Текст книги "«Химия и жизнь». Беллетристика. 1995-2004 (СИ)"
Автор книги: Роджер Джозеф Желязны
Соавторы: Кир Булычев,Генри Лайон Олди,авторов Коллектив,Святослав Логинов,Урсула Кребер Ле Гуин,Курт Воннегут-мл,Филип Киндред Дик,Леонид Каганов,Андрей Николаев,Николай Чадович
сообщить о нарушении
Текущая страница: 48 (всего у книги 105 страниц)
Георгий Николаев
Восприимчивый
Я восприимчивый. Не то что некоторые. Но пользы мне от этого мало, только вред. Сколько лет живу на свете, никак не могу привыкнуть. Чего со мной только не случалось… И все из-за вас, из-за людей.
Началось это со мной в детстве, в возрасте счастливом, но не запоминающемся. Именно по этой причине я не знаю, как все произошло в первый раз. Могу только предположить, что чем-то рассердил своих родителей: то ли улыбка моя им не понравилась, то ли орал долго, но кто-то из них сказал про меня что-то метафорическое. Любя, наверное, но сказал.
Для вас это мелочь, а я… В общем, превратился я в нечто неопределенное.
Наткнулись на меня люди уже в отроческом возрасте среди вторсырья. С ними я тогда плохо был знаком, но то, что они после себя оставляют, изучил досконально и судил о людях исключительно по отходам их цивилизации – метод, может быть, и странный, но в моем положении единственный.
Как запомнился мне тот ясный солнечный день, когда судьба привела ко мне человека и заставила его об меня споткнуться! Я ничего не понял, а человек разозлился, и его слова я запомнил, ибо они затронули дремавшую мою восприимчивость.
– A-а, черт! – только и сказал он.
Но этого было достаточно для того, чтобы в следующую секунду я стучал копытами по ржавым консервным банкам, игриво наставлял на него свои несовершеннолетние рожки и пронзительно повизгивал.
Будь он покрепче, мы бы, возможно, поговорили и дело приняло бы другой оборот, но искушать судьбу он не стал и улегся прямо на мое место. Там я его и оставил пожинать плоды собственной вульгарности.
Новое качество мне понравилось. Главное, я теперь знал, кто я есть. Помахивая хвостом, я отправился в большую жизнь.
Молодой, я развлекался безыскусно. Резвость и оптимизм отличали меня в тот период жизни. Вы сами прекрасно можете предстаить себе, что я вытворял. Жизнь закрутила меня, завертела… Шарахались от меня люди направо и налево, веселился я вдоволь и, случалось, безобразничал. Обо мне говорили, меня знали и часто обращались ко мне или кого-нибудь ко мне посылали. Я как-то прикинул, что если направленных ко мне граждан поставить в одну очередь, то она бы опоясала земной шар по экватору и была бы самой интернациональной очередью в мире.
В общем, пользовался я популярностью, не скрою… Но… Замучило меня как-то под Рождество одиночество и бесприютность – ада, сами понимаете, я не нашел. Чего только в мире не понастроили, а захудалый ад для бедного черта, пусть даже малогабаритный, сделать никто не додумался.
Но есть еще на свете хорошие люди. Вызвали меня. Самым простым способом. Так раньше вызывали, когда телефона не было. И оказался я в устрашающем обличье посреди шестиугольника, нарисованного мелом на паркете. Передо мною человек: на полу растянулся и завывает.
– Чего надо? – спрашиваю.
Человек голову поднял, на меня уставился.
– Душу, – говорит, – отдам, только отгадай шесть чисел из сорока девяти.
А у самого зубы стучат, до того у меня вид замечательный.
– Ладно, – говорю, – дай подумать.
Душа мне его, конечно, ни к чему, да и просит он что-то непонятное. Но силу умственную я в себе чувствую: все могу. А взамен… Была у меня мечта. Хотелось мне стать полноправным членом общества. Надоело мне одиночество, оторванность от коллектива. Постеснялся я немного и говорю:
– Отгадаю все, что хочешь, но за это ты меня Человеком назовешь, иначе не видать тебе шести чисел.
Обрадовался он до слез и Человеком назвать поклялся. Потом у нас целый день на объяснения ушел. Хоть я и умный был, но с трудом понял, что ему от меня нужно. Еще один день я подшивки газет просматривал, необходимую информацию выискивал и сопоставлял до умопомрачения. Чего только ради Человека не сделаешь!
