Текст книги ""Военные приключения-2". Компиляция. Книги 1-18 (СИ)"
Автор книги: Аркадий Вайнер
Соавторы: Аркадий Адамов,Владимир Востоков,Вадим Кожевников,Александр Лукин,Алексей Азаров,Эдуард Володарский,Егор Иванов,Иван Головченко,Владимир Волосков,Валерий Барабашов
сообщить о нарушении
Текущая страница: 9 (всего у книги 357 страниц)
– Понял, – улыбнулся Володя и решил все же проверить рассказ отца. – К утру буду. Как штык. Не ты, не на крестины еду...
– А ты откуда про них знаешь? – опешил Назар.
– Земля слухом полнится...
– Ерундистика получается... – Назар озадаченно запустил пятерню в встрепанный чуб. – Уже сплетни пошли!
– Вроде этого...
– Хм... Вот старая ведьма! Подстроила нам штуку!..
– Какая ведьма?
– Да Федорова теща. Я к ним, как к путным, на крестины, а они – на тебе! – попа приволокли... Радуйся, крестный!
– Что, и в самом деле крестным был? – Володя рассмеялся.
– Еще чего! Я думал по-новому отпразднуем, по-современному, а тут... Удрали мы с Федором на кухню, пока там вся эта хирургия происходила. Вот ведь чертова баба, что придумала!
– Взяли бы да выгнали попа.
– Неудобно как-то. Я гость, да и хозяйки ко мне со всем уважением... Моим именем парнишку назвать надумали. А Федора жена упросила. Заревела. Не стали скандал подымать. Плюнули...
– Выходит, ты теперь по всем правилам крестный! – хмыкнул Володя.
– Ну да! Скажешь... – Назар сконфузился. – Ты уж того, Володька... Не болтай в конторе. Хоть и не было ничего, но все равно... Комсомолец все же....
– Ладно, – великодушно пообещал Володя. Убедившись в непричастности приятеля к трагическим событиям, он был готов расцеловать его.
Изба Ефросиньи Козыревой стояла на выезде, у самой дороги, идущей от села к станции. Сразу за огородами начинался пологий спуск к Студянке.
Володя с Клюевым подъехали к усадьбе Ефросиньи со стороны реки. Привязали лошадей к пряслу огорода, огляделись. Света в окнах не было. Прошли на улицу, подошли к воротам. В передних комнатах тоже темно. Только в кухонном окне, выходящем во двор, тускло светилась керосиновая лампа.
– Давай! – тихо скомандовал Клюев.
Володя напрягся. Сунул руку в карман, сдвинул предохранитель пистолета. Взялся за кольцо калитки: она подалась. Открыл, заглянул во двор. Темно, пусто. В красноватом квадрате окна ни одной тени. Володя оглянулся на Клюева.
– Давай, – нетерпеливо прошептал лейтенант, – как говорили...
Володя громко хлопнул калиткой, прошел к крыльцу. Поднялся. Гулко постучал. Стал напряженно ждать. В доме ни звука. Попробовал коленом входную дверь. Не подалась. Опять постучал. Нетерпеливо, требовательно. Где-то в глубине дома послышалось движение. Володя заглянул в окно. С крыльца кухня просматривалась хорошо. На столе керосиновая лампа – семилинейка с подвернутым фитилем. В ее тусклом свете видны ведра, большая русская печь, чугунки и кринки на шестке. На кухню кто-то зашел. Большой, взлохмаченный. Длинная костлявая рука потянулась к лампе, подкрутила фитиль. Окно сразу засветилось желтым ярким светом. Володя невольно качнулся к перильцам крыльца.
Среди кухни стояла Булгаков. Босой, встрепанный, в выпущенной поверх шаровар гимнастерке. Он, видимо, только что слез с печки. Володя постучал еще раз. Булгаков лениво почесался своей клешней и пошел с кухни.
– Кто? – сонно спросил Булгаков, выходя в сени.
– Ефросинья дома?
– Откудова... Не пришедши она еще. – Булгаков безбоязненно открыл дверь и заспешил в избу.
Володя зашел вслед за ним. Клюев остался в сенях.
– Рано. Не пришедши она еще, – зевая, повторил Булгаков. – Ждать будешь или как?
