Текст книги ""Военные приключения-2". Компиляция. Книги 1-18 (СИ)"
Автор книги: Аркадий Вайнер
Соавторы: Аркадий Адамов,Владимир Востоков,Вадим Кожевников,Александр Лукин,Алексей Азаров,Эдуард Володарский,Егор Иванов,Иван Головченко,Владимир Волосков,Валерий Барабашов
сообщить о нарушении
Текущая страница: 185 (всего у книги 357 страниц)
На лекциях в Берлинском университете Милдрет читала своим студентам на английском языке не только Гете, но и Рильке, и запрещенного Гейне. Ее смелость импонировала большинству ее слушателей.
Яхту вел Харро. Его мускулистая рука крепко сжимала румпель руля. Белая шелковая рубашка пузырилась от ветра. Рядом с ним на раскладном стульчике примостился Арвид. Он снял очки, и его близорукие глаза щурились от солнца.
– Значит, Хейнкель тоже работает над самолетом с реактивной тягой?
– Я своими глазами видел чертеж, – подтвердил Шульце-Бойзен.
– Надо сообщить в Москву.
– Как только вернемся, скажу Гансу[37].
– Функабвер в ближайшее время получает новые, усовершенствованные пеленгаторы. Надо проявлять максимум осторожности, – заметил Харнак.
– В Берлине у меня несколько квартир, откуда можно вести передачи. И все они в разных районах. В случае опасности нас предупредит Хорст[38].
– Ты знаешь, что пал Минск? – спросил Харнак.
– Да, знаю. Фактор времени сейчас имеет решающее значение. В этом году Англия и США по производству самолетов сравнялись с Италией и Германией. Это мне сказал Беппо Шмид, а ему – Геринг. Ты был в России, Арвид, что ты можешь сказать о промышленности русских?
– Россия стала сильной промышленной державой. Но сейчас они в очень невыгодном положении.
– О чем вы тут говорите? – Из каюты выбрался Йон Зиг. У него заболела голова, и он немного полежал в каюте.
Харнак коротко передал содержание разговора.
– На железных дорогах работают тысячи иностранцев: поляки, французы, голландцы. «Арбайтен лангсам» – «Работай медленно» – таков лозунг дня, который функционеры КПГ распространяют среди иностранных рабочих, и это находит отклик, – сообщил Зиг.
– В авиационной промышленности тоже работают иностранцы. Несколько бомбардировщиков, поступивших в Италию и Румынию, вышли из строя после первых же полетов. Сам Хейнкель сказал мне, что это результат плохой работы, – заявил Шульце-Бойзен.
– Большинство немецких коммунистов в концлагерях. Нас осталось мало. Но я верю, что революционная ситуация в стране будет вызревать, – сказал Зиг. – Нам необходимо объединить все антинацистские силы в Германии[39]. Не можем ли мы найти опору среди антигитлеровских офицеров вермахта? – спросил он Шульце-Бойзена.
– Со мной уже работает один такой офицер. Но в основе своей офицерская оппозиция настроена консервативно. Это кучка заговорщиков. Не больше. Если они о чем-то и мечтают, то о дворцовом перевороте, об устранении Гитлера.
– Это не решение вопроса. Место Гитлера займет Геринг или Гиммлер. Только движение народных масс может изменить ситуацию в стране. – Зиг пригладил растрепавшиеся волосы.
– Чтобы резко увеличить производство самолетов, в авиационной промышленности должен работать не миллион рабочих, как сегодня, а три миллиона. Так считают в министерстве авиации. А это можно сделать только за счет иностранных рабочих[40], – сказал Харро.
– Это наш революционный резерв. Мы должны вести работу среди них. В первую мировую войну большевики выдвинули лозунг: «Войну империалистическую – в войну гражданскую». Но сегодня, пока вермахт одерживает победы, это, конечно, нереально. Только поражение на фронте может привести к революционной ситуации. Поражение внесет отрезвление и в умы немцев. – Зигу нельзя было отказать в логике.