На третий день вынес он вещи из квартиры, продал все, что мог, и купил симпатичные такие карточки. Два часа я их заполнял крестиками, а как заполнил, он их собрал, в газету завернул и убежал куда-то.
Вообще говоря, он мной брезговал, все норовил в другую комнату уйти – мол, от запаха серы у него голова раскалывается. Как будто у меня не раскалывается. Но когда выиграли мы с ним, он расчувствовался и обниматься полез.
– Нет, – говорю, – ты меня Человеком назови.
Он тогда выпрямился, грудь выпятил, в глаза мне посмотрел и обозвал с пафосом.
Так начался мой новый период жизнедеятельности, к которому я стремился по бытовой своей неустроенности.
Взял я себе фамилию Человеков, чтобы побочных эффектов не было, на работу устроился. День работаю, два работаю, долго работаю. Стал зарплату получать, пообвыкся, никаких особенных изменений за собой не замечаю. Разве только скажет кто-нибудь из сочувствия:
– Что-то ты, Человеков, неважно выглядешь сегодня…
Ну я и начинаю неважно выглядеть. А тут, как всегда, найдется заботливая душа и скажет:
– Что-то у тебя, Человеков, вид больной и рожу перекосило…
И так далее. В таких случаях я прямым ходом на кладбище бежал, оно рядом. Там у меня знакомый есть: я ему двадцать копеек, а он мне столько доброго здоровья пожелает, сколько я захочу.
С производственной стороны я себя хорошо зарекомендовал и это мнение поддержать старался. Неровен час, кто-нибудь погорячится и назовет безмозглым бараном – что тогда?
И все бы у меня хорошо было, если бы моему начальнику пятьдесят лет не стукнуло. Собрались мы после работы. Скромно все так. Музыка играла, танцы начались. Ко мне Алла подходит, а мы с ней раньше здоровались только.
– Вы, Человеков, на танец меня пригласить не хотите?
– Хочу, – говорю.
Ну и пригласил я её на танец.
Танцуем мы, а она большая такая, приятная.
– А я и не знала, что вы нахальный, Человеков, – говорит она. И смеется.
Я, понятное дело, стал нахальным.
– А ты смелый, – говорит она, – я тебе, наверное, нравлюсь.
И начинает она мне нравиться до невозможности.
А тут еще сослуживец с девицей в парике мимо протанцовывает и женихом с невестой нас называет от зависти.
Делать нечего. Поженились мы с Аллой. Вот тогда это и случилось.
Расслабился я. Решил, что все продумал и предусмотрел. В самом деле, общественным транспортом я не пользовался: для меня это смертельно, того и глади назовут как-нибудь. В магазины Аллу посылал, она у меня закаленная, её так просто не изменишь. В общем, из кожи лез, чтобы не задели мою восприимчивость, но разве все предусмотришь…
Помню: ночь, луна в окно светит, из форточки свежий воздух поступает, и жена меня нежно так по плечу гладит, почти спит уже, а все что-то шепчет, и вдруг превращаюсь я в лапушку-лапочку… Вспотел я весь от ужаса, пальцами пошевелить боюсь. Хорошо еще, что она заснула сразу и солнышком не назвала.
Страшную я провел ночь. Нечеловеческую. А под утро она во сне разметалась на моей ладони и шепчет:
– Человеков, Человеков, где ты…
Опять стал Человековым.
После этого случая я совершил непоправимую ошибку. Я стал на ночь затыкать уши ватой.
Как-то утром меня за плечо трясут. Просыпаюсь – это жена моя, Алла, рот раскрывает, кричит вроде, а я не слышу ничего и смотрю на нее спросонья.
Как дала она мне подушкой по уху, так из другого уха затычка и выпала. Хотел я пальцем ухо заткнуть, да уж поздно было. Что первое услышал, в то и превратился – в глухую тетерю. Понял я, что назад пути нет, и улетел в окно.
Жизнь моя теперь конченая, если и обзовет кто, все равно не услышу. Оглохла моя восприимчивость. Наверное, это и к лучшему. Одно только меня смущает: охотничий сезон начинается. Может, уже стреляют, а я не слышу.
