Текст книги "«Химия и жизнь». Беллетристика. 1995-2004 (СИ)"

Автор книги: Роджер Джозеф Желязны

Соавторы: Кир Булычев,Генри Лайон Олди,авторов Коллектив,Святослав Логинов,Урсула Кребер Ле Гуин,Курт Воннегут-мл,Филип Киндред Дик,Леонид Каганов,Андрей Николаев,Николай Чадович
сообщить о нарушении

Текущая страница: 1 (всего у книги 105 страниц)

⠀⠀
«Химия и жизнь»
⚛
Беллетристика
1995–2004

⠀⠀
1995

⠀⠀
№ 2

⠀⠀
Юрий Охлопков

Так и живём

Машина времени оказалась не совсем исправной, так что величайший преступник всех эпох и народов очутился немного не там, где хотел, – а именно на полигоне близ Семипалатинска. И как раз возле ядерного боеприпаса, который собирались испытывать военные. Через несколько миллисекунд боеприпас взорвался. Тодор Киле^[1] 1
  О Тодоре Киле см. рассказ «Возвращение злодея» – «Химия и жизнь», 1994, № 10.


[Закрыть] превратился в сгусток раскаленной плазмы – он даже не успел ничего почувствовать.

Несколько минут в том месте возвышался чудовищный грязно-бурый гриб из испарившейся земли и продуктов распада. Военные вели наблюдение – все шло по намеченному плану.

И вдруг над ядерным облаком возникла огромная черная фигура. Она уходила головой в поднебесье и по сравнению с грязно-бурым грибом выглядела примерно так же, как рослый человек рядом с боровиком или подберезовиком. Фигура отбрасывала на землю тень – столь густую, что она казалась не тенью, а бездонным провалом в теле планеты.

А потом произошло что-то уж вовсе невероятное: исполин наклонился над грибом, а тот, вместо того чтобы разбухать и постепенно рассеиваться, стал, наоборот, съеживаться, будто вдавливаемый колоссальными ладонями в землю, – это было похоже на фильм, прокрученный задом наперед. Через несколько минут то, что осталось от гриба, раскаленным шаром ушло под поверхность, оставив над собой совершенно неповрежденную почву. Тотчас исчез и черный человек – лишь тень его какое-то время держалась, пока её не размыло весенним солнцем.

Есть вещи, о которых не докладывают. И в отчете военных значилось, что в силу невыясненных причин боеприпас не сработал. Пленку с записью происходившего, естественно, уничтожили – тем более, что черного человека на ней не оказалось.

– Мы вновь спасли тебя, – сказал Тодору Киле черный человек, уже обычного роста, когда они перенеслись в другое место и время.

– Ты пустил процессы вспять, Наставник? – спросил Киле.

– Разумеется, – бросил Наставник небрежно. – Но впредь постарайся не попадать в такие ситуации. Все же в случае чего – зови! – И исчез.

Прошло пять месяцев – по часам Тодора Киле, естественно, потому что все остальные системы отсчета, кроме собственных часов, теряют свое значение для путешественника во времени. Сколько злодеяний было совершено за эти пять месяцев хозяином этих часов, сколько жизней безвинных загублено, никому не известно – ну разве что Наставнику, потому что сам Киле со счету сбился. Но через пять месяцев и один день произошло событие, коренным образом изменившее ситуацию.

⠀⠀

Стоял ясный земной осенний день – а именно 23 сентября 1794 года от Рождества Христова. Воздух был холоден и чист, но в нем ощущалось что-то такое, что присуще только осеннему воздуху – может быть, запах увядания. Деревья стояли в рыжем наряде, земля была покрыта ковром из опавших листьев. По этому-то ковру и шел путник в белом – он направлялся к двухэтажному дому, сложенному из меловых плит и окруженному высоким частоколом из заостренных черных кольев.

Путник был стариком с пожелтевшим лицом, изборожденным глубокими морщинами и шрамами, с которого серебристыми прядями свешивалась длинная седая борода. Он шел, опираясь на золотистого цвета посох с массивным голубым набалдашником. Идти старику было трудно: его прижимал к земле, сгибая в три погибели, огромный безобразный горб.

У ворот путника встретил чопорный широкоплечий привратник.