– Я знаю одного офицера, – заметил Харро. – Он тоже считает, что только поражение на фронте может пробудить немцев от летаргического сна. У этого офицера есть единомышленники. Но их группа ориентируется на Англию. Сначала они примыкали к генеральской оппозиции, потом разуверились в ней.
– Кроме «Внутреннего фронта» надо писать прокламации, листовки, целевые брошюры, – предложил Харнак.
– Я тоже думал об этом, – согласился Шульце-Бойзен. – Почему бы тебе, Арвид, не написать брошюру «Как начинаются войны»? С социально-экономическим анализом, доступным широким массам. А я бы написал работу «Куда ведет Германию Гитлер?».
– А может быть, так: «Народ обеспокоен будущим Германии»?
– Годится, – согласился Харро с предложением Зига.
– Мы уже проголодались, может, повернем к берегу? – крикнула с носа Либертас.
– Слушаюсь, мой капитан! Сейчас будем поворачивать. Пригните головы! – скомандовал Шульце-Бойзен. – Как бы вас не зацепило парусом. – Харро отвязал шкот. Парус затрепыхался на ветру. Он переложил его на другую сторону – яхта резко накренилась. С носа послышался веселый смех: Либертас чуть не свалилась в воду.
Яхта пошла к берегу. Утопающие в зелени пансионаты курортного городка Кюлюнгсборн вырастали на глазах. На берегу, на рассыпчатом золотом песке, стояли изумрудно-зеленые сосны. Уже ощущался их стойкий запах.
– А что это там, справа? Какие-то антенны?
– Это пеленгационная станция дальнего слежения, – пояснил Шульце-Бойзен. – Кстати, на ней работает племянник нашего Курта Шумахера.
– А как он настроен? – поинтересовался Харнак. – Он не может быть нам полезен?
– Насколько я знаю со слов Курта, нацизм ему, как всякому интеллигенту, не нравится. Но для борьбы он еще не созрел.
– И как далеко такая станция может засечь передатчик? – спросил Зиг.
– Скандинавия, Бельгия, Голландия, Франция, Швейцария, Австрия и генерал-губернаторство.
– Большой радиус!
– Значит, станция в Бельгии тоже может быть обнаружена отсюда?
– Может. Тем более что есть еще две станции дальнего слежения, и они ближе к Бельгии – в Кранце и в Штутгарте. Три эти станции практически своими «щупальцами» могут обшарить всю Европу.
– А какова точность? – поинтересовался Зиг.
– Точность, конечно, приблизительная, – ответил Шульце-Бойзен. – Ну, скажем, город. Например, Брюссель или Париж.
– Ну, а дальше?
– А дальше работа для пеленгаторов ближнего действия.
– Скверно, – заметил Зиг.
– Ничего. На худой конец мы имеем еще ниточку в Швейцарию, – сказал Харро.
– Через Клару Шаббель?
– Да.
Глава пятаяНемецкие газеты, которые по-прежнему продавались в Швейцарии, писали о миллионах убитых и плененных русских на Восточном фронте.
В октябре германские моторизованные дивизии продвигались к Москве. Лондонское радио передало, что гитлеровцы взяли Вязьму и подошли к Можайску.
В сообщениях Совинформбюро тоже появилось можайское направление.
16 октября рации Радо, как обычно, вышли ночью в эфир. Среди множества радиосигналов ни Джим, ни Ольга не нашли позывных радиостанции Центра.
Не вышел Центр на связь и в последующие дни. Тревога подкралась к самому сердцу. Радо как мог подбадривал своих людей: «Москва не взята гитлеровцами. Москва стоит!» – и заставлял радистов по-прежнему выходить в эфир.
И вот в ноябре почти одновременно Джим и Ольга поймали знакомые позывные мощной радиостанции Центра. Его операторы деловито выстукали запросы и директивы, так, как будто ничего не произошло.
В Москву полетели донесения, главным образом полученные от Лонга:
«Новое наступление на Москву не является следствием стратегических планов, а объясняется господствующим в германской армии недовольством тем, что с 22 июня не было достигнуто ни одной из первоначально поставленных целей. Вследствие сопротивления советских войск немцы вынуждены отказаться от плана 1-Урал, плана 2-Архангельск – Астрахань, плана 3-Кавказ. Тыл вооруженных сил страдает больше всего от этих изменений планов».