1985, № 10
Встречный и поперечный
Он сидел ко мне спиной на поваленной сосне и шелестел бумагой.
Я в нерешительности потоптался на месте, еще раз оглядел редкий лес и негромко кашлянул. Он оглянулся.
– Добрый вечер, – сказал я.
– Добрый вечер…
Я подошел ближе. Теперь он сидел вполоборота ко мне и ждал, что я скажу дальше. Я ничего не сказал. У него на коленях в газете с жирными пятнами лежала колбаса. Граммов триста на первый взгляд. В правой руке он держал перочинный нож.
– Садись, – сказал он и подвинулся, освобождая мне место между торчащими из ствола сучьями.
– Спасибо.
Я сел и достал пачку сигарет.
– Куришь?
– Курю, – сказал он и стал резать колбасу. – Но сначала ем.
Он аккуратно нарезал колбасу, положил вместе с газетой перед собой на землю и достал из приваленного к сосне рюкзака буханку хлеба.
– На, – сказал он мне, протягивая хлеб и перочинный нож. – Режь, а я пока минеральную открою.
Я нарезал хлеб и положил на газету рядом с колбасой. Он уже разливал по стаканам.
– За знакомство, – сказал он, протягивая мне стакан.
– За знакомство, – согласился я. – А ты откуда?
– С Марса, – сказал он.
Я выпил и поставил стакан на землю.
– Ешь, – сказал он, – Закусывай.
– Ну и как там, на Марсе? – спросил я, устраивая на куске хлеба два куска колбасы.
– Да ничего, – ответил он, роняя изо рта крошки, – все так же. Пылища страшная.
– А здесь что делаешь? – поинтересовался я.
– Отдыхаю. Я в отпуске.
Он сел поудобнее и стал делать себе еще один бутерброд.
– Мне путевку в месткоме дали, – продолжал он, – со скидкой, почти бесплатно. Дурак я, что ли, такую возможность упустить? Когда еще на Землю попадешь… Правда, путевка туристическая, без удобств, но все равно лучше, чем болтаться в битком набитой летающей тарелке… А ты почему не удивляешься?
– С какой стати мне удивляться?
– Так ведь марсианин я, – сказал он, – не кто-нибудь. Я здесь две недели уже околачиваюсь, и, как кому-нибудь скажу, все удивляются.
– А чего они удивляются? – спросил я, – Ты же отдыхать сюда прилетел, не работать.
– Откуда я знаю, чего они удивляются? – взорвался он. – Сколько лет сюда с Марса валом валят отдыхать, пора бы привыкнуть.
– Тогда зачем ты хочешь, чтобы я удивлялся?
– Ну… – он замялся. – Запутал ты меня. Давай допьем?
Я кивнул. Он разлил остатки по стаканам и залпом выпил.
– Хороша минералка, – сказал он. – У нас на Марсе намного хуже.
Мы жевали хлеб с колбасой и молчали. Каждый думал о своем. Сгущались сумерки.
– Небо здесь замечательное, – сказал он задумчиво. – И воздух. А на Марсе сейчас дышать нечем, и температура минус пятьдесят по Цельсию. А мне улетать завтра.
– Плюнь, – сказал я, – не улетай, если тебе здесь нравится.
– Ты что, парень, – удивился он, – я же по путевке, она у меня кончается. И на работу надо. И что же я жене скажу?
Он завернул остатки хлеба и колбасы в газету и засунул в рюкзак.
– Хорошая у меня путевка, – вернулся он к своим мыслям, – вот только ночевать сегодня негде. У тебя свободного угла не найдется?
– Не найдется, – сказал я, – Нет у меня свободного угла.
– Ну, может, у знакомых? – продолжал он. – Здесь ведь деревня большая, неужели у знакомых не найдется?
– Нет у меня знакомых. – Мне было холодно и хотелось есть. – Я не местный.
– А откуда же ты? – полюбопытствовал он.
– С Венеры.
– Постой, – сказал он, страшно удивившись, – разве и с Венеры сюда на курорт прилетают?
– Какой к черту курорт, – ответил я. – У нас здесь гауптвахта.
– А-а, – сказал он понимающе. – Сочувствую. – И, сложив вещи в рюкзак, поднялся: – Ну, тогда я пойду.