– Подожду,
Булгаков еще раз почесался:
– На кухню иди. Там лампа, – и снова полез на печь.
Володя выхватил пистолет.
– Руки вверх!
Булгаков оцепенел. Замер около печи на подогнувшихся ногах. Из сеней быстро вбежал Клюев.
– Руки вверх! – повторил Володя.
Булгаков не пошевелился. Его будто хватил паралич. Клюев резко рванул коновозчика за плечо. Повернул лицом к себе. Булгаков чуть не упал. Его небольшие глаза округлились: они были полны животного ужаса и смотрели в одну точку – на черное дульце Володиного пистолета. Длинное, морщинистое лицо было бледно, отвисшая толстая губа вздрагивала. Клюев ловко ощупал его со всех сторон.
– Где оружие?
Булгаков продолжал молчать. Страх начисто лишил его способности соображать. Он безотрывно смотрел на пистолет. Володя сунул ТТ в карман.
– Оружие есть?
Молчание.
– Где оружие? – свирепо рявкнул Клюев.
Этот выкрик вывел Булгакова из оцепенения. Ноги его окончательно ослабли, он упал на колени и вдруг тоненько всхлипнул:
– Откудова... Нету у меня никакова оружия... Не виноватый я... Богом, матерью клянуся! Не виноватый я! Это они все... Они! Душегубы! – Вздрагивая и плача, он пополз к Клюеву. – Ноги вам расцелую... Не губите! Не виноватый я!
– Встать! – властно скомандовал Володя,
Булгаков подчинился.
Володя заглянул на печь, скинул сушившиеся валенки и портянки коновозчика.
– Одевайся!
Володя вышел последним. Он затушил лампу, запер избу на висячий хозяйский замок, который нащупал на дверной ручке.
– Куда ключ кладете? – спросил он Булгакова.
Тот трясущейся рукой засунул ключ за наличник кухонного окна. Володя тут же, на всякий случай, проверил – не провалился ли он куда-нибудь в щель. Булгаков перестал всхлипывать и стучать зубами, только длинные ноги все еще подламывались в коленях.
– Ложись, и чтобы ни звука! – приказал Клюев, когда они подошли к подводе.
Булгаков лег в сани. Его накрыли большим овчинным одеялом и закидали сеном.
– Предупреждаю. Ни звука! – повторил Клюев, берясь за вожжи.
– Слушаюсь, товарищ начальник, – срывающимся шепотом пообещал Булгаков – из сена торчала только его голова.
Володе стало смешно. Он надвинул шапку на вспотевший лоб коновозчика.
– Чуть что, пеняй на себя! – Володя похлопал себя по карману.
– Слушаюсь, товарищ начальник! – повторил Булгаков, и Володя почувствовал, как он панически вздрогнул под сеном.
Лошади с места пошли резвой рысью. Всю дорогу до станции Булгаков молчал. Не проронил он ни слова, когда проезжали по безлюдным улицам станционного поселка. И только на выезде вдруг завозился, сделал попытку сесть.
– Вон там... Того иуду брать надо... – хрипло зашептал он, кивая вправо. – Куницу. Да Мокшина. Это они...
– Молчать! – приказал Клюев.
– Так ведь гады они, товарищ начальник, – плачуще прошептал Булгаков. – Доподлинные гады... – Он заскрипел зубами от бессильной злобы. – Это они Николашина-то...
Клюев зажал ему рот полой полушубка.
Володя посмотрел направо. В конце улицы, возле шпалорезки, темнел высокий большой дом. Было странно сознавать, что в этом обыкновенном, знакомом с детства крестьянском доме притаился враг.
Проехали мимо шпалорезки, так по застарелой привычке зареченцы именовали бывшую мастерскую райпромкомбината, разросшуюся за месяцы войны в большой деревообрабатывающий завод. За длинным деревянным забором в ярком свете электрических огней визжали дисковые пилы, шумно всхлипывали пилорамы, разносился гулкий стук перекантовываемого леса.
