, а от них, через клавиатуру компьютера, – прямо на бумагу. Разве нужно еще что-нибудь творческому человеку для счастья? Да, вы правы: немного наличных тоже бы не помешало…

Первый укол беспокойства, после которого у меня возникло сомнение (а все ли так безоблачно на моем творческом небосклоне?), я ощутил, когда работал над повестью «Битва со льдом». Работа была заказная, специально для альманаха «Слияние»; очередная попытка объединить в рамках одного проекта жанры научной фантастики и фэнтези. По этой причине мне следовало написать повесть в таком же компромиссном стиле: нечто среднее между «Конан-Варваром» и «Конными варварами», если вы понимаете, о чем речь…

Придется, видимо, сказать пару слов о сюжете «Битвы со льдом». Это может оказаться полезным для понимания дальнейших событий.

В общем, главная героиня повести – сильная и решительная женщина, что, однако, не мешает ей обладать чрезвычайно привлекательной внешностью и до поры скрытыми телепатическими способностями. А после того, как на ее родной город обрушиваются глобальные катаклизмы, вызванные проклятием пришлого злого волшебника Рэдноуза, она из главной героини становится практически единственной. Что ей, оставшейся без семьи, крова, друзей, остается делать? Вы что, правда не догадываетесь? Ясное дело – только мстить! Теперь основная цель ее жизни – найти заморского колдуна и, не мудрствуя лукаво, аннигилировать. С этой целью она и пускается в долгое, страниц на сто двадцать, сказочное путешествие, в котором ее сопровождают: верный конь Со Врас, в свое время остановленный героиней при помощи телепатического сигнала за несколько шагов до края пропасти, куда он намеревался прыгнуть, чтобы покончить жизнь в соответствии с древней традицией коней-самураев, не справившихся с возложенной на них миссией, и маленький мальчик, собственноручно вынесенный героиней из горящего дома. И после стандартного набора приключений вся троица добирается до замка злого волшебника, где и вступает с ним в финальный, с предсказуемым исходом, поединок… Вот такой, если вкратце, незатейливый сюжетец. По крайней мере, таким я его себе представлял.

Основная проблема с этой повестью заключалась в том, что о своем возможном участии в альманахе я узнал всего за два дня до окончательного срока представления рукописей. Если честно, мне и предложили-то в нем участвовать только из-за того, что другой, гораздо более известный автор внезапно попал в больницу с каким-то безрадостным диагнозом. Так что для автора с моим именем (я имею в виду, с именем, которое даже литературный агент не в состоянии вспомнить) этот альманах представлял собой реальный шанс, как метко подметил мистер Зоз, «выйти в тираж». Понятно, таким шансом следовало воспользоваться.

Я сидел и печатал сутки напролет и все равно чувствовал, что не успеваю. Проблема была уже не в пальцах, а в глазах: мне ведь обязательно нужно прочитывать с экрана то, что я печатаю. А читаю я, должен признаться, очень медленно.

В общем, я печатал, стараясь ничего вокруг не замечать, кроме строчки символов, бегущей по экрану. И вдруг в какой-то момент… Я отвлекся ненадолго: за окном залаяла собака – вот я и перевел взгляд за окно, подумав, уж не мистер ли Зоз решил нанести мне визит. Когда я вновь заставил себя сосредоточиться на экране, то с удивлением обнаружил, что за эти несколько мгновений мои пальцы не только не прекратили своей работы, но и напечатали раз в пять больше, чем можно было ожидать за столь короткий промежуток времени.

С некоторым недоверием я внимательно прочел последние абзацы. С виду все нормально. Повествование продолжалось в прежнем темпе, было связным и не выходило за рамки моего обычного стиля. Кроме орфографических ошибок: их не было! Что, скажем так, для меня не очень характерно.

Единственное, что меня тогда все-таки смутило: я ведь даже не успел подумать о том, что напечатали мои пальцы! И еще… была там такая фраза: «И четырехгранное лезвие шпаги вонзилось в горло ненавистного…» Но постойте! Разве лезвие шпаги не круглое в своем сечении?

⠀⠀

2

Начиная с этого момента я уже не мог полностью контролировать творческий процесс. И неполностью тоже. Мои пальцы, черпая вдохновение из неизвестного источника, со сверхъестественной (теперь я мог напечатать это ненавистное слово быстрее, чем за две секунды) скоростью формировали на экране повествование. И кстати, насколько я успевал заметить, неплохое повествование.