– Ты на меня не обижайся, – сказал я. – Мне хуже твоего.
– Понятное дело, – согласился он. – Если хочешь, прилетай как-нибудь на Марс в гости. В шахматы перекинемся.
– На Марс по своей воле? – переспросил я. – Никогда в жизни. Мы его как холодильник используем. Лучше ты ко мне прилетай.
– А какая у вас погода?
– Когда как. Позавчера было плюс семьсот пятьдесят по Фаренгейту и облачно, вот меня и развезло.
– Нет, – сказал он. – Я тоже не смогу. У меня давление повышенное.
– Жалко, – сказал я.
– Что делать… – Он надел рюкзак. – Пойду я. Привет.
– Привет, – сказал я. – Только колбасу оставь. Она мне нужнее.
Он помедлил, но, видно, решил, что я прав, и оставил. Все мы люди, в конце концов.⠀⠀
1986, № 6
⠀⠀
Юрий Брайдер, Николай Чадович
Рукопись, затерявшаяся в архиве
Весьма срочно. Переслать с самым быстрым гонцом. За разглашение немедленная смерть без бальзамирования.
О великий, наделенный божественной мудростью, повелитель обоих миров, лучезарный владыка наш!
Сообщаю, что известное тебе изобретение «Способ передвижения речных и морских судов посредством использования энергии ветра» тщательно рассмотрено комиссией из представителей всех заинтересованных ведомств.
Проведенные в Финикийском море состязания между опытным экземпляром судна и гребным кораблем того же размера доказали полное преимущество последнего. Стоило только благотворному дыханию бога Шу замереть или изменить направление, как гребной корабль легко обгонял соперника. Кроме того, весла продемонстрировали повышенную надежность при маневрах, имитирующих таранный удар.
Комиссия пришла к выводу, что упомянутое выше изобретение не может быть внедрено по следующим причинам:
1. Принадлежащий нашему владыке флот, самый многочисленный и быстроходный в мире, и без того справляется со своими задачами. Надо ли тратить средства на модернизацию того, что отвечает своему назначению как ныне, так и в обозримом будущем?
2. На производство ветряных корабельных двигателей (условное название «парус») потребуется невероятно много козьих шкур и льна лучших сортов, что повлечет за собой уменьшение посевных площадей под ячмень и фиги. Это грозит государству экономическими и, возможно, политическими трудностями. Гребцы же достаются нам даром, а на пропитание им идет рыба, которую они сами и добывают.
3. Внушая необоснованные надежды на силы природы, подвластные одним только богам, «парус» подрывает сложившиеся этические и правовые нормы.
4. «Парус» демаскирует военные корабли, а к торговым привлекает внимание морских разбойников.
5. «Парус» вредно влияет на окружающую среду, поскольку отнимает у ветра энергию, предназначенную богами для иных нужд.
6. Совершенно неясно, как поступать с гребцами после широкомасштабного внедрения «паруса». Кардинальное решение этой проблемы потребует, надо полагать, увеличения штата Департамента палачей, и без того раздутого.
Учитывая изложенное, комиссия считает, что опытный экземпляр судна, двигающегося энергией ветра, необходимо сжечь без промедления, а изобретателя, да не оскорбит его недостойное имя твоего божественного слуха, надлежит определить навечно гребцом в штрафной экипаж. Дабы он и в загробном мире не смущал нас своими безумными идеями, телесную оболочку после отделения души не бальзамировать.
Живи вечно, о великий.
Начальник Департамента изобретений, старший жрец ИНУФЕР, сын Снефу.
Исполнил: раб Тети.
Переписано в двух экземплярах.
Первый: в канцелярию фараона Второй; в дело.
Черновики уничтожены.
Ответственный: избавитель от земных забот II категории Хухфор
1987, № 12
Геннадий Прашкевич
Виртуальный герой, или Закон всемирного давления
Полный текст.
Глава седьмая
…Жена сварила кофе.
Сделав первый глоток, всегда самый вкусный, Николай Владимирович напомнил:
– Достань, пожалуйста, черный галстук. У нас сегодня ученый совет.
– По Мельничуку? По его новой работе? – жена всегда находилась в курсе институтских дел. – Он, правда там изобрел что-то особенное?