В ноябре немцы еще продолжали свой натиск на московском направлении, но уже даже по немецкой печати чувствовалось, что они выдыхаются.
8 декабря Гитлер отдал приказ о переходе к обороне на всем Восточном фронте. Германская армия утратила свою наступательную силу, нуждалась в отдыхе, перегруппировке. Но отдыха не получила.
В конце ноября Красная Армия отбила Ростов, первый крупный русский город и важный стратегический узел – ворота Кавказа.
6 декабря ее части перешли в решительное контрнаступление под Москвой.
Немецкий генеральный штаб сначала не придал особого значения фланговым ударам советских армий, но сила их оказалась такова, что весь центральный фронт покатился на запад, оставляя в заснеженных полях под Москвой тысячи грузовиков, танков, орудий.
13 декабря Московское радио передало сообщение о провале немецкого наступления на Москву. Торжественный голос московского диктора возвещал, что враг бежит по всему фронту.
– Я всегда знал, что так будет, – сказал Шандор.
Радо и Лена, сидевшие у радиоприемника, обнялись.
В комнате было полутемно. Только зеленый глазок телефункена подмигивал им.
– Знаешь, о чем я сейчас подумал? – спросил Шандор. – Я вспомнил нашу первую встречу…
В двадцать первом году Радо приехал в Германию из Советской России.
В Германии Шандор Радо сразу же включается в политическую борьбу. Немецкие коммунисты встретив ли его, приехавшего из Страны Советов, тепло. Ему безгранично доверяют. Он сразу стал своим человеком в ЦК Германской компартии. Именно здесь он и познакомился с Леной.
Когда он зашел в отдел пропаганды и агитации отдела ЦК и увидел молоденькую хрупкую девушку, то принял ее за курьера.
Девушка, узнав, кто он и откуда, забросала его вопросами. Оказывается, она вовсе не курьер, а секретарь отдела пропаганды и агитации ЦК и за ее хрупкими плечами уже немалый опыт революционной борьбы. Она дважды тоже была в Советской России. Первый раз еще в восемнадцатом году, когда работала секретаршей в только что организованном в Берлине советском посольстве.
Брестские переговоры были сорваны. Правительство Германии выслало советских дипломатов. Лена уехала вместе с ними. Потом она вернулась. Ее место в Германии, в рядах Германской компартии.
Лена проводила большевистскую агитацию среди русских военнопленных, которые находились в немецких лагерях и ждали отправки на родину. Она выдавала себя за жену военнопленного Пахомова и таким образом проникала в лагерь.
Немецкие власти вначале медлили с отправкой военнопленных в Россию, но тайные осведомители полиции стали все чаще докладывать начальству, что в Германии накапливается горючий материал, что пленные под влиянием неизвестных лиц быстро большевизируются, а это грозит тем, что они сольются с революционно настроенными немецкими рабочими, и чем все это закончится, предсказать невозможно. Было принято срочное решение – немедленно выслать всех русских в Россию.
Лена тоже попала в их число как «жена военнопленного».
Пароход их прибыл в Петроград, когда начался кронштадтский мятеж. На причале стоял человек в военной шинели, перетянутой портупеей. Он обратился к сошедшим на берег с краткой речью, которая заканчивалась словами:
– Если есть среди вас большевики или те, кто сочувствует им и желает принять участие в подавлении кронштадтского контрреволюционного мятежа, тот может получить оружие.
Лена не задумываясь стала в очередь, взяла винтовку и пошла вместе с красногвардейцами по льду Финского залива на штурм кронштадтских бастионов…
Выйдя тогда из здания ЦК вечером вместе с Леной, Шандор предложил ей погулять. Они говорили и не могли наговориться. Чем больше слушал Радо, тем большее восхищение вызывала в нем Лена. Ему, политическому эмигранту, которому предстоит долгий путь борьбы, такая подруга была бы незаменимой. Он тогда не столько подумал, сколько почувствовал это.