– Что вам угодно? – спросил он, смерив старика презрительным взглядом.

– Мне бы хозяина! – произнес путник неожиданно звонким для своего возраста голосом.

– Убирайся прочь, попрошайка. Хозяин в отбытии. – Привратник занес было руку, чтобы ухватить старика за шиворот, но тот оказался проворнее и толкнул его в грудь с такой силой, что привратник пролетел несколько метров и ударился о частокол. Лицо его выразило глубочайшее недоумение, но в следующий миг глаза у него лопнули и из глазниц высунулись два орудийных ствола. Еще один ствол, покрупнее калибром, выдвинулся изо рта.

Путник поднял посох. Из набалдашника ударил белый луч, и привратник взорвался – брызнули во все стороны детали и обломки корпуса, замаскированного под человеческое тело.

Земля во дворе вспучилась и осела, разлетелись, закружились в воздухе сухие палые листья – это вылезла целая армия созданий, как две капли воды похожих на взорванного привратника. В руках каждый держал полевой дезинтер.

Путник пригнулся, одежда на спине у него треснула, и из горба вылетело несколько десятков самонаводящихся ракет.

После того как дым рассеялся, глазам путника предстала обожженная, изрытая взрывами земля, усеянная обломками оплавленного металлопласта, обуглившиеся деревья, покрытые копотью стены дома – трудно себе представить, что только что они были снежно-белыми.

Так-то лучше, подумал он, черный цвет тебе идет больше.

Двери дома раскрылись, и на крыльцо вышел человек с холодными глазами.

– Федор Трифонович Килев, если не ошибаюсь? – произнес путник. – Он же Тодор Киле, Теодор Киллер, Тевадориус…

– Довольно, – перебил его человек с холодными глазами. – Это действительно я. А теперь вы, может быть, пройдете внутрь, раз уж все равно пришли? Я, как видите, разговариваю не в этой дурацкой манере, которая принята сейчас, – все равно вы не из восемнадцатого века.

– Ну а теперь, – сказал Тодор Киле, когда дверь за необычным гостем закрылась, – я хочу знать, кто вы. Тем более, что через несколько минут спросить будет не у кого.

– Можешь называть меня Бэнифектором^[2] 2
  Бэнифектор(англ.) – благодетель.


[Закрыть], если нравится, – ответил вошедший.

Теперь он был без горба, держался совершенно прямо, кожа на его лице посветлела и разгладилась.

– Без шуточек! – взревел Киллер, вытаскивая из ножен на поясе длинный острый кинжал с витиеватой чеканкой.

– О-о, нож накаливания НН-505, две тысячи триста сорокового года изготовления, разогрев лезвия до восьмисот градусов, – протянул человек, назвавший себя Бэнифектором, притворяясь заинтересованным, и тотчас резким ударом посоха выбил из рук пространственно-временного злодея кинжал и подхватил его на лету. – А теперь ты должен будешь меня выслушать.

– Я и так намеревался сделать это, – заявил Федор Килев.

– Так вот, я – Виктор Мачтин. Помнишь такого?

– А как же! – оскалился Федор. – Мы ведь дружили дошколятами, а потом рассорились из-за чепухи… из-за котенка.

– Которого ты собирался поджечь, – добавил Мачтин. – Можно дружить с человеком, животным, инопланетянином, даже кибером, – но только не с тем, во что ты уже тогда начал превращаться. Я поклялся себе, что никогда не стану таким, как ты…

– Вот и стал дебилом, – перебил его Тевадориус.

– Ты знаешь, о чем я говорю. Я пытался быть равным тебе по значению, но обратным по знаку – насколько это было возможно. Ограждал от тебя младших, старался не отставать в постижении тайн науки и техники…

– Шпионил за мной!

– Да. И когда ты построил машину времени, я находился рядом. Там была, как ты помнишь, запасная кабина. На случай неудачи. Я забрался в нее, как только за тобой захлопнулась дверь основной кабины.

– Так вот почему меня забросило только в двадцать третий век, а не дальше! – догадался Тодор Киле. – Машина оказалась перегружена.