За заводом свернули к переезду, на дорогу, ведущую в Медведёвку. Володя стал устраиваться поудобней, сунул ноги, обутые в мокшинские фетровые бурки, под овчинное одеяло. Подвязал болтающиеся шнурки шапки-ушанки. Семнадцать километров – путь не близкий. Но Клюев вдруг завернул лошадей с тракта на узкую проселочную дорогу. Володя удивился. Он собрался сказать, что едут не туда, как подвода неожиданно остановилась. Впереди на дороге чернел большой грузовик с крытым кузовом-фургоном. От грузовика подошел человек.
– Как? – коротко спросил он Клюева.
– Порядок. Бери лошадей – и на станцию. Глаз с вокзала не спускай. Мокшин что-то задумал.
– Ясно, – хмуро сказал человек, и Володя окончательно убедился, что никогда не слышал его голоса.
– Вставай! – скомандовал Булгакову Клюев.
Тот послушно вылез из-под сена, поддерживая обеими руками сползшую на ухо шапку. Клюев сказал Володе:
– Веди его в машину.
Шофер распахнул заднюю дверку кузова, и Булгаков трусливо полез в фургон. Володя последовал за ним.
– Смотри, Званцев, в оба! – еще раз предупредил Клюев. – А Садовников пусть остается на месте. Мы скоро приедем.
– Ясно, – сказал Званцев.
Званцев, Садовников... Этих фамилий Володя никогда не слышал. У капитана оказалось в Заречье и на станции гораздо больше людей, чем можно было предполагать. Клюев прыгнул в кузов. Шофер прикрыл за ним дверцу. Машина тронулась. Ощущение движения, видимо, снова вселило в Булгакова страх.
– Куда это меня? – хрипло спросил он.
– Куда надо, – сухо сказал Володя.
– Господи... – тоскливо пробормотал Булгаков. – За что такая кара?
– За дело... – буркнул Клюев.
– Да не виноватый я, – срывающимся голосом запричитал Булгаков. – Мокшин с Куницей – они душегубы! Они, проклятые!
– А керн кто уничтожил? Куда вы его дели?
– В прорубь сбросили... – Булгаков заплакал, часто, тяжко вздыхая в темноте. – Не сам ведь я. Наганом, ирод, угрожал... Властям грозился выдать. Вот мы с Куницей и сделали...
– Что это за счеты у тебя с властями?
– Э-э, да что говорить, товарищ начальник, – обреченно всхлипнул Булгаков. – Труса сыграл. Взяли меня в армию, еще винтовку не научился толком держать, а тут уже и немцы... На осьмой день мы, необученные, попали под танковую атаку... Не сдержался я. Сбежал... Страшно стало. Сто раз потом тот день и час проклял... Руку себе сдуру прострелил... Наши-то немцев отбили. Право слово отбили! Такие же салаги, как я... Меня в санбат. А после операции – прямехонько в трибунал. Может, и не решили бы, да бомбежка была – я и утек опять... С Куницей этим встретился...
– Кто он такой?
– Все расскажу, товарищ начальник. Все... – торопливо заговорил Булгаков, проглатывая, комкая слова. – Ничего не утаю! И не Куница вовсе он. Чужие документы с убитого у него. Он мне сам по пьянке говорил. Кулак он, белогвардеец, вредителем был, да перед войной попался. Арестовали его в Минске... А тут война... Немцы в Минск пришли. Он и продался. Меня-то он в поезде подцепил. С какой-то дамочкой ехал. Эвакуировались вроде бы из Ленинграда...
– А ты куда ехал?
– Сам не знал, – тяжело вздохнул Булгаков. – Куда глаза глядят. В армию назад нельзя было. Рука... Сами понимаете. Родные места под немцем. Вот он и ущучил меня. Дамочка мне руку в дороге долечила. Красивая такая, беленькая. А в душе-то, видать, тоже гадюка хорошая. Привезли в Сосногорск, где-то документы раздобыли, а потом в подручные к этому ироду определили...
– Какому ироду?
– Да к Мокшину, чтоб его громом пришибло... Все сбежать хотел или повиниться... Все думал: скоплю деньжонок на дорогу да рвану куда-нибудь от них подальше... Будь что будет! А то и заявлю. Да душонка слабая...
– Кто еще сотрудничает с Мокшиным? – спросил Клюев.
– А никого больше. Я да Куница. – Булгаков всхлипнул. – Знаю, сволочь я... Так ведь дети у меня, жена, тятя еще живой... Небось думают, что воюет Иван, а я... Немцев с наших мест сгонят – узнают все. Позор ведь. Детишкам-то позор какой! Клейменые будут. На всю жизнь...