Шандор рассказал Лене, что видел Ленина, разговаривал с ним. Радо был послан на конгресс III Интернационала, который проходил в Москве в двадцать первом году. И там он встретился с Лениным…
– Ленин сидел на ступеньках, ведущих на сцену, и что-то быстро писал. Время от времени он поднимал голову от блокнота и с любопытством поглядывал на выступающих.
Потом он взял слово. Он произнес свою речь сначала на русском, потом на немецком, английском и французском языках – ведь в зале сидело много немцев, англичан, французов…
Но, оказывается, Лена тоже видела Ленина. Больше того, в восемнадцатом году она привезла немецким коммунистам послание от вождя революции.
– Нет, мы определенно родились под одной звездой! – воскликнул удивленный Радо.
Они бродили тогда по пустынным берлинским улицам всю ночь.
Рассвет уже занимался над серыми громадами домов. Светлела вода в Шпрее и в каналах. Пошел трамвай, заработала подземка. Появились на улицах первые прохожие.
– Лена, а твои родители не будут волноваться? – забеспокоился Радо.
– Нет, они привыкли. Мне часто приходится дежурить в ЦК по ночам.
– Я провожу тебя.
Лена жила в рабочем районе, на окраине. Серые многоэтажные дома с узкими, напоминающими колодцы дворами были похожи, как близнецы. И небо в этом районе было серым от низко стлавшегося дыма заводских труб.
Возле одного из таких домов Лена остановилась. Протянула руку.
Шандор в руке ощутил ее тонкие холодные пальцы и поднес к губам, чтобы согреть их своим дыханием.
– До вечера, – сказала Лена.
– До вечера.
Когда они ехали из центра сюда, поезд подземки был почти пустым. Сейчас же и трамваи и подземка заполнены разным людом, спешившим на работу. Хотя предстоял долгий обратный путь в город, Шандору не хотелось оказаться сейчас в этой толчее. Ему надо было побыть одному. Он отправился пешком. Несмотря на бессонную ночь, голова была ясной и хорошо думалось. Он то и дело возвращался к разговорам с Леной. С радостью подумал, что сейчас он придет домой, поспит несколько часов, а вечером снова увидит Лену…
* * *
Об освобождении Ростова и о контрнаступлении Красной Армии под Москвой писали все швейцарские газеты. Вечерами Шандор и Лена слушали Москву, Лондон и другие радиостанции.
20 января 1942 года по английскому радио выступил генерал де Голль. Шандор попросил Лену застенографировать его выступление. Он собирался показать его Зальтеру и Лонгу – своим помощникам-французам, – если они почему-то не услышат выступление де Голля.
Слышимость была очень хорошей, и создавалось впечатление, что генерал де Голль говорит своим четким с картавинкой голосом прямо в их комнате:
Глава шестая«Нет ни одного честного француза, который не приветствовал бы победу России.
Германская армия, почти полностью брошенная начиная с июня 1941 года в наступление на всем протяжении этого гигантского фронта, оснащенная мощной техникой, рвущаяся в бой в погоне за новыми успехами, усиленная за счет сателлитов, связавших из честолюбия или страха свою судьбу с Германией, – эта армия отступает сейчас под ударами русских войск, подтачиваемая холодом, голодом и болезнями.
…В то время как мощь Германии и ее престиж поколеблены, солнце русской славы восходит к зениту. Весь мир убеждается в том, что этот 175-миллионный народ достоин называться великим, потому что он умеет сражаться, то есть превозмогать и наносить ответные удары, потому что он сам поднялся, взял в свои руки оружие, организовался для борьбы и потому что самые суровые испытания не поколебали его сплоченности.
Французский народ восторженно приветствует успехи и рост сил русского народа, ибо эти успехи приближают Францию к ее желанной цели – к свободе и отмщению».
Старший криминальный советник, следователь гестапо Карл Беккерт любил свой маленький кабинет на Принцальбрехтштрассе, 8. Здесь он провел лучшие часы своей жизни. Нередко он приходил сюда и в воскресные дни. В эти дни огромное здание, как правило, пустовало. В его гулких коридорах царила тишина. Окна кабинета Беккерта выходили на улицу, но шум уличного движения не мешал ему. Количество машин в Берлине росло, но росла и известность центральной резиденции гестапо. Владельцы автомобилей старались объезжать этот отрезок улицы. С началом войны, когда был введен лимит на бензин, а потом частникам и вовсе перестали выдавать горючее, количество машин на улицах Берлина резко уменьшалось.