– Ну, скажем, не изобрел, – хмыкнул Николай Владимирович. – Скорее, открыл. То есть, это сам он так считает. Но Хозин и Довгайло подыгрывают ему. Они лизоблюды. Честно слово, я съезжу Мельничуку по роже.
– Правильно, – кивнула жена. – Истину, даже научную, надо уметь защищать. – И понимающе попросила: – Ты только не увлекайся, милый. Ты же доктор наук. Ну, одна, ну, две пощечины. Будь сдержан. – И все-таки не выдержала: – Что он такое открыл?
– Закон всемирного давления.
– А как же Ньютон? – заинтересовалась жена. – как быть с законом всемирного тяготения? Что делать с такой фундаментальной физической постоянной, как гравитационная? Её ведь не зачеркнешь. Она учитывается во всех учебниках.
– Учебники – вздор. Мельничука учебники не трогают.
– Ну, хорошо, пусть так. Пусть не трогают. Но что делать с этим? – Жена выпустила из рук чашку. Чашка – старенькая, надтреснутая – ударилась о пол и незамедлительно раскололась. Бедные осколки, звеня, покатились под стол. – Что-то же заставляет чашку падать?
Допивая кофе, Николай Владимирович с наслаждением пояснил:
– Я же говорю. Сила всемирного давления! Так провозглашает профессор Мельничук. Он утверждает, что сила всемирного давления отменяет все, чем наука пользовалась со времен Ньютона.
– Ну и ладно, ну и Бог с ним, – миролюбиво улыбнулась жена. – Как ни называть, чашка все равно разбивается. – Неопределенная улыбка тронула её красивые губы: – Только зачем Мельничуку такое странное открытие? Он думает, что заслуживает Нобелевской премии?
– «Открытие новой истины, – ядовито процитировал Николай Владимирович, – само по себе является величайшим счастьем. Признание почти ничего не может добавить к этому».
– Это так Мельничук сказал? Он совсем ничего не просит?
– Ну, почти ничего… Так, мелочи… Скажем, заменить в учебниках имя Ньютона на имя Мельничука…
– Поэтому ты и хочешь дать ему пощечину?
– Мельничук издал книгу. – Николай Владимирович усмехнулся. – Мельничук утверждает, что книгу заказал Ученый совет. Но я член совета и хорошо помню, что речь шла о небольшой научно-популярной брошюре, в которой вовсе ни к чему было отвергать давно работающие физические законы. Похоже, – саркастически заметил он, – пресловутая сила новоявленного всемирного давления – это сам Мельничук и его окружение.
– А ты не завидуешь, милый?
Николай Владимирович поперхнулся:
– Если Ученый совет выступит в защиту этого неистового ниспровергателя классиков, я точно влеплю ему пощечину. Пусть потом товарищеский суд восстанавливает истину. Может пойдет на пользу всей науке. Сама подумай… Мельничук, Хозин, Довгайло… Они же чистые демагоги.
– Хорошо, хорошо, вот твой галстук, – примирительно сказала жена. – Ты немножко погуляй. Пройдись по липовой аллее. Там спокойно. Время у тебя еще есть, и нос не покраснеет, как бывает, когда ты ходишь под тополями. Аллергия, но попробуй объясни это недоброжелателям!
Николай Владимирович и сам хотел прогуляться.
Дать пощечину Мельничуку, вырвать решение из рук Ученого совета, льстиво предавшегося нахалу и невеже, – эта идея родилась в нем не сразу, но все больше и больше ему нравилась.
И утро выдалось что надо, воробьи так и вспархивали из-под ног.
Неплохо бы, подумал он, заглянуть к Мишину. Хотя бы на десять минут. Это немного, но с Мишиным интересно провести даже десять минут. Усатый экспериментатор, с калькулятором, вечно болтающимся на груди, конечно, сразу полезет к своему невероятному аппарату, смонтированному в почти подпольной лаборатории и на собственные деньги. «Еще денек, – скажет, как всегда, любовно поглаживая некрашеную металлическую панель, – и мы услышим голос Неба!»
Это была заветная мечта Мишина: услышать, что там звучит, в Небе.