– Что опять задумал Мокшин? – после недолгого молчания, уже мягче спросил Клюев.
– Не знаю. Богом клянуся – не знаю! – с надеждой воскликнул Булгаков. – Велел только к пяти утра за ним заехать. Вот и все. В партии говорили, что боксит ждут: может, из-за этого...
– К пяти утра, говоришь?
– К пяти, к пяти! – заторопился Булгаков. – Честное мое слово, к пяти! Все расскажу! Я все знаю, товарищ начальник. Куница мне все рассказывал. Он, гад, тайком от Мокшина самогонку гонит да торгует. Жадюга! А пьяный хвастаться любит. Он мне все рассказывал. Ей-богу! – В голосе Булгакова звучало такое искреннее отчаяние, что не верить ему было невозможно. – И как Николашина они убили, знаю. Мокшин его к Кунице заманил. Куница Николашина прямо в сенях – топором! – Булгаков передернулся. – Ей-крест! Сам он рассказывал... Вдвоем они его. Топором да лопатой. Мокшин в деревню быстрехонько вернулся и приказал мне тайком к Кунице ехать. Заставил напоить конюха пьяным да взять колхозную лошадь. Вроде бы за самогонкой. Я чуял, что не чистое дело, а откуда мог знать... Куница меня всю дорогу до оврага под наганом держал. Свалили в снег беднягу Трофима Степаныча. Голехонького... Вспомню, сердце кровью обливается. Я покажу где. Я все знаю. Честное слово, товарищ начальник! – Булгаков со всхлипываниями застучал клешней по впалой груди. – Трус я, но не фашист. Сделайте вы мне снисхождение!
– Это уж как вести себя будешь! – сурово сказал Клюев.
– Да я... Да я их собственными руками, гадов!
Володе было и противно, и жаль несчастного коновозчика. Клюев, очевидно, чувствовал то же самое. Он долго молчал, а потом не выдержал:
– Перестань хныкать! Не маленький. Хочешь дела свои поправить – будь честным.
– Да я... – Булгаков поперхнулся от избытка благодарности.
14. КРУГ СМЫКАЕТСЯ
В пятницу Новгородский несколько раз ходил в шифровальное бюро и каждый раз бесполезно. Дешифровщики не могли подобрать ключ к сообщению Мокшина. Капитан и волновался, и сердился. К этому времени Клюев сообщил, что Огнищев в вещах Мокшина ничего существенного не обнаружил, но установил, что письмо тот отправил с коновозчиком на станцию.
Потом позвонил Сажин. Он рассказал, что следователь Задорина, вопреки его запрету, несколько раз побывала на станции Хребет и нашла свидетелей, которые видели человека в зеленом плаще, с чемоданом и рюкзаком. Он под вечер входил в дом Куницы. Этого человека привел туда какой-то геолог – он был одет в черный полушубок, какие носят только инженерно-технические работники геологической партии. Впоследствии человека в зеленом плаще никто не встречал, а геолога видели уходящим со станции в сторону Заречья. Сажин сказал также, что Задорина обнаружила в навозе около конного двора пучки сена, на которых настыли сгустки крови. Анализы показали, что кровь человеческая. Показания колхозного конюха Сидора Хомякова, данные Задориной, подтверждают, что Булгаков действительно брал лошадь второго декабря вечером.
– Понимаете, – расстроенно гудел голос Сажина в телефонной трубке, – Задорина утверждает, что состав преступления установлен, требует немедленного ареста Булгакова и Куницы.
– Пусть подождет немного. Денек-другой, – сказал Новгородский. – В ближайшее время все решится.
– И еще. Задорина требует ареста Мокшина, – добавил Сажин. – Она точно установила время его отъезда с участка и время появления в селе. Он отсутствовал где-то, помимо дороги, около двух часов и был одет точно так же, как геолог, который привел Николашина к Кунице. Задорина свозила одного из свидетелей в Заречье, и тот сразу узнал в Мокшине того самого геолога. Вот таковы дела. Задорина собрала убедительные доказательства причастности этих трех лиц к убийству Николашина. Мне трудно спорить с ней. Ведь против фактов не попрешь. Трудное положение.