– Но и этого, к сожалению, оказалось достаточно, – с горечью констатировал тот, кто звался Бэнифектором. – Знаний, которыми располагает двадцать третье столетие, хватило, чтобы ты смог построить ещё более мощную Эм-Вэс обратным ходом и стать тем, кем стал, – нечеловеком, не дающим спокойно спать людям всех стран и времен – как прошедших, так и будущих, до двадцать четвертого века, но не далее…

– Это я и без тебя знаю, – вновь прервал его Теодор Киллер. – Дальше-то что?

– Сделал свою собственную Эм-Вэ и стал обезвреживать твои происки.

– Не очень-то у тебя это получается! – отметил Федор Килев с ехидцей. – Шесть городков в прошлом и будущем сметены с лица Земли ядерными бомбами. Космические корсары наводят ужас на звездных трассах. Экологический кризис в нашем родном двадцать первом столетии. Эпоха Напастей^[3] 3
  Об Эпохе Напастей см. рассказ «По грибы» – «Химия и жизнь», 1993, № 8.


[Закрыть]. И все это – я!.. А что сделал ты?

– А почему, по-твоему, не разразилось ни одной ядерной войны? Почему космическим корсарам так и не удалось захватить Землю? И каким чудом удалось спасти природу в нашем родном столетии? А тебе не кажется странным, что так быстро вымерли мутанты Эпохи Напастей?..

– Хватит! – взревел Тодор Киле. – Как бы то ни было, в результате моих акций погибло, по самым скромным подсчетам, несколько десятков миллионов человек. Этого-то ты отрицать не будешь?

– Буду, – уверенно ответил Мачтин. – Все они воскрешены людьми Светлых Времен и переправлены туда. Я тоже научился воскрешать, однако на сей раз хочу поступить наоборот.

– Хочешь убить? – переспросил Тевадориус. – А как же «не убий»? Или это уже не входит в число твоих принципов?

– Входит, конечно, – подтвердил Мачтин.

– Но это я испортил машину времени Дитера Смита, это из-за меня ты попал на семипалатинский полигон…

И не произнеся ни слова более, Бэнифектор ударил пространственно-временного злодея ножом НН-505. Нож скользнул по чему-то гладкому и сломался. Тогда Бэнифектор выхватил из складок своего одеяния два противотанковых пистолета, и воздух распорол треск двух очередей. Одежда и кожа Теодора Киллера сгорели, но то, что открылось под ними, не было человеческой плотью.

– Робот, – пробормотал Мачтин, опуская пистолеты. – Но ведь я знаю тебя с детства, и ты тогда был человеком, по крайней мере, биологически.

– Был, – согласился Киллер. – Но уже давно обнаружил, что это невыгодно: живое тело слишком прихотливо и уязвимо, и я постепенно заменил в себе все ткани квазиметаллом, металлопластом, синтактином. Оставил только кожу и тонкий слой мышц. Для красоты. Все равно нечеловеком обзывают, так что терять нечего.

– Я, конечно, предполагал, что ты киборгизирован, – пробормотал Мачтин, – но чтобы до такой степени… Какой же я идиот!

– Ты прав, – улыбнулся Киле. После обстрела из пистолетов от его прежнего лица остались только губы, и странно было видеть, как они растягиваются на круглой поверхности головы – твердой и блестящей. – Ты прав, но прав в первый и последний раз в жизни.

Он щелкнул металлическими пальцами, и, повинуясь сигналу, из всех углов выдвинулись стволы самонаводящихся орудий. Ослепительная вспышка пересекающихся лучей, ударная волна разогретого воздуха… И словно ничего не произошло. Мачтин стоял как ни в чем не бывало.

– Это еще что? – поинтересовался Киллер.

– От такого залпа ты должен разлететься на электроны и атомные ядра!

– Если бы состоял из них. Но я тоже кое-что поменял в себе, – со скромной небрежностью сообщил Бэнифектор.

Последние слова его утонули в реве и грохоте орудий. Когда ослепительное свечение лучей погасло, обнаружилось, что Виктор Мачтин исчез. Заметив в полу огромную дыру, Федор Килев понял, в чем дело: пол и фундамент, сделанные, разумеется, из чего-то более прочного, чем обычное дерево и обычный камень, не выдержав испепеляющего зноя лазерных лучей, расплавились и испарились.