За липовой аллеей тянулись жилые дома. Кое-где в окнах – люди, цветы. Но все верхние этажи казались непроницаемыми, как на незаконченном рисунке. Такими же казались облака, медленно плывущие над домами. Эта вечная незавершенность мучительно волновала Николая Владимировича. Он взглянул на балкон, с которого ему вчера помахала рукой симпатичная девушка. Но сегодня за решеткой длинной застекленной лоджии прыгал противный рыжий пацан. Он показал Николаю Владимировичу широкий, как нож, язык. А на углу, где вчера чинил мопед у гаража знакомый пожилой механик, стояла лошадь у коновязи.
Нет, лучше вернуться к Ученому совету…
Приду сейчас на совет. Выслушаю Мельничука. Выслушаю его защитников, выступающих против давно установленных физических законов. А потом влеплю пощечину.
Николай Владимирович наслаждался.
Он любил свой городок – небольшой научный городок, лет тридцать назад выросший при искусственном море. Если бы не внезапные и необъяснимые изменения: то вдруг исчезал давно примелькавшийся памятник, а на его месте возникал пестрый газон, то вдруг вместо молоденькой лаборантки возникала в лаборатории почему-то ничему не удивляющаяся прокуренная седая мегера, то вдруг веселая дискотека занимала место старого склада, он бы каждый день встречал с восхищением, как сегодня.
Но – изменения! Изменения!
«Или я схожу с ума, – жаловался он Мишину, – или с миром что-то творится».
«А ты внимательней наблюдай, – советовал Мишин, покручивая усы. – И чаще ходи ко мне. Если я успею запустить аппарат до того, как Мельничук и его присные выкинут меня из института, кое-что станет яснее». Он собирался с помощью специального сверхчувствительного аппарата прослушивать удивлявшие Николая Владимировича как бы не прорисованные участки неба, те самые, на которых никто никогда не видел ни одной звезды. Еще Мишина интересовали странные изменения. Он искал скрытую от глаз связь. «Главное, – убеждал он старого друга, – не с каким-то там Мельничуком бороться, а понять скрытую сущность мира!»
Если честно, слова Мишина не приносили Николаю Владимировичу успокоения.
В некотором смысле они нравились ему даже меньше, чем бредовые теории профессора Мельничука.
Глава седьмая
Варить кофе жена отказалась.
– Вари сам, рохля! – раздражение её не знало границ. – Я в отделе кадров десять лет, и четыре года из них заведую отделом! А ты жалкий кандидат наук! Вечный кандидат! Сколько можно? Ну, почему тебе не поддержать профессора Мельничука? Ты же прочел его книгу. Её все прочли. Её даже я прочла. Интересная книга! Прогрессивная! «Явления, отрицающие земное тяготение.» Человек замахнулся на глобальную тему! Он не признает авторитетов. Потому его и Хозин и Довгайло поддержали. Ну, зачем тебе идти против Ученого совета?
– Хозин и Довгайло еще не весь совет.
– Ну конечно! – саркастически усмехнулась жена. – Ты желаешь шагать в ногу с господином Ньютоном. Боишься всего нового! Да чего тебе сдался этот Ньютон? Он и умер давно, и яблоню его, наверно, спилили. Он был англичанин, а Мельничук – наш человек! И потом… Всемирное тяготение или сила всемирного давления… Какая, в сущности, разница?… А Мельничук, между прочим, не только член Ученого совета. Он еще и доктор, и профессор, и входит в состав дирекции. А Ньютон, – добавила она обидно, – был пэр.
Насчет пэра Николай Владимирович не помнил, но при всей своей нерешительности страстно не желал, чтобы в пэры выбился Мельничук. «Открытие новой истины само по себе является величайшим счастьем. Признание почти ничего не может добавить к этому».
Ишь, загнул!
Все отлично знают, что входит в это «почти ничего».
Там и будущее членкорство, и отдельный коттедж, и новая машина, и большой приусадебный участок, и частые поездки за бугор, а главное – новый отдел и место первого зама. А как только станет он первым замом, сразу всплывет, кто поддерживал его в идейной борьбе, а кто высказывал непростительные принципиальные возражения. Если держаться за какого-то там пэра, в новое здание НИИ не попадешь.