Летом в распахнутое окно в кабинет Беккерта доносилось пение птиц из парка. Оно настраивало его на элегический лад, он вспоминал свое детство и юность.
Беккерт был родом из Восточной Пруссии. Он вырос в семье лесничего и собирался наследовать дело отца.
Во время летних каникул отец часто брал с собой Карла в лес. Он быстро научился различать голоса птиц и зверей, знал повадки животных, разгадывал их уловки, читал следы.
Однажды отец взял его на отстрел косули. На лужайке, покрытой синими лесными незабудками, они увидели грациозное, красивое животное. После бега оно остановилось. Его пятнистые бока то западали, то вздымались: косуля тяжело дышала.
– Хочешь выстрелить? – шепнул отец.
– Хочу.
Прогремел выстрел – косуля упала. Они побежали к ней. Но Карл не убил косулю, а только ранил. Она лежала на боку, судорожно взбрыкивая задними ногами, пытаясь подняться. Когда люди подбежали к ней – замерла, притворилась: сработал инстинкт – вдруг люди сочтут ее мертвой и уйдут. Прошло какое-то время, и косуля приоткрыла глаз. Четырнадцатилетний Карл поймал ее взгляд, полный мольбы и страха. Он не выдержал, отвернулся. Тут раздался еще один выстрел – косулю добили. Карл вдруг заплакал…
Потом ему приходилось стрелять, в семнадцатом году, на фронте. В него стреляли. И он стрелял.
После демобилизации работал егерем. Но Карл никогда больше не убивал животных. Он, конечно, сопровождал охотников, но сам не стрелял. Это не доставляло ему удовольствия.
Неисповедимы пути Господни! Не познакомься он на охоте с Рудольфом Дильсом, так бы и остался егерем, а теперь уже, наверное, стал бы лесничим. С помощью Беккерта Дильс с компанией выследили и застрелили матерого кабана. Кабан был хитер, сбил со следа собак, и, если бы не Карл, они наверняка упустили бы зверя. Когда вторым выстрелом кабана свалили, Дильс не удержался от похвалы: «Вы – настоящая ищейка, Беккерт. Не хотите работать у меня?» – «А что я буду у вас делать?» – «Выслеживать двуногих зверей». – «Я не люблю стрелять». – «А вам не придется этого делать. У вас будет чистая работа. Я вам гарантирую». Дильс служил в криминальной полиции.
После окончания полицейской школы Беккерта зачислили в штат Рудольфа Дильса…
Беккерт встал и подошел к окну. На улице лежал снег. Окна в кабинете были оклеены бумажными полосками. Зима сорок первого года выдалась непривычно суровой для Германии. Война как бы прорубила зияющее отверстие в стене, отделяющее Германию от России, и из России в это зияющее отверстие потекли потоки холодного, морозного воздуха.
В кабинете было жарко натоплено, и отогревшаяся канарейка Симка в клетке на маленьком столике у окна весело щебетала.
Когда Беккерт принес в кабинет клетку с канарейкой, его коллеги отнеслись к этому поступку как к чудачеству сослуживца. Но потом привыкли к птичке, а некоторые, устав от допросов, заходили к старшему криминальному советнику послушать пение Симки. Они утверждали, что ее пение хорошо действует им на нервы.
Для Беккерта канарейка была почти членом семьи. Во всяком случае, он заботился о ней, как о близком существе.
Беккерт подошел к кафельному щиту в углу, прислонился спиной к гладкой теплой поверхности. Его правая, трехпалая рука – мизинец и безымянный палец ему отстрелили на фронте – прижалась к теплому кафелю: к непогоде она болела.
Беккерт недавно перенес жестокое воспаление легких, а чуть позже – сильный катар. Его нередко знобило. Погрев спину и изуродованную руку, Беккерт вернулся к столу и сел в кресло с высокой спинкой.
