Текст книги ""Военные приключения-2". Компиляция. Книги 1-18 (СИ)"

Автор книги: Аркадий Вайнер

Соавторы: Аркадий Адамов,Владимир Востоков,Вадим Кожевников,Александр Лукин,Алексей Азаров,Эдуард Володарский,Егор Иванов,Иван Головченко,Владимир Волосков,Валерий Барабашов
сообщить о нарушении

Текущая страница: 205 (всего у книги 357 страниц)

Он снова глянул на Маргарет, которая сидела теперь, широко раскрыв глаза. Несвойственная ей бледность покрыла щеки. Возможно, это ему только кажется. Клаус вяло подумал о том, что нужно спросить ее о самочувствии, но вместо этого резко затормозил и остановил машину. Затем откинулся на сиденье и закрыл глаза – разноцветные круги плыли в темноте. Так, неподвижно, он сидел, пока не услышал скрип тормозов – это подъехал Келлер. Клинген открыл дверцу и вышел. За ним доследовала Маргарет. Нет, он не ошибся: действительно она была бледна. Может, и ее?..

– Кажется, я заболела, – слабым голосом проговорила Эллинг и прислонилась к машине.

В это время к ним подошел Келлер. Он тоже был бледен, но голос у него, как всегда, был уверенным и сильным:

– Как вам нравится? Такого фёна[66] я не помню за всю свою жизнь! Просто будто меня подменили. Ничего не хочу, даже женщины… Хочу только, чтобы меня оставили в покое…

– Что вы сказали? Фён? – спросил Клинген.

– Ну да, фён!.. Он доходит и до более северных широт…

– Так это фён? – переспросил Клаус.

– Ну, конечно же. Разве вы не чувствуете? Завтра все газеты будут заполнены некрологами. Сердечники, гипертоники, самоубийцы… При фёне резко падает давление…

– Конечно же это фён! Фён – призрак, приносящий несчастья… – с облегчением проговорил Клинген.

«Что ж, это даже к лучшему», – подумал он и сказал:

– Маргарет плохо, помогите ей.

– У меня у самого такое ощущение, будто меня молотили цепами, – признался Келлер.

– Посадите Маргарет в свою машину, езжайте ко мне домой и ждите моего звонка.

– Но я должен сопровождать вас до дома Зейдлица…

– Разве вы не видите? Маргарет совсем плохо!..

Келлер и Клинген помогли Эллинг забраться в машину капитана.

На развилке, при въезде в Кельн, они разъехались в разные стороны.

* * *

Машина Клингена на большой скорости шла по набережной Рейна. Было уже около полуночи. Притормозив, Клинген свернул на мост около Кельна-Дойтца.

На мосту через Рейн скорость была ограничена. Желтые светильники освещали дорогу. Слева – железнодорожный мост, справа – знаменитый мост с одной несущей опорой.

На правом берегу Рейна было меньше огней. По сути, здесь уже начинались окраины города.

О своем состоянии Клинген больше не думал. Теперь он знал, что это – фён, и даже почувствовал себя несколько лучше. По крайней мере, страх, что он не сможет довести машину, прошел. Но голова его была такой же тяжелой и неясной, и ощущение, что все вокруг него происходит будто бы во сне, не покидало его.

Клинген свернул налево и ехал теперь по тенистой аллее. Вот и двухэтажный коттедж – дом Зейдлица.

Кроме парадного подъезда был еще покрытый желтым гравием подъезд со стороны парка. Именно по этой дороге и направил машину Клинген.

У ворот Клаус остановился. Дом был погружен в темноту. Он нажал кнопку у калитки, и сверху загорелась красная сигнальная лампочка. Чуть ниже лампочки в ограду был вделан сетчатый репродуктор. Клаус снова позвонил. Никакого ответа.

«Неужели Зейдлица нет дома?..» От этой мысли Клингена даже бросило в жар. Он еще раз нажал на кнопку. Наконец в верхнем окне вспыхнул свет. Это была спальная комната самого Зейдлица. Значит, экономки не было дома.

Спустя несколько секунд в репродукторе раздался голос:

– Кто там?

– Это я, Бруно!

Репродуктор щелкнул: его выключили. Потом свет зажегся в другой комнате. Наконец внизу открылась дверь.