– Да, трудное, – согласился Новгородский.
– Задорина возмущена моей бездеятельностью и прямо заявила, что я умышленно торможу ход следствия, – невесело говорил Сажин. – Главное – крыть нечем. Ведь она права.
– Да, она права, – опять согласился Новгородский. – Но надо как-то убедить ее подождать с арестом. Максимум на недельку.
– Трудно, – признался Сажин.
– Понимаю. Но надо как-то убедить ее.
– Попытаюсь, – без всякого энтузиазма пообещал Сажин. – Могу приказать в конце концов, но... Удивляюсь, как она до сих пор не написала на меня жалобу областному начальству.
– Не сомневайтесь. Напишет! – расхохотался Новгородский.
– Не сомневаюсь, – убежденно сказал Сажин.
Разговор с Сажиным встревожил Новгородского. Энергичная девушка могла вспугнуть преступников, насторожить их. Капитан уже жалел, что не оказал ей такого же доверия, как Сажину, Огнищеву и Стародубцеву. Факты, собранные Задориной, безусловно, были ценны для будущего судебного разбирательства, но сама ее деятельность могла сорвать весь начальный этап операции.
«Надо поговорить с ней, – решил Новгородский. – Хотя бы частично ввести в курс дела. Это человек наш. Завтра буду в Медведёвке, обязательно поговорю».
Решение капитана оказалось запоздалым. Говорить с Задориной было бесполезно. В субботу утром богатырь-дешифровщик положил перед Новгородским расшифрованный текст сообщения Мокшина. Пока капитан читал его, молодой человек протяжно зевал и тер кулачищами глаза.
– Ну что, не опоздали мы? – спросил он, когда Новгородский откинулся на спинку стула.
– Не знаю, – угрюмо откликнулся капитан, быстро прикидывая в уме план своих действий. – Не знаю. Все может быть.
Молодой человек сочувственно посмотрел на расстроенного капитана и вышел. Только тогда Новгородский сообразил, что даже не поблагодарил дешифровщиков за напряженную работу.
– Ах ты черт, нехорошо получилось, – с досадой сказал он сам себе и снова взял листок в руки.
Текст гласил:
«Следователь-чекист, очевидно, считает Вознякова непричастным. Оба следователя продолжают работу. Один из них ведет следствие на станции Хребет. По ходу расследования и привлеченным свидетелям предполагаю, что я, К. и Б. на подозрении. При подтверждении этого предположения буду вынужден срочно покинуть Заречье. К. и Б. придется убрать. Приготовьте дополнительные документы, явки. В случае провала встречайте в воскресенье. Время, место обычные.
07.01.42 79-й».
Новгородский позвонил полковнику и попросил принять его. Костенко велел явиться через полчаса.
Все эти полчаса Новгородский напряженно обдумывал план предстоящих действий и сердился на себя за допущенную оплошность. Даже сообщение экспертов о том, что документы Булгакова сфабрикованы, а на трудовой книжке Куницы переклеена фотокарточка, не улучшили капитану настроения. В конце концов, это теперь не имело существенного значения. Обдумав все в деталях, Новгородский дал предупредительную телеграмму Званцеву и Садовникову на станцию Хребет, сам отправился на прием к полковнику.
Выслушав капитана, Костенко нахмурился. Закурил.
– Так-с... Значит, проинструктировать Задорину вы опоздали.
– Просчитался. – Новгородский виновато развел руками. – Кто мог знать, что ее инициатива перехлестнет за границы инструкций непосредственного начальника!
– Вы должны были знать! У вас, кажется, уже есть опыт по этой части?
– Да. Есть. Этот-то опыт и подвел... Прошлый раз вы были правы насчет Задориной, – признался капитан. – Тут я слишком перестраховался...
– Вот именно! – Лицо полковника подобрело. – Выходит, образ пуганой вороны не столь чужд вам, как казалось когда-то... В конце концов, не доверив Задориной, вы просчитались, не только потеряв грамотного и инициативного работника, но и напортили самому себе. Надо больше доверять нашим людям.
Полковник не сердился. Поэтому, вспомнив о майоре Савицком, капитан позволил себе чуть улыбнуться. Костенко это заметил.