Но Мачтин остался невредим. Подобно бестелесному духу, выплыл он из дыры, края которой еще дымились, и завис в воздухе, сложив руки на груди. С его хламиды капал расплавленный квазиметалл.

Тодор Киле ринулся на обидчика с кулаками, но в последний момент тот ловко уклонился, и Киллер пролетел мимо и, пробив стену головой – силу его синтактиновых мышц можно было сравнить разве что с силой лазерных пушек, – вывалился во двор.

Мачтин спокойно дожидался его возвращения. Киллер влетел обратно. На сей раз пространственно-временной злодей был осторожнее и старался лучше координировать свои движения – один за другим наносил он Бэнифектору страшные удары, но кулаки проходили сквозь того, почти не встречая сопротивления. Бэнифектор в долгу не оставался – правда, он был слабее в нападении, но зато сильней в защите.

Одиннадцать дней бились они, обратив в кварки стены дома, забор из деревянных кольев и близстоящие деревья, но решающего перевеса ни один добиться не смог. И когда изнеможенные противники опустились на дно глубокого кратера, образовавшегося на месте их стычки, Тодор Киле решил, что настало время вызвать Наставника.

Наставник появился мгновенно – казалось, еще одно такое же мгновение, и он не оставит от Мачтина и мокрого места. Но еще до того, как это второе мгновение наступило, перед Наставником появилась другая человекоподобная фигура, похожая на него как две капли воды, или, точнее, как позитив – на негатив, с которого был отпечатан. Фигура отбрасывала белую светящуюся тень.

– Ты думал, Наставник есть только у тебя? – с ехидцей ответил Виктор на немой вопрос Федора.

И в тот же момент Наставники сцепились – да так, что мельканье черного и белого превратилось в серый смерч, вокруг которого бешено крутились по всей земле, вплоть до горизонта гигантские тени – снежно-белая и угольно-черная.

Схватка Наставников продолжалась сравнительно недолго – всего одиннадцать часов, по истечении которых они разошлись в разные стороны и синхронно воздели руки к небу.

Вызывают своих Покровителей, поняли Килев и Мачтин.

Покровители явились. Один из них напоминал лучезарное облако, непрерывно переливавшееся и испускавшее радужное сияние. Другой являл собой темный сгусток клубящегося тумана и тоже испускал сияние, только черное. При взгляде на него Мачтину захотелось бежать без оглядки: этот косматый сгусток распространял вокруг себя волны панического ужаса. И лишь переведя взгляд на лучезарное облако, Бэнифектор сумел привести свои нервы в порядок.

Одиннадцать минут теснили друг друга облака, сплетаясь в замысловатые узоры, и разлетелись в разные небесные сферы.

Вызывают своих Повелителей, поняли Мачтин и Килев. С силами такого высокого ранга им иметь дело еще не приходилось – они знали о них лишь понаслышке да по телепатическим проекциям Наставников.

В мире возник силуэт – плоский, как тень, и в то же время многомерный, как Вселенная. Одна его половина была светлее, чем вспышка сверхновой звезды, другая – темнее чернейшей черной дыры. Они не были застывшими и неподвижными – там, где эти половины соприкасались, бушевали черные и белые протуберанцы, возникали и пропадали полосатые черно-белые смерчи. В одном месте чернота теснила белизну, в другом белизна теснила черноту, и каждое мгновение картина менялась на противоположную.

Покровители обменялись негодующим излучением. Наставники послали друг другу телепатические импульсы. Витя и Федя переглянулись.

– Ну и где же Повелитель Покровителя твоего Наставника? – не без подковырки спросил Киллер.

– Где Повелитель Покровителя твоего Наставника, ты хотел спросить? – отозвался Бэнифектор. – Моего – вот он.

И только тут, можно сказать – одновременно, они все поняли: Повелитель оказался общий, один на двоих. Добро и Зло, Свет и Тьма в одном лице.

– Повелитель! – первым сориентировался в ситуации Виктор. – Быть может, Тевадориус служит тебе так же преданно, как и я, но прошу тебя: покарай нечестивца! Он разрушает гармонию Мироздания! Не дай смерти и разрушению восторжествовать!