Клинген за это время успел отогнать машину в парк и поставил ее в кустах.

Впереди Зейдлица бежали два бульдога. Это были откормленные, специально выдрессированные собаки. Они хорошо знали Клингена. Клаус вспомнил, как в прошлый раз, перед отъездом, когда он вошел в гостиную, псы неожиданно зарычали.

– Они что, не узнали меня? – спросил Клаус.

– У тебя пистолет с собой? – поинтересовался Зейдлиц.

– Да, с собой, – признался Клинген.

– Собачки очень хорошо чуют оружейное масло. Я держу их против гангстеров, – пояснил Зейдлиц.

Действительно, гангстеризм в Кельне принял небывалые размеры. Но, конечно, Зейдлиц держал псов не только против гангстеров…

Клаус вспомнил обо всем этом сейчас потому, что в кармане у него был пистолет.

– Все благополучно? – спросил Зейдлиц.

– Не совсем.

– А где Келлер?

– Я послал его к себе домой с Маргарет…

– Пойдем в дом…

Когда они вошли в переднюю, Зейдлиц сказал:

– У меня ужасное самочувствие. Я плохо выгляжу, да?

– Ты бледен…

– Но разве только это? Сердце будто не здесь, – он тронул грудь, – а в горле, и голова… Когда-нибудь я не переживу фён.

– Давай я помогу тебе, – предложил Клинген.

– Спасибо, Клаус… Значит, не все было гладко? – спросил Зейдлиц, когда они поднялись наверх.

– Маргарет оказалась шпионкой, ты прав, а Гарвей преследовал меня всю дорогу. Около Кельна мне удалось оторваться от него.

– Просто нет сил пошевелить рукой… – пожаловался Зейдлиц. – Значит, я не ошибся тогда в своих предположениях, – сказал он, помолчав. – Я боюсь Гарвея, Клинген. У меня с ним старые счеты, еще с большой войны. До сих пор он об этом не знает, но если узнает… А ты уверен, что тебе удалось оторваться от него?

– Нет, полной уверенности у меня не было. Но что мне оставалось другое? Не ехать к тебе?

– Нет, ты поступил правильно. И похоже… – Зейдлиц не договорил. В соседней комнате было темно, и свет фар поворачивающейся автомашины мазнул по стенам. Тут же свет погас. Бульдоги, лежавшие у ног Зейдлица, навострили уши. Зейдлиц подошел к выключателю и щелкнул им.

Ночь была довольно темной, без звезд, и только на левом берегу Рейна виднелось зарево – это был Кельн.

Из окна было хорошо видно, как из машины, остановившейся у подъезда, вышли четверо, а пятый, не включая фар, проехал дальше.

Среди тех, что вышли, Зейдлиц узнал Гарвея.

– Это он.

– Не может быть! – усомнился Клинген.

Трое перелезли через забор и спрятались в кустах, а Гарвей пошел ко входу с пистолетом в руках. Он подошел к двери и нажал на кнопку звонка.

– Может, вызвать полицию? – предложил Клинген. – Скажешь им, что это грабители.

Зейдлиц глянул на Клингена. Глаза уже привыкли к темноте, и Клаус хорошо разглядел лицо Зейдлица. Оно поразило выражением полной отрешенности и покоя. После слов Клауса Зейдлиц подошел к телефону и снял трубку.

– Они перерезали провод, – проронил он. – Значит…

В это время в передней снова раздался звонок, а Гарвей махнул рукой, и те трое, которые были в кустах, вышли из укрытия и направились к дому. В руках у них были пистолеты.

Зейдлиц вытащил из заднего кармана парабеллум и прицелился. Звон разбитого стекла почти заглушил выстрел.

– Я, кажется, попал в него, – сказал Зейдлиц, увидев, как Гарвей схватился за правую руку.

Те трое, что были уже у двери, бросились бежать, а Гарвей скользнул в кусты.

– Лучше начинать первым. У тебя есть оружие?

– Да. – Клинген тоже вытащил пистолет.

Зейдлиц направился в соседнюю комнату и приказал:

– Не подпускай их к окнам, стреляй!