Старое здание, выстроенное по проекту архитектора, очень уж увлекавшегося конструктивизмом, было чрезвычайно неудобным. Ни одного одинакового окна, ни вытяжных шкафов, вода не везде, масса кривых нелепых коридоров, бесчисленные лестницы. Яблоко, скажем, упав со стеллажа, никогда не оказалось бы у ног сидящего за столом Николая Владимировича. Наблюдай Ньютон за падением яблок в этом НИИ, со знаменитым законом пришлось бы повременить.
Николай Владимирович шел по знакомой улочке.
Он любил свой маленький городок, припавший к высокой сопке.
Пух тополей кружил в воздухе, першило в горле, но ради своего городка Николай Владимирович каждое лето терпел эту пытку. Пестрели деревянные, еще не снесенные домики. Бабка в пестром платке натягивала между двумя березами бельевую веревку. Веселый бородатый мужик на крыше огромного нового склада набивал молотком цинковые листы.
Опять что-то не то, затосковал Николай Владимирович.
И твердо решил: забегу к Мишину. Мишин – экспериментатор. Он со вниманием относится к его тревожным наблюдениям. «Вчера шел мимо девятиэтажки, а сегодня деревянные дома… Вчера механик чинил мопед, а сегодня у коновязи стоит лошадь?… Вчера рыжий пацан показал язык с лоджии, а сегодня там балкон и курит старуха, похожая на цыганку?…»
«Ну и что? – похохатывал Мишин. – Все живут, и ты живи. Когда заработает мой аппарат, ты сразу поймешь, в чем дело. И выкинь ты из головы этого Мельничука. Зри в корень!»
Глава седьмая
Жена сварила кофе.
– Давай никогда не ссориться, – с тайным значением предложила она. – Попробуй, как вкусно. Правда? Это настоящий кофе, – подчеркнула она. – Без вытяжек. Его привезла из Нигерии жена Довгайло, они опять ездили в длительную командировку. А ты, – все с тем же тайным значением намекнула она, – никак не хочешь оторваться от своих дурацких приборов. А тебя, между прочим, ценят. И Мельничук. И Хозин. И Довгайло. Говорят, что ты настоящий ученый, только робкий, все больше держишься за классическое наследие. А ты у них давно на примете. Они постоянно пользуются твоими расчетами. Ты покайся. Ну, что тебе стоит, милый? Прямо на Ученом совете покайся. Ну, что тебе Ньютон? Он англичанин. А за Мельничука – коллектив, он дерзкий. Вот сам смотри, – доверчиво предложила она. – Я роняю чашку, и она разбивается. Может, её притягивает земля, а может, на нее со стороны давит какая-то особенная сила. Какая разница, в сущности? Что ты все ходишь к этому Мишину? Ты покайся! Ты прямо на Ученом совете покайся. Тогда мы тоже поедем в длительную командировку. Не все ли равно, сила всемирного тяготения или сила всемирного давления? Чашка-то все равно разбивается.
Николай Владимирович неуверенно заметил:
– Не все новое и дерзкое является истиной.
– Ну, дирекции такие вещи виднее, – надулась жена. – Я не первый год секретарша профессора Мельничука. Я знаю, что он думает о своих сотрудниках. Он о своих сотрудниках заботится. А тебя ценит. Только, говорит, очень уж ты находишься под влиянием этого Мишина. А этот Мишин опять что-то задумал. То ли Бога найти, то ли подслушать мысли самой Вселенной. В ближайшее время профессор Мельничук уберет Мишина по сокращению штатов. Если ты поспособствуешь ему в этом, то получишь лабораторию.
– Бред, бред! Что за бред? – Николай Владимирович нервничал. – Где моя вельветовая куртка? Через час Ученый совет. Я был и остаюсь на стороне Ньютона!
– Вот и сиди в старой квартире!
– Если уж говорить, то…
– У Ньютона был просторный дом! – всхлипнула жена. – Я сама видела на картинках. И у него был сад. А в саду росли яблони.
– У нас тоже будет.
– Тогда не ходи к Мишину!
– А он звонил?
– Да каркает, как ворона, в трубку с утра. Как вы там, дескать? Да так же, как и вчера, говорю. А он каркает: так не бывает! Ну, скажи. Ну, зачем он так каркает? Я ведь права! Чашка все равно разбивается!
Допив кофе, Николай Владимирович вышел на улицу.
Он любил свой городок, затерянный в черной сибирской тайге.