А заметить я успевал немного. Максимум две-три строчки, пока очередная страница на экране не сменялась следующей. Поэтому уже вскоре, осознав тщетность своих усилий, я демонстративно отвернулся от экрана и уставился в окно. По двору, уныло и хрипло тявкая, бегала маленькая собачка с неопределенной родословной. Ветер лениво подбрасывал вверх опавшие листья, иногда метко попадая ими прямо в открытый бак для сжигания мусора. Начинал накрапывать мелкий дождик. И все это под непрекращающееся постукивание клавиш.

Забавно, раньше у меня редко возникала возможность просто посидеть, посматривая в окно.

На дорожке, ведущей к дому, показался мистер Зоз. Одной рукой он удерживал над головой «дипломат», прикрываясь им от дождя. В другой руке был зажат почему-то так и не раскрытый зонтик. И, только увидев в окне приближающегося мистера Зоза, я вдруг осознал, что вокруг меня что-то изменилось. Нескольких секунд мне хватило, чтобы понять, что же именно. Стук клавиш прекратился!

Я взглянул на монитор. Так и есть! В конце текста на последней странице, большими буквами, стройным интервалом между ними, было напечатано:

⠀⠀ ⠀⠀ ⠀⠀ ⠀⠀ ⠀⠀ ⠀⠀ КОНЕЦ

Еще одно! Ведь раньше я никогда так не заканчивал свои произведения – просто ставил дату окончания работы, и все.

Когда прозвенел звонок, первые страницы повести уже выползали из принтера.

– Ну как? – приветливо спросил мистер Зоз, поглядывая на часы. – Повесть готова?

– Н-ну… да, – ответил я без особой уверенности в голосе.

– Действительно? – Казалось, он был слегка удивлен. – Что ж, посмотрим. – И, подойдя к принтеру, стал выхватывать прямо из его пасти листок за листком. – Интересно, интересно, – комментировал он, сощурив глаза.

Неужели он читает с такой скоростью?

Бегло взглянув на последнюю страницу, мистер Зоз удовлетворенно хмыкнул, сложил все листы в пачку и убрал ее к себе в «дипломат». Затем вынес вердикт:

– Совсем, совсем неплохо! Конечно, сейчас нельзя с уверенностью сказать, в чью сторону повернется стрелка часов. Но шансов у тебя много. Они все небольшие, но их много. Не умением, а числом, как говорится. В общем, завтра я иду на переговоры с издателем, а потом позвоню тебе.

Когда дверь за ним закрылась, легкая волна паники пронеслась по поверхности моего сознания.

Господи, что же я ему отдал?

И потом: что он имел в виду, когда говорил про стрелки часов?..

На следующее утро (или, если следовать основным принципам реализма, на следующий день) меня поднял с постели звонок мистера Зоза.

– Все отлично! – бодро закричал он в трубку, словно пытаясь заразить меня своим оптимизмом. – Повесть взяли! Издатель в восторге! Он принял решение увеличить тираж альманаха втрое. Представляешь, втрое! И это только благодаря твоей повести! А когда издатель дочитал до того места, где ты убиваешь героиню, он просто…

– Я… убиваю? Кого? Э, прости, я еще не совсем проснулся, поэтому…

– Ну когда твоя героиня замерзает, а ты еще выводишь такую прочувствованную сентенцию страницы на три о том, что на самом деле в ее гибели виновато не столько колдовство Рэдноуза, сколько общая безысходность, которая…

– Постой, постой, – не слишком вежливо перебил я. – Так она там что, умирает?!

– Ну ты и шутник! – добродушно усмехнулись в трубке. – Спроси еще, не оказывается ли мальчик, спасенный героиней, незаконнорожденным сыном колдуна. Или как Со Врас в финальном поединке убивает Рэдноуза при помощи золотой подковы.

– Золотой подковы?

– Ну ладно, ладно, – успокаивающе сказал мистер Зоз, – должно быть, ты и вправду еще не проснулся. Отдыхай пока. И… – тут он выдержал эффектную паузу, – готовься к новым подвигам. Я сейчас как раз обсуждал с издателем идею о двухгодичном контракте. Пока, конечно, ничего конкретного, но, как говорится, стучите и обрящете!

Будучи все еще не до конца уверенным, что не сплю, я вежливо попрощался с литературным агентом и повесил трубку. В наступившей тишине отчетливо тикнули настенные часы. Минутная стрелка при этом слегка переместилась. В мою сторону!

⠀⠀

3

Я с головой погрузился в творческий процесс. Хотя нет: в процессе участвовали только пальцы. А голова как раз занималась всем, чем придется. Что в нее придет, ха-ха, тем и занималась.