– Повелитель! – чуть припоздав, подал голос и Федор. – Не слушай этого наглеца! Он хочет нарушить равновесие Мира! Хочет, чтобы в нем воцарилась диктатура Добра, – но это же нечестно, несправедливо, недемократично, в конце концов! Испепели жалкую букашку, осмелившуюся бросить вызов твоему могуществу!

Черно-белый силуэт уселся на край кратера. Размышления Повелителя длились ни много ни мало одиннадцать секунд.

Потом он направил ладони на облака: светозарную – на воплощение Добра, черную – на воплощение Зла. Облака устремились к ладоням и растворились в них.

– Вот так-то лучше, – удовлетворенно произнес Повелитель. Голос его исходил со всех сторон и вместе с тем ниоткуда. – Добро и Зло остаются, а их воплощения отныне отменены, дабы не запутывать сути дела. И вас. Наставники, ждет сходная участь: сперва один из вас станет сном, и тотчас за ним последует другой, потому что оба вы – всего лишь тени друг друга. А с вами, люди, – после недолгой паузы произнес Повелитель, – я поступлю иначе, внемлю вашим просьбам и накажу…

– Кого? – разом выдохнули Мачтин и Килев.

– Обоих, – объявил Повелитель. – Человечество разберется и без вас – вы только мешаете друг другу. Отныне вы будете жить в одном теле, а властвовать над ним будет поочередно то один, то другой. Каждый из вас будет видеть и понимать, что созидает или разрушает другой, но вмешаться не сможет – до тех пор, пока не придет его очередь…

«Я постараюсь устроить так, чтобы мое правление телом оказалось последним», – одновременно подумали и тот и другой антипод.

– Не выйдет, – разочаровал их Повелитель. – Тот из вас, кто предпримет попытку самоубийства, чтобы не дать другому свести на нет свои труды, навсегда потеряет власть над телом. Только и всего!

И черно-белый силуэт исчез.

С тех пор, овладевая собой, Тодор Килев в ярости стремится натворить побольше бед, – но стоит ему уступить место Виктору Мачтину, как тот, завязывая время в петли, не оставляет камня на камне от плодов его усилий.

Так и живем.

⠀⠀ ⠀⠀ ⠀⠀ ⠀⠀

⠀⠀ ⠀⠀ ⠀⠀ ⠀⠀

⠀⠀
№ 3

⠀⠀
Кир Булычёв

Отражение рожи

Разговор начался банально, с собак.

Профессор Минц с Удаловым сидели на лавочке у дома № 16, чувствуя себя старичками, хотя, конечно, ими не были. И смотрели, как внучка Ложкина Дашенька, приехавшая в Гусляр на каникулы, гуляла со своей стройной, поджарой, почти породистой собачкой и вся была подстать ей – поджарая, стройная, почти породистая.

– Любопытно, – сказал профессор, – каков механизм подбора людьми собак?

Удалов, который понимал Льва Христофоровича с полуслова, возразил:

– Но, может, это собаки подбирают себе хозяев, похожих на них?

Так как разговор происходил в сентябре, окна были открыты, с первого этажа откликнулся Саша Грубин:

– Я думаю, что собаке и хозяину надо пожить вместе, тогда они становятся на одно лицо. Поэтому у бабушек собаки совсем как они сами.

Спорить с Трубиным не стали. Тем более, что в подтверждение общих мыслей из-за угла вышел хулиган Корочкин, крутой качок, как называла его с придыханием Дашенька, мелкий рэкетир и террорист, который недавно приобрел в области за баксы настоящего бультерьера – существо, более всего похожее на большую жирную корявую крысу. Говорили, что Корочкин, известный в уголовном мире Великого Гусляра под кликухой Крыс, в память о популярном в детстве мультфильме, ходит со своим булем на операции и тот уже задушил двух или трех лоточников. Может, и не в самом Гусляре, но на станции или в Потьме. В любом случае хозяин и собака были похожи, и, только когда они прошли, пугнув по пути Дашеньку Ложкину, Удалов несмело произнес вслед кожаной спине Корочкина:

– При взгляде на собаку понимаешь суть хозяина. А вы говорили.

Удалов ждал возражений, но не дождался.

Через некоторое время Грубин сказал из открытого окна:

– Впрочем, это даже неплохо.