– Вам смешно?
– Что вы, товарищ полковник.
– Мне показалось?
– Показалось.
– А мне подумалось, что вы вспомнили о Савицком.
Новгородский не выдержал и широко улыбнулся.
– Ох и хитрец же вы, Новгородский! – Костенко привычно пустил под абажур настольной лампы синюю струю дыма и более доброжелательно сказал: – Выкладывайте свой план действий.
– Мокшина и компанию надо брать сегодня же, – сказал Новгородский. – Тянуть дальше некуда. Мокшин в любой момент может получить подтверждение своим подозрениям. Если уже не получил.
– Надо брать, – согласился полковник.
– Но прежде нужно точно знать состав группы Мокшина. Нет ли там четвертого или пятого лица, оставшихся вне поля нашего зрения.
– Резонно. Как вы думаете это сделать?
– Арестовать сначала одного Булгакова. Он живет на окраине. Иногда выпивает. Его отсутствие вечером не вызовет подозрений. Через него, думаю, мы выясним состав группы.
– А если он не в курсе дела?
– Тогда будем брать Куницу. А уж после Мокшина.
– Не возражаю.
– Теперь об Осинцеве... – Новгородский огорченно развел руками. – Тянуть нам действительно нельзя. Зареченское гнездо надо ликвидировать, а я, по чести говоря, не придумаю, как с ним быть.
– Вы полагаете, что придумаю я? – Полковник нахмурился, бросил карандаш на стол. – Я тоже не придумаю. Что вы о нем знаете? Ничего. Только непроверенное сообщение. Этого мало.
– Да, мало. Но мы не можем сбрасывать со счета возможность его причастности к преступлению. Если брать Мокшина, то надо изолировать и Осинцева. Вдруг он в самом деле...
– Н-да... – Полковник задумался.
– Может быть, все же взять его? – неуверенно сказал Новгородский.
– Не знаю. Не знаю, капитан! – Костенко с ожесточением потер блестящую, свежевыбритую голову. – Только в самом крайнем случае. Я думаю, что надо действовать согласно обстоятельствам. Допрос Булгакова и Куницы позволит принять на месте более правильное решение. К тому же Огнищев, возможно, уже имеет об Осинцеве более точные сведения. В общем, давайте будем надеяться на эти сведения.
– Придется, – невесело согласился Новгородский.
– Вот так... – Полковник вздохнул и сочувственно оглядел капитана усталыми глазами. – Решения вам придется принимать нелегкие, но я на вас надеюсь. Не перегнете?
– Постараюсь не перегнуть.
– Вот так и решим с Осинцевым, – еще раз вздохнул полковник. – На месте.
– И еще одна деталь. – Новгородский выложил на стол полковника фотографию Анны Мигунец, переданную Савицкой, и письмо Мокшина, вложенное в точный дубликат испорченного конверта. – Я уезжаю. Задерживаться нельзя. Поэтому прошу дать распоряжение об отправке сего послания. Лебедевы получат его, и кто-то пойдет на встречу. Надо бы установить это место.
– Хорошо, распоряжусь. И вот что... – Костенко встал, вышел из-за стола. – Я не даю строгих инструкций. Вам на месте будет виден план действий. Но главное условие операции – создать для населения видимость, что все трое преступников погибли. Идите на любую демонстрацию, распространите любые слухи. Очень важно, чтобы молва все это донесла до управления, а следовательно, и до Лебедева. Именно – молва. Рассказы очевидцев. Официальные сведения будут тому добавлением.
– Я все время помню об этом, – сказал Новгородский. – Мы на месте продумаем такое мероприятие в деталях.
– Ну, тогда в путь! – Полковник крепко пожал Новгородскому руку. – Как говорится: ни пуха ни пера!
Оставшись один, Костенко откинулся на спинку стула, потянулся. Недавнее дурное расположение духа после беседы с Новгородским исчезло. Терентий Иванович давно заметил, что после встреч с капитаном настроение у него, как правило, круто улучшается. И знал почему.