Был воскресный день. Карлу надо написать ответ на запрос министерства иностранных дел. Бумагу из министерства в субботу ему передал Генрих Мюллер.
Сначала, когда Генрих Мюллер вызывал Беккерта, минуя его непосредственных начальников, те косились на него: почему группенфюрер Мюллер, шеф гестапо, игнорируя их, обращается прямо к Беккерту?
Беккерт никогда не рассказывал коллегам о том, что Мюллера он знает много лет, что они познакомились еще в начале двадцатых годов.
Но опять-таки с Мюллером его свел Рудольф Дильс.
В его аппарате он работал с 1924 года.
Между полицейскими службами земель (провинций) тогда существовала практика обмена сотрудниками.
По обмену Дильс на год отправил Карла Беккерта в Мюнхен. Там он и познакомился с чиновником баварской политической полиции Генрихом Мюллером. Мужиковатый, с неприметной внешностью, Мюллер обладал исключительной памятью. Его мечтой было создать централизованное досье, содержащее карточку на каждого гражданина Германии, достигшего двадцатилетнего возраста.
Будучи на стажировке в Мюнхене, Беккерт одно время следил за будущим фюрером Германии Адольфом Гитлером.
Вместо года Беккерт задержался в Мюнхене на целых три: он, в общем, понравился Мюллеру. Но Дильс все же востребовал его назад в Кенигсберг. Вскоре после возвращения Беккерт женился. Родился сын. Через два года Урсула заболела воспалением легких и умерла.
Второй раз Беккерт жениться не стал. Служба требовала много времени. Сыном заниматься тоже было некогда, и он рос у родителей Карла.
За годы работы в полиции Беккерт привык к одиночеству. В политическом сыске его способности проявились в полной мере. Он мог стать начальником отдела, но его никогда не тянуло командовать другими людьми. Как работника сыска его ценили, давали сложные, ответственные задания, и это его вполне устраивало.
В 1933 году в Восточной Пруссии было образовано гестапо. Беккерта зачислили в его штат.
Декретом от 10 февраля 1936 года Гиммлер был назначен официально руководителем всей системы германской полиции третьего рейха.
К этому времени Карл Беккерт уже работал в Берлине, где судьба его снова свела с Генрихом Мюллером.
Кабинет шефа гестапо Мюллера находился на том же этаже, что и кабинет Беккерта. Мюллер нередко запросто заходил к нему. Так случилось и вчера, в субботу. Он вошел с папкой и, передавая ее Беккерту, сказал:
– Надо ответить, Карл, этим чиновникам.
– Что это? – спросил старший криминальный советник.
– Очередная листовка. На этот раз ее прислали в МИД.
– А почему мы должны им отвечать?
– Это распоряжение Гейдриха.
Беккерт не любил заниматься «писаниной», но если уж ему приходилось это делать, он откладывал это на воскресенье, когда огромное здание пустовало и ему никто не мешал.
Беккерт сел за стол и открыл папку. К нему уже поступили десятки таких листовок, и ее содержание он знал почти наизусть. Называлась она «Народ обеспокоен будущим Германии». Неизвестные злоумышленники, безусловно из числа левых интеллигентов, писали в ней:
«Напрасно пытается министр Геббельс снова пустить нам пыль в глаза. Факты говорят сами за себя суровым, предостерегающим языком. Никто не может отрицать, что наше положение с каждым месяцем становится все хуже и хуже. Никто не может больше закрывать глаза на чудовищность происходящего, на катастрофу, к которой ведет национал-социалистская политика.
Крупные военные успехи первых лет войны не привели к решающему результату. Немецкая армия под Москвой и под Ростовом отступает. Вопреки всем фальшивым сообщениям ОКВ[41] количество жертв войны исчисляется миллионами. Почти в каждом немецком доме царит траур. Трудящихся подвергают все большему подстегиванию и перенапряжению сил, из народа выжимают последние резервы. Армия поглощает новые сотни тысяч людей. Промышленность и сельское хозяйство все ощутимее страдают от нехватки рабочей силы. Женщины оплакивают погибшее семейное счастье и любовь…
Все, что следует сказать, можно свести к одному – к призыву: пора наконец осознать всю серьезность положения!