Удалов, который прожил с Трубиным больше двадцати лет в одном дворе, все понял и возразил:

– В тех случаях, когда облик соответствует содержанию, собака может многое поведать о своем хозяине. Но бывает множество исключений. Идет болонка, ведет болонку, а внутри бульдог-душитель.

Еще помолчали.

На втором этаже открылось окно, и старик Ложкин позвал:

– Даша, ужинать пора.

Даша застучала каблучками, собака – коготками. И скрылись в подъезде за хлопнувшей дверью.

Ложкин сказал:

– Главная беда человечества – несовпадение облика и содержания.

Значит, он весь разговор о собаках слышал.

– Я сейчас по телевизору министра слушал, не буду называть его фамилии. Он врет, улыбается, дикторшу по коленке гладит, а я знаю – врет!

– Ну уж и гладит! – засмеялся Грубин.

– Морально гладит. А она хвостиком мотает.

– Он, наверное, сам себя со стороны не видит, – сказал Удалов. – Это часто бывает с людьми. Даже удивляешься порой – ну как же ты не видишь, что ты – скотина!

– А что делать? – спросил Минц, до сих пор напряженно молчавший, что свидетельствовало о бурной работе его мысли. – Как открыть истинное лицо? По собаке?

– Чудесная мысль! – проворчал сверху Ложкин. – Вижу волкодава, и сразу владельца в тюрягу!

– Я же не о действиях, – возразил Минц. – Я хотел обратить ваше внимание на неточность выводов, которые можно сделать из нашего наблюдения. Не раз человечество пыталось найти способ определить характер, наклонности и способности человека по формальным признакам. Одни искали преступников по форме черепа, другие – гениев по почерку, третьи – наклонности по расположению звезд.

– Хорошо вам говорить, ученым, – откликнулся Ложкин. Сказал он так, чтобы его опровергли, потому что считал себя немалым ученым и в свое время, пока еще перо рука держала, сочинил немало кляуз в журнал «Знание-сила». Даже печатали порой.

Но никто Ложкина не опроверг, никто не закричал: «Ты у нас первый ученый, дедушка Николай!».

– Конечно, – сказал Удалов, – сладко было бы жить, если бы каждому человеку выделить по лицу, которое соответствовало бы его поступкам и душевному состоянию. Посмотрел на человека – и сразу на другую сторону улицы. Потому что смотрит на тебя не лицо, а убийственная рожа.

– Интересная задача, – сказал Минц. Словно задачу эту задали ему и он готовился её решить.

– А как этого добьешься? – подумал вслух Трубин, который и сам был не последним изобретателем.

– Впрыснуть! – не выдержал Ложкин. – Каждому впрыскивать средство от лжи. А то идет, видите ли, улыбается, на Аполлона похожий. А только что тетеньку задушил.

– Не получится, – сказал Минц, подумавши. – Люди куда сложнее, чем вам кажется. Человек – это целый мир. Он может быть сейчас плохим, грабителем, а через полчаса вытащит ребенка из проруби или в горящую избу войдет.

– Но все равно, – подзуживал соседа Удалов, который подумал, как будет славно, если он придет домой, а у Ксении все на лице написано и не надо гадать. Успеешь принять меры против семейного конфликта. – Эта задача по плечу только гению, – добавил Удалов.

– Если вы имеете в виду меня, то я не претендую на уникальность, – скромно возразил Лев Христофорович. – Я всегда с благодарностью вспоминаю своих учителей – Ньютона и Эйнштейна.

– Их с нами нет, – сказал Грубин.

– В самом деле? – рассеянно спросил Минц и, неожиданно поднявшись, быстрыми шагами прошел в подъезд, к себе. Думать. Пробовать. На горе или на счастье человечеству.

⠀⠀

Дня три Минца никто не видел. Соседи, зная о том, какие научные запои бывают у профессора, покупали и ставили у двери молоко, хлеб и пепси-колу. Минц инстинктивно отворял дверь и брал приношения. Не замечая этого.

На четвертый день веселый Минц с утра включил оживленную музыку Гайдна, отворил окно, потопал немного, изображая зарядку, выпил принесенное Ксенией молоко, а потом отправился к Удалову. Застал его как раз в тот момент, когда он вышел из ванной, только что побритый и добрый.

– Корнелий, кажется, я решил проблему, – сказал Минц.