Новгородский очень напоминал сына. Внешнего сходства не было, сын Терентия Ивановича был долговяз, нескладен, некрасив, с горбатым носом, наследственной жиденькой шевелюрой, едва прикрывавшей темя, с серыми со свинцовым отливом материнскими глазами... Разумеется, Сергей Костенко не шел ни в какое сравнение с ладным красавчиком Новгородским. И все же что-то схожее было. Терентий Иванович в силу профессии человек наблюдательный, много раз пробовал найти это сходство, но, как ни приглядывался к капитану, как ни анализировал его поступки, все безрезультатно. И тем не менее всякий раз, побеседовав с Новгородским, выслушав его толковые суждения, поглядев на его уверенную манеру держаться (уж чего-чего, а уверенности капитану не занимать), полковник успокаивался, заряжался верой, что и его сын, военный разведчик лейтенант Костенко, будет жив и невредим, как этот счастливо выбирающийся из любых опасных передряг, внешне не похожий на сына капитан. Конечно, немецкий тыл – не Сосногорская область, но все же... Видя перед собой Новгородского живым и невредимым, обмякало отцовское сердце Терентия Ивановича.
Овдовел Терентий Иванович давно. В 1933 году его жена погибла при железнодорожной катастрофе. Сам Костенко в ту пору служил в Средней Азии, боролся с басмачами. Естественно, что заниматься воспитанием сына и дочери было ему очень трудно. Пришлось отправить детей в Москву, к старшей сестре, у которой и воспитывались до выхода в самостоятельную жизнь.
Так складывалась служба Терентия Ивановича, что всегда между ним и семьей непреодолимой стеной стояли неотложные дела, длительные командировки. Из Средней Азии военная судьба забросила пограничника Костенко в Закавказье, оттуда на Дальний Восток, потом в Монголию... И так из года в год. В Москве бывал по делам или в отпуске.
Сейчас, оглядывая прошлое с высоты своей пятидесятилетней жизни, Терентий Иванович ясно видел, как мало дал детям. Где-то на Севере и Юге, на Востоке и Западе бескрайней Советской России, в малых и больших ее городах, на погранзаставах и в дымных служебных кабинетах остались незримые крупицы его нерозданного отцовского чувства.
Конечно, это сыграло не последнюю роль в том, что его отношения с дочерью сложились не так, как надо. Была девочка как девочка, спокойная, ласковая, не избалованная. Окончила консерваторию, вышла замуж за агронома, уехала в один из небольших сибирских городков...
Уехала – и как отрезала себя от отца с братом. Навестил как-то Терентий Иванович дочь с зятем и... и почувствовал себя чужим. Горьким было то открытие. Особенно горьким оттого, что не мог он понять, как это произошло. Нет, дочь с зятем не стали мещанами, хотя и жили своим домом, завели корову и кур (в сельской местности как без этого?), не был узким круг их интересов. Она преподавала в детской музыкальной школе, он руководил большим семеноводческим хозяйством – и все равно Терентий Иванович не мог найти ту общую точку соприкосновения, которая роднит, делает действительно близкими людей. Были молодожены внимательны к гостю, поговорить с ними было интересно, и все-таки Терентий Иванович остро чувствовал, что находится вне орбиты сокровенных помыслов и интересов дочери и зятя. Тяжко и больно ему стало. Погостив несколько дней, он затосковал, почувствовал себя лишним...
Даже появление внуков не сблизило их с дочерью. Наоборот, с каждым годом дочь все дальше и дальше уходила от него в мир своих и понятных, и в то же время посторонних для него, Терентия Ивановича, забот и интересов. Знал он, случись с ним что-либо под старость, дочь не откажется от него, всегда предоставит приют. Но знал и другое – из чувства долга предоставит, не из дочернего чувства. Ибо не было его. Вот это-то и есть самое тяжкое. И попробуй разберись, найди, кто в этом виноват. За нагромождением прожитых лет трудно разглядеть свои, а особенно чужие ошибки...
А вот с сыном у Терентия Ивановича сложились другие отношения.