Пошлите это письмо всем, кому сможете! Передавайте его своим друзьям и товарищам по работе! Вы не один! Боритесь сначала на собственный страх и риск, а затем объединяйтесь в группы! ГЕРМАНИЯ ПРИНАДЛЕЖИТ НАМ!
Агис».
Беккерт, пробежав глазами знакомый текст, достал из нижнего ящика письменного стола папку, в которой хранились листовки, присланные в гестапо по почте германскими гражданами. Большинство их не содержало никаких приписок. Получив подобную листовку, испуганный гражданин рейха, судя по всему, тотчас же стремился отделаться от нее: вкладывал в новый конверт и отправлял в гестапо. Старший криминальный советник понимал анонимных авторов: кому хочется иметь дело с гестапо, даже в качестве свидетеля. Легче всего бросить листовку в почтовый ящик, там уж гестапо пусть ищет злоумышленников. Но были и такие, которые писали сопроводительные письма и клялись в своей верности национал-социализму. Приходили листовки вместе с конвертами. По почтовым штемпелям Беккерт установил районы, где они были опущены в почтовые ящики. Конечно же, только часть писем переправлялась в гестапо, и следовало предположить, что неизвестное количество их разгуливало на свободе. Листовки были отпечатаны на ротапринте.
Эти обращения причиняли немалое беспокойство высшим государственным органам власти рейха. Министерство иностранных дел сделало по этому поводу запрос в гестапо. Их должностные лица также получали подпольную газету «Ди иннере фронт» («Внутренний фронт»), имевшую подзаголовок «Боевой листок новой, свободной Германии».
В одной из статей, напечатанной в «Ди иннере фронт», автор ее писал:
«Не Черчилль является гарантом второго фронта, а мы – борющаяся Германия».
Из этого нетрудно было сделать вывод, что «Ди иннере фронт» делается представителями левого движения, ориентирующимися на Кремль.
Беккерт из ящика стола достал чистый лист бумаги и принялся писать.
«Министерству иностранных дел
Берлин В 8
Вильгельмштрассе 74/76
По вопросу: указанному выше.
Ответ: на ваше письмо за № Д 11 952.
Получившая распространение в Берлине печатная листовка «Народ обеспокоен будущим Германии», авторов которой следует искать в кругах марксистско-буржуазной интеллигенции, была обнаружена в количестве нескольких сот экземпляров 14, 15 и 16 января 1942 года преимущественно в почтовых отделениях Берлин ЗВ 11 и Берлин – Шарлоттенбург 2, а также в единичных экземплярах в почтовых отделениях Берлин В 8 и НВ 7. Поскольку почтовые отделения Берлин ЗВ 11 и Берлин – Шарлоттенбург 2 являются центрально-сортировочными, данные подстрекательские письма могли быть опущены в почтовые ящики также и вне сферы этих отделений, в таких пригородных районах, как Груневальд, Вильгельмсдорф или Сименсштадт.
Основная масса писем была адресована проживающим или находящимся в Берлине получателям. Часть писем разослана по территории рейха.
Старший криминальный советник,гауптштурмфюрер СС Карл Беккерт».
Закончив писать, Беккерт снова поднялся из-за стола и подошел к шкафу, где у него хранилось полоскание для горла. Взяв бутылку, он отправился в туалет, а когда вернулся, сразу увидел сигнал – у канала воздушной почты горела красная лампочка.
Накануне Беккерт запросил центральный архив сведения о коммунистах – сотрудниках запрещенной «Роте Фане», органа КПГ. Он был уверен, что среди них следует искать авторов листовки.
Центральный архив находился в пятиэтажном здании на Курфюрстштрассе. Какое количество досье удалось собрать начальнику гестапо на граждан рейха, Беккерт не знал. Но всегда, когда он делал запрос, касающийся того или иного лица, причастного к левым движениям, то получал исчерпывающий ответ. Архив не выдавал ни карточек, ни тем более досье целиком. По пневматической почте, которая соединяла здание на Принцальбрехтштрассе со зданием на Курфюрстштрассе, приходили ответы на вопросы, отпечатанные на тонкой, папиросной бумаге.