Одна из фигур на корточках поползла вдоль стены, и Клаус выстрелил. За окном послышался стон. Внизу раздались выстрелы, и в соседнем окне вылетели стекла.

– Попал? – спросил Зейдлиц, вернувшись.

– Попал…

– Возьми, – приказал Зейдлиц.

Тут Клинген заметил в его руках коробочку.

– Здесь шифр и списки… Ты должен обязательно доставить все это в Мадрид. Улица Барселоны, 15. Дону Ансельмо. Передай это только ему! Ты меня понял?!

«Пока идет все, как я думал. Теперь только бы выбраться отсюда».

– Но как же ты, Бруно? – спросил Клаус.

– Я чувствую себя так плохо, что мне все равно не уйти. Иди, я задержу их. Не теряй времени! Спускайся вниз… Из туалетной комнаты окно выходит в кустарник.

Клинген спустился вниз. Туалетная комната была в полуподвальном помещении. Наверху снова раздался выстрел. Клаус открыл окно, осторожно высунул голову, осмотрелся. Окно было в уровень с землей, и он без шума выбрался из него. Коробочку он опустил в карман пальто. Теперь все зависело от счастливого случая. Если ему удастся выбраться… Кустарник кончился, а до деревьев осталось еще метров пятнадцать. Клаус, чуть пригнувшись, побежал. Но стоило ему сделать несколько шагов, как от ствола одного из деревьев отделилась фигура и тут же раздался выстрел. Толчок в плечо – и острая, режущая боль ударила в грудь. Но рукой он еще владел свободно, и она не замедлила сработать: короткие языки пламени трижды вырвались из дула пистолета. Тот, который стрелял в него, упал навзничь.

Клаус побежал между деревьями, зажав рукой рану. Рука его и пистолет сразу стали липкими от теплой крови. «Только бы успеть добежать до машины! Только бы успеть», – стучало в голове.

В стороне от дома снова раздались выстрелы.

Наконец он добрался до «мерседеса». Втискиваясь в кабину, Клинген задел за дверцу раненым плечом и чуть не потерял сознание от резкой боли. Но через пару секунд, овладев собой, он нажал на стартер. Не включая фар, Клаус тронул машину и повел ее прямо через кустарник – ветки царапали черные полированные бока автомобиля, били наотмашь по стеклам.

«Только бы успеть, – думал Клинген. – Только бы не напороться на пень».

Кустарник стал реже, и «мерседес» выпрыгнул на дорогу. Клаус круто повернул вправо, включил третью передачу. Машина быстро стала набирать скорость.

У перекрестка Клинген крутнул влево – завизжали шины. У следующего перекрестка он повернул еще влево, в узенькую улочку.

Клаус хорошо знал лабиринт кельнских улочек. Найти здесь его было не так просто. Но надо было выбираться на автобан. Только на какой? В сторону Бонна! Но там дорога зажата с одной стороны рекой, с другой – горами. Лучше – на Дюссельдорф…

Бензиновая стрелка на панели приборов стояла почтя на нулевой отметке. В багажнике, правда, две канистры с бензином, но останавливаться на дороге и заправляться сейчас, когда с минуты на минуту могли появиться преследующие его машины, было нельзя.

Болело плечо. Из раны сочилась кровь. «Сколько же ее у меня?» – подумал Клинген, почувствовав, что слабеет.

Дорожный знак указывал на приближение перекрестка. Клинген притормозил и свернул вправо. Выбирать было некогда. Надо было скорее, пока он еще не потерял сознание и его не настигли, найти место, где он мог спрятать коробочку. Клаус запомнил показания спидометра на повороте.

Он проехал еще километра два и остановился у небольшого овражка. Дальше ехать уже не было сил. Клинген с трудом вылез из кабины и заскользил по траве вниз.

Здесь, у кустарника, он снял ножом кусок дерна, вырыл ямку, положил туда списки и шифр и снова заложил это место дерном. Тайник был не очень надежен, но на поиски другого не было времени. Клаус боялся, что с минуты на минуту потеряет сознание.