Торговые ряды, детские ясли, слева Дом ученых с как бы заштрихованными, как бы не прорисованными верхними этажами. Темные старые сосны. Значительная тишина. До Ученого совета вполне можно заглянуть к Мишину. Даже обязательно надо заглянуть. Приказ о сокращении штатов уже подписан, аппарат Мишина могут выбросить из института в любой момент.
А может, это и хорошо? – трусливо подумал он, вспомнив слова жены.
Пересекая площадь, кивнул знакомой даме, покупавшей яблоки в торговом ряду.
Совсем недавно, вспомнил, стоял здесь огромный склад… А до этого коновязь… А сейчас бегут автомобили, размазанные, размытые, как в старом кино… И безостановочно плывут серые, как бы не прорисованные облака… В таком вечно меняющемся мире есть смысл бороться за незыблемость законов природы.
Эта мысль его взволновала.
Долой профессора Мельничука!
Лекции профессора Мельничука неграмотны по форме и неверны по содержанию!
Николай Владимирович свернул к черному входу и по узким полуподвальным коридорам старого здания добрался до мощных двойных дверей, лишенных таблички, зато снабженных смотровым глазком.
– Мишин у себя? – спросил он рабочих, почему-то столпившихся у двери.
– У себя он, – послышались недовольные голоса. – Он даже ночует там. И никого не пускает. Приема, говорит, нет.
– А вы чего тут собрались?
– Нас послали. Приказ, говорят. Вынести аппарат Мишина. Он, говорят, лжеученый. Его аппарат не вписан ни в какую тему, а энергии жрет будь здоров!
– Мельничук приказал?
– Он! Он! – зашумели рабочие.
Николай Владимирович сплюнул и определенным образом постучал костяшками пальцев по косяку.
– Не открою! Сейчас не открою! – сварливо прокаркал из-за дверей Мишин. – Приходите после обеда, тогда сам все вынесу.
– Да это я, – подсказал Николай Владимирович, и рабочие сразу придвинулись к двери. Но он погрозил им длинным пальцем и быстро юркнул в приоткрывшуюся на мгновение ним дверь.
Мишин потирал руки.
Мишин был страшно доволен.
Дьявольская металлическая конструкция, перевитая пестрыми проводами, поднималась под самый потолок. Наверху её венчало нечто вроде направленной антенны, уставившейся в распахнутое окно. Экраны, выключатели, посеребренные приборные панели. «Видишь, как удачно получилось, – весело каркнул Мишин. – Колонки упер у сына. Он до вечера не хватится. А если и хватится, то потерпит. В конце концов, музыкальный центр он купил на мои деньги».
– За дверью рабочие, – пожалел друга Николай Владимирович. – Может, сами вынесем твой аппарат? Я помогу. Так он меньше пострадает. Поставишь в сарае на даче, а? Капица тоже несколько лет работал на даче. Мельничуку донесут, он решит, что это я уговорил тебя кончить дело миром. И даст мне большую лабораторию. А я заберу тебя к себе.
– Заберешь, заберешь…
– Не понимаю, чему ты радуешься?
– А тому, что не зависим мы с тобою от Мельничука! – каркнул Мишин. – Вакуум не может не заполняться флюктуациями. А значит, флюктуируют сами геометрические структуры.
– Ну-ну.
В дверь постучали.
«Надеюсь, не Мельничук», – трусовато подумал Николай Владимирович.
Наверное, о том же подумал и Мишин. «Обесточат, сволочи!» – весело полез он к какому-то решетчатому пульту, рванул на себя рукоять. «Все услышим, все поймем», – бубнил он, а на панелях одна за другой вспыхивали разноцветные лампы, оживали экраны осциллографов. Из двух больших колонок, разнесенных под мрачным потолком лаборатории, набирая мощь, понеслись, обгоняя друг друга, странные, трудно идентифицируемые звуки.
Голоса…
Невнятные, далекие…
Такие далекие, будто пробивались они из какого-то совсем другого мира сквозь непостижимые пространства, сквозь чудовищные времена… Сперва невнятные, скорее звуки, чем слова… Но потом и слова прояснились…
«…неплохо, совсем неплохо…»
…неплохо, совсем неплохо… – сказал Редактор. – Седьмая глава начинает получаться. Герой оживает. Страсти бы ему, решительности!