Беккерт не ошибся. Пневматическая почта принесла ответ на его вчерашний запрос. В пакете было три листочка бумаги.
Старший криминальный советник уселся поудобнее в глубокое кресло неподалеку от камина и стал читать.
«Вильгельм Гуддорф. Родился в Генте (Бельгия) 20 февраля 1902 г.
Отец Гуддорфа – профессор Гентского университета. Католик.
Вильгельм Гуддорф в 1920 году поступил в Гентский университет на богословский факультет. В 1921 году покинул Гент. Продолжил образование в университетах Лейдена, Парижа и Мюнстера. Изучал языки и историю.
Владеет всеми европейскими языками (включая диалекты и древние формы).
Член КПГ с 1922 года.
С 1926 по 1933 год заведовал отделом внешней политики в газете коммунистов «Роте Фане».
В апреле 1933 года за антигосударственную деятельность был арестован.
С 1934 по 1937 год находился в каторжной тюрьме Люкау. В тюрьме изучил персидский, японский и китайский языки…»
Беккерт едва слышно присвистнул: «Занятная птичка».
«С 1937 по 1939 год находился в концлагере Заксенхаузен. Освобожден в апреле.
В подозрительных связях после освобождения не замечен».
Старший криминальный советник взял чистый лист бумаги и нарисовал схемку: «Обер-лейтенант Шульце-Бойзен + коммунист Гуддорф». От Шульце-Бойзена потянулись в стороны две линии. На конце одной он написал: «Правительственный советник Харнак», на конце другой вывел: «Йон Зиг».
Беккерт бережно сложил листок, подошел к несгораемому шкафу в углу кабинета, открыл его, достал оттуда папку с надписью «Красные пианисты». Копию письма в министерство иностранных дел он вложил в другую папку, где хранилась переписка с МИДом.
В целях секретности ответы, которые направлялись сотрудниками гестапо, хранились в сейфах их авторов. Только узкий круг лиц имел доступ к этим сейфам.
Документы с грифом «Секретно» могли быть показаны начальнику сектора штурмбанфюреру Линдову. С пометкой «Совершенно секретно», «Только для начальников служб» – начальнику отдела I—A штандартенфюреру Панцигеру, с пометкой «Секретный документ государственной важности» мог потребовать только группенфюрер Генрих Мюллер.
Эта папка была самой тоненькой. В ней находился проект «легального» убийства французского генерала Рене Дебуаса, находившегося с 1940 года в немецком плену, а также бюллетени № 3 и 4 от 25 и 26 июля 1941 года, подписанные командиром специальной эйнзацгруппы гауптштурмфюрером Кенигсхаузом. Кенигсхауз передал эти документы Беккерту, когда тот исполнял обязанности начальника сектора в июле и августе сорок первого года.
В бюллетенях, в частности, говорилось:
«Сами по себе многочисленные расстрелы на захваченной русской территории комиссаров и евреев не вызывали бы возражений, если бы при их подготовке и осуществлении не допускались технические недосмотры: некоторые, например, оставляли непогребенными трупы прямо на месте расстрела…»
Прочитав еще тогда, летом, эти донесения, Беккерт невольно поежился. Его поразила откровенность, с которой Кенигсхауз излагал суть вопроса. На заседаниях, которые проводили Мюллер и Гейдрих с начальниками отделов и секторов, всегда употреблялись условные обозначения. Слова «трупы», «смерть», «казнь» исключались. Бывало, Мюллер спрашивал обергруппенфюрера Гейдриха, следует ли применить «специальное обращение» к заключенному М. На что Гейдрих отвечал: «Если это подходит к случаю «А». Или, скажем: «Направьте дело еще раз к рейхсфюреру». Разговор велся таким образом, что даже присутствующие высшие чиновники гестапо не знали, о ком идет речь, хотя, конечно, и разбирались в терминологии: «специальное обращение», «специальная обработка», «превентивное заключение» и т. д.