Рос мальчишка как мальчишка, жил рядом с сестрой, получал одинаковое воспитание, а стал совсем иным человеком. И ведь ничем не отличал его Терентий Иванович от дочери... Не читал моралей, не поучал (в редкие приезды не до того было), сколько помнит, почти никогда не разговаривали они с сыном на высокие темы, а вот поди же... Какой-то непостижимой детской мудростью парнишка понял и принял для себя тайные надежды, идеалы и жизненные принципы отца. Не может вспомнить Терентий Иванович, чтобы когда-то серьезно рассказывал сыну о сущности фашизма, о неизбежности вооруженного столкновения с ним в будущем, а молчун Сережка вдруг начал напирать на немецкий язык и достиг таких успехов, что, будучи в девятом классе, уже знал предмет не хуже своей школьной учительницы, урожденной немки. Никогда не говорил Терентий Иванович в семье о своих служебных делах, не произносил речей о пользе бдительности, не рассказывал о том, как важна для безопасности первого в мире социалистического государства рискованная работа разведчика, а сын избрал именно этот путь.
Помнится, получив от сестры письмо с неясными намеками, Терентий Иванович встревожился, спешно прилетел в Москву.
«Сережка сошел с ума! Поступает в какую-то сверхсекретную военную школу... Мне ничего не говорит!» – испуганно сообщила сестра.
Терентий Иванович сразу понял, что это за школа. А поняв, и возгордился, и заволновался. Решил впервые строго и серьезно поговорить с сыном.
Разговора не получилось.
– Ты понимаешь, какой ответственный шаг делаешь? Понимаешь, на что идешь? – спросил он сына.
Сергей не отвел взгляда. Лишь мелькнуло легкое удивление в серых глазах.
– Ты что же, против, чтобы я пошел твоим путем? – в свою очередь спросил он.
Этим было сказано все.
В конце июля они виделись в последний раз. Сергей сказал, что приехал повидаться перед отъездом в длительную командировку. Терентию Ивановичу не надо было объяснять, что это за командировка. Они провели вечер за бутылкой коньяку и простились как мужчины, как товарищи по оружию.
Сын ушел на войну. И, лишь проводив его, оставшись один-одинешенек на пустынном перроне ночного вокзала, вдруг впервые остро ощутил Терентий Иванович, что старость не за горами, что фактически он теперь одинок. Обострившееся чувство личного одиночества не исчезло. Оно прочно поселилось в полковнике, и стоило ему отвлечься от дел, как это чувство обдавало душу своим холодным дыханием. Особенно тогда, когда он думал о сыне, тревожился о нем...
Поэтому Костенко не любил бывать дома, предпочитал ночевать в своем кабинете (за что обиженные сотрудники – уж Терентий-то Иванович знает – иногда зовут его работягой), спасался служебными заботами от щемящей отцовской тревоги и бобыльего одиночества.
Сейчас, отпустив Новгородского, Костенко вновь укрепился в вере, что в конце концов все будет хорошо, что его Сережка вернется из опасной командировки живым и невредимым.
«Черт возьми, чем все же они похожи? – в который раз спросил он себя. И вдруг родилась простая мысль: – Интересно, каково было бы Сергею, если б дать ему такую же взбучку?»
Костенко даже вскочил со стула.
Конечно же! Хотя он, Терентий Иванович, ни разу не видел, как ведет себя сын, когда начальство делает ему разнос, но догадаться не трудно. Его Сережка тоже не стал бы вилять, не стал сваливать вину на других, не стал искать объективные и субъективные причины в свое оправдание. В самом деле, именно этим похожи нескладный лейтенант Сергей Костенко и сметливый красавец Новгородский. Своей внутренней честностью и верностью долгу похожи эти по-разному близкие ему, полковнику Костенко, люди. Разумеется, получив подобный нагоняй, его Сережка расстроился бы точно так же, как только что искренне расстроился Новгородский.
Терентий Иванович несколько раз прошелся по кабинету, очень довольный своей догадливостью.
«Все будет хорошо, все будет как надо. Не волнуйся, Терентий! – весело сказал он себе. – Такие парни не пропадут. Такие парни горы своротят!»
Новгородский приехал в Медведёвку в конце дня. Короткий зимний день угасал, и в мутных сумерках мрачнели, темнели устлавшие небо низкие облака.
Клюев удивился столь раннему приезду своего начальника. Капитан имел привычку приезжать на объект позже. Увидев вместо «эмки» крытый грузовик-фургон, в котором обычно перевозили арестованных, лейтенант все понял и воспринял приказ о немедленном аресте Булгакова без всякого удивления. Обсудив с капитаном план действий, Клюев тотчас выехал в Заречье.