– Истинной рожи? – догадался Удалов.

– Или истинного лица.

– Вы проходите, проходите. Ксюша, принесешь каши Льву Христофоровичу?

– Несу! – откликнулась Ксения. – Вам с молочком или с вареньем?

– С медом, – ответил профессор и продолжал, обращаясь к Удалову: – Мы с вами пошли по неправильному пути. По пути, лишенному парадокса. Мы хотим увидеть истинное лицо человека. Но зачем?

– Чтобы он стал лучше, – без запинки ответил Удалов. – Или чтобы задержать его и сдать в милицию.

– Именно твой первый ответ, Корнелий, меня порадовал. А второй огорчил. Мы хотим увидеть истинное лицо человека, чтобы уменьшить на планете число преступлений и злых дел, изгнать несправедливость и жестокость. А для этого надо, чтобы человек увидел самого себя!

– Не понимаю, – сказал Удалов.

Минц не спеша сгреб с каши мед и сунул в рот.

– А когда человек увидит собственное лицо таким, каков его внутренний облик, он ужаснется и скажет: «Что я наделал!» Каждый из нас живете самим собой, и воспитание человечества я переношу на индивидуальный уровень.

Удалов ничего не понимал.

– Сиди здесь, я тебя позову, – приказал Минц.

Он поднялся из-за стола, подошел к платяному шкафу, узкая створка которого была зеркальной, вынул из кармана пузырек с какой-то мазью и ватку. И, тряся пузырьком, чтобы мазь попадала на ватку, он стал возить ваткой по зеркалу.

Когда работа была завершена, Минц сказал:

– Теперь подождем, пока просохнет.

Удалов сделал вид, что ничему не удивляется, хотя не переставал удивляться гениальности Минца, и принялся за чай.

Но не успели они допить чай, как Лев Христофорович, кинув взгляд на зеркало, произнес:

– Ну вот, все готово.

– Что готово?

– Истина, Корнелий. Подойди к зеркалу и посмотрись в него.

Корнелий послушно поднялся и подошел к зеркалу.

И ничего особенного не увидел. Полчаса назад это же лицо он лицезрел в ванной, в тамошнем зеркале.

– Ничего особенного не вижу, – сообщил он. – Наверное, эксперимент провалился.

– Что и следовало доказать! – ответил профессор. – Потому что ты, Удалов, полностью соответствуешь сейчас своему внутреннему содержанию.

– А что дальше?

– Дальше я хотел тебе сказать, что видел вчера на улице Батыева. Вернулся он к нам в Гусляр, ходят слухи, что назначат его главгором вместо Коли Белосельского.

– Что? – воскликнул Удалов. – Не может быть!

– Смотри на себя в зеркало! – приказал Минц.

Удалов обернулся к зеркалу и был поражен тем, что оттуда на него глядело странное животное, похожее во многом на Удалова – например, лысиной и цветом венчика волос вокруг лысины. Но уши его стояли высоко, на лице почему-то росла шерсть, верхняя губа была раздвоена – Удалов видел себя в образе зайца. Правда, зубы у зайца были хищные, оскаленные, и это нарушало единство образа.

– Кто это? – спросил Удалов.

– Кто это? – откликнулся зверь в зеркале.

– Это ты сам, Корнелий, – ответил Минц. – Это твоя истинная сущность на настоящий момент. Мое сообщение о Батыеве испугало тебя, превратило внутри в дрожащего зайчишку, а все сильное в тебе сконцентрировалось в зубах – так что получился заяц, который будет кусаться до последнего патрона.

– Это я?

Но на вопрос Корнелия и не стоило отвечать, потому что изображение зайца на глазах расплывалось, возвращаясь к образу Корнелия Удалова.

– А вы сами покажитесь, – попросил Удалов профессора. Ему нужно было время, чтобы осознать величие изобретения.

Минц безропотно подошел к зеркалу.

Корнелий увидел Минца. Но вокруг его головы сияли яркие лучи, отчего в комнате Зазеркалья было куда светлее, чем в комнате Удалова.

– А это что? – спросил Удалов.

– Думаю, что отблеск моей гениальности, – сказал профессор и начал в зеркале надуваться, превращаясь в гигантский воздушный шар, который покачивался, намереваясь оторваться от земли.