Основное преимущество моего слепого метода печати над всеми остальными «слепыми» состояло в том, что во время работы мне не нужно было смотреть не только на клавиатуру, но и на монитор. Поэтому вместо того чтобы тупо пялиться на экран, заполняемый печатными знаками со скоростью двести символов в минуту, я установил перед ним подставку для бумаг и, пока мои пальцы трудились над созданием новых шедевров, успевал хотя бы бегло просмотреть распечатку вчерашних текстов. Правда, успевал не всегда. Постепенно тексты становились позавчерашними, потом – позапоза… А потом их стало так много, что я плюнул на все и поставил на место монитора телевизор. Если я не ошибаюсь в хронологии событий, первое из таких моих произведений, кстати получившее премию «Небьюла», а именно «Тень тени моей», было написано как раз в тот вечер, когда я внимательно следил за полуфиналом чемпионата мира по хоккею с шайбой.

А почему бы и нет, собственно? Стиль произведений был моим, идеи тоже вполне узнаваемые. Уверен, я написал бы в точности то же самое, если бы работал по старинке, двумя пальцами. Правда, времени это бы заняло на порядок больше. Так что я мог бы без зазрения совести поставить свою подпись под любым вышедшим из-под моих пальцев произведением. И ставил же!

И кроме того, в текстах по-прежнему не наблюдалось ни единой орфографической ошибки!

Как вы поняли, я отнюдь не перестал читать свои произведения. В конце концов, кого же еще почитать на сон грядущий, если не себя? И я частенько подходил к полке, на которую заботливо выставлял все свои книги в порядке их издания (со временем правильнее стало говорить – «к полкам»), и раздумывал, чего бы такого мне сегодня полистать? Предпочтение, конечно, отдавалось произведениям, взявшим в этом году какую-нибудь престижную премию…

Главное неудобство моего положения заключалось в следующем: чертовски много времени приходилось проводить за компьютером. Но с этим я ничего не мог поделать – ведь не могли же мои пальцы существовать отдельно от меня!.. Ладно, еще никто не утверждал, что труд писателя всегда легок и приятен.

Забавная деталь: рост моей популярности среди читателей и издателей можно было легко проследить, наблюдая за постепенной эволюцией личного транспорта мистера Зоза. В начале нашего знакомства он приезжал ко мне домой на «фольксвагене» 78-го года. Потом на смену пришел «бьюик». Правда, продержался он совсем недолго: когда тираж моей очередной книги был «удвоен впятеро», его сменил невообразимо длинный, кажется восьмиместный, черный лимузин. Через некоторое время я заметил, что место водителя в лимузине занято каким-то толстым лысым негром в белых перчатках и в фуражке с козырьком, а мистер Зоз перебрался то ли на третий, то ли на четвертый ряд сидений. Ну а потом, после того как мне вручили премию имени А. Э. По за вклад в американскую литературу, я практически уже никогда не видел мистера Зоза в лицо: в общении со мной он ограничивался телефонными звонками, а за очередными рукописями присылал кого-нибудь из своих многочисленных помощников.

Впрочем, я, кажется, отвлекся.

Мне приходилось проводить за компьютером по восемь часов в день. За это время я успевал покрыть убористым шрифтом где-то около сотни листов. И наравне с этим: просмотреть пару фильмов, несколько викторин и программ новостей по телевизору, пару часов просто понаблюдать за уличными прохожими. Если честно, я даже пытался спать во время работы. Правда, к сожалению, безуспешно.

Ну и многочисленные интервью разным изданиям, от которых все равно никуда не деться, я давал, тоже не прерывая творческого процесса.

– Скажите, почему вы приняли решение отправить одного из самых популярных своих героев – Лурхва Вуавра – в отставку?

– Простите… как, вы сказали, его имя?

(Общий смех.)

– Будет ли продолжен сериал «Тиарские молочайники»?

– Конечно… если будет на то воля бога. Моего слепого десятипальцевого бога.

(Общий смех.)

– Если не секрет, над чем вы работаете в данный момент?

– Сейчас посмотрим. Если честно, самому немного интересно… Та-ак. Тут написано: «Тиарские молочники в плену у Лурхва Вуавра». Пардон, не «молочники», а «молочайники». Я думаю, это ответ и на два предыдущих вопроса…

Иногда мой слепой метод (именно мой – у меня однажды даже возникло желание его запатентовать) преподносил мне забавные сюрпризы.