– Высокого мнения о себе? – спросил Удалов, догадавшийся о причине метаморфозы.

– В сущности, я ничего особенного не изобрел, – быстро ответил профессор, и тут же его изображение в зеркале приняло первоначальный вид. Даже нимб вокруг головы потускнел.

– Спасибо, Лев Христофорович, – сказал тогда Удалов. – Я думаю, что человечество отныне начнет новую жизнь. У вас будет еще мазь?

– Я хочу сделать её побольше. Чем больше истинных зеркал, тем выше моральный облик жителей города.

И с этими словами профессор помазал зеркало в туалете, трюмо в спальне и ещё зеркало в чулане.

Когда он возвратился в комнату, друзья принялись обсуждать возможности великого изобретения.

– Надо в общественных местах намазать, – подумал вслух Удалов.

– В общественных местах у нас зеркал нету, – усомнился Минц. – Трудно отыскать такое, чтобы все в него смотрели.

– А что, если установить? – спросил Минц. – Ты пришел куда-нибудь, допустим, на собрание пенсионеров, посмотрись сначала в зеркало. Если увидел в нем что-то непотребное, поворачивай и иди домой, не порти людям настроение. Пусть везде будут зеркала!

– Пусть везде будут зеркала! – поддержал друга Удалов.

И тут из ванной донесся дикий крик.

Кинувшись туда, мужчины столкнулись в дверях с Ксенией Удаловой. Она была бледна как мел, руки её тряслись, а сама она старалась показать через плечо на зеркало, висевшее в ванной.

– Там… – бормотала несчастная женщина. – Там чудовище…

Удалов все понял.

– О чем думала, когда в зеркало смотрела?

– Я… да я ни о чем не думаю, когда в зеркало смотрюсь! – Ксения нервным движением поправила упавшую прядь волос.

– А сейчас думала?..

– Ну, только об этой.

– О ком?

– О Ванде, вот о ком! Вчера к ним аргентинскую индюшатину привезли, дешевую, под соусом. Она мне оставила? Нет, ты мне скажи, она мне что оставила?

– Все ясно, – сказал Удалов. – Работает наше изобретение.

И он рассказал пораженной Ксении о волшебной мази.

Ксения встретила известие с искренним восторгом. Правда, восторг был эгоистического свойства. Суть его сводилась к фразе: «Вот теперь я их всех выведу на чистую воду!»

⠀⠀

Николай Белосельский принял известие об изобретении практически. То есть радость, охватившую город ввиду того, что теперь человек знает о себе правду, использовал в интересах администрации. Во-первых, приказал милиции установить зеркала на автобусной станции, о ресторане «Гусь» и у входа в парк культуры. Возле зеркал поставить милиционеров с записными книжками, которые должны фиксировать особо неприятные отражения. Милиционеры, конечно же, поставили еще одно зеркало у себя в отделении, а Белосельский – на столе в приемной, так что в ближайшие два дня открылось множество преступлений, дурных замыслов и планов.

На третий день обычный поток посетителей к Белосельскому иссяк. Оказалось, что людям не так уж и приятно оглядываться на зеркало, которое строит тебе рожи.

Кризис наступил, когда к Белосельскому пришла Маша Дюшина, человек тихий, невзрачный и безвредный. Она просила помочь с пособием как матери-одиночке, а Белосельский, прежде чем начать беседу, нажал на кнопку, связался с секретаршей, и та сказала условным шифром:

– Катастрофа!

Что означало крайнюю степень озверелости на лице Маши Дюшиной.

Так что, руководствуясь объективным средством заглядывания в душу, Белосельский сразу внутренне сжался и готовился отказать женщине. На все его вопросы Маша отвечала робко, ласково и беззлобно. Но Белосельский понимал, что имеет дело с крайне хитрой и замкнутой стервой. Отказав, он проводил плачущую Дюшину до дверей и из открытой двери поглядел, что же отразится в зеркале.

В зеркале отразилось сушество махонькое, бабочка с обломанными крыльями, которая беспомощно ползла по лужайке…

– Стойте! – вскричал Белосельский, поняв, что трагически ошибся.

И в этот момент картинка в зеркале изменилась. Все его заняло страшное лицо женшины-убийцы.