Путь наверх оказался неизмеримо труднее, кожаные подошвы скользили по траве. По его лицу бежал пот. Он уже не сдерживал стона. Наконец, ухватившись за раскрытую дверцу, Клаус вполз в машину. «Еще немного, еще совсем немного…» – твердил он себе, приказывая рукам, ногам, сердцу… Мотор завелся, и машина рванулась. Надо было поскорее отъехать от этого места. Он увидел настигающие его фары, и это придало ему сил. «Мерседес» снова рванулся вперед.

На первом же перекрестке он свернул на проселок. Проехав километров пять, Клаус загнал машину между деревьями и тотчас же выключил свет.

Со стороны шоссе нарастал шум автомобильного мотора. Но потом шум стал удаляться.

Клинген как-то сразу обессилел. Голова его безжизненно откинулась на спинку сиденья. Он вспомнил мать и отца. Они лежали в далекой русской земле, а он будет лежать здесь. Один… Что завтра напишут о нем газеты?..

«В автомобильной катастрофе погиб книгоиздатель Клаус Клинген…», «Как нам стало известно из осведомленных источников, он был советским агентом…»

«Сколько же у меня крови?» – снова подумал он. Но кровотечение уже прекратилось. Его бил озноб, и сознание мутилось.

Он увидел теплое мелкое море. И мальчишку, который бредет по колено в зеленоватой воде. За ним на веревке, как покорная собака, тащится лодка. Берег еще далеко. Но с берега уже пахнет степью – полынью, цветами.

– Митька! – кричат ему с берега.

Это Колька, друг его детства.

– Иду! – отзывается он.

И бредет, бредет по зеленоватой воде. Но почему она стала такой холодной? Прямо ледяная. И его трясет мелкая дрожь… Он выходит наконец на берег и ложится на горячий песок. Так сладко лежать на горячем песке, и сил нет – слипаются веки…

Клаус – Дмитрий Иванович Алферов – открыл глаза: «Где я?! Сколько я пробыл здесь?..»

Высокие сосны коричневели в предрассветной мгле. В одну из них уперся радиатор «мерседеса». Лес был прибранный. Это был немецкий лес. Какая-то пичужка вспорхнула с ветки и села на радиатор. Алферов, попытался приподняться, но тут же глухо охнул от боли в плече. Голова была ясной, но кружилась от слабости. Значит, фён прошел.

Пичужка была верткой и веселой. Это не райская птичка, а обыкновенный поползень. И боль в плече, и эта пичужка, и запах земли на рассвете – все говорило о том, что это еще не смерть. Надо выбираться отсюда. Час возвращения на Родину теперь уже близок. Надо было жить и работать.

Братья Вайнеры
Эра Милосердия

x x x

В учреждения и на предприятия требуются: старшие бухгалтеры, инженеры и техники-строители, инженеры-механики, инженеры по автоделу, автослесари, шоферы, грузчики, экспедиторы, секретари-машинистки, плановики, десятники-строители, строительные рабочие всех квалификаций…

Объявление

– А ты пока сиди, слушай, набирайся опыта, – сказал Глеб Жеглов и сразу забыл обо мне; и, чтобы не привлекать к себе лишнего внимания, я отодвинулся к стене, украшенной старым выгоревшим плакатом: «Наркомвнуделец! Экономя электричество, ты помогаешь фронту!»

Фронта давно уже не было, но электричество приходилось экономить все равно – лампочка и сейчас горела вполнакала. Серый сентябрьский день незаметно перетекал в тусклый мокрый вечер, желтая груша стосвечовки дымным пятном отсвечивала в сизой изморози оконного стекла. В кабинете было холодно: из-под верхней овальной фрамуги, все еще заклеенной крест-накрест белыми полосками, поддувало пронзительным едким холодком.

Я не обижался, что они разговаривают так, словно на моем венском стуле с нелепыми рахитичными ножками сидит манекен, а не Шарапов – их новый сотрудник и товарищ. Я понимал, что здесь не просто уголовный розыск, а самое пекло его – отдел борьбы с бандитизмом – и в этом милом учреждении некому, да и некогда заниматься со мной розыскным ликбезом. Но в душе оседала досадливая горечь и неловкость от самой ситуации, в которой мне была отведена роль школяра, пропустившего весь учебный год и теперь бестолково и непонятно хлопающего ушами, тогда как мои прилежные и трудолюбивые товарищи уже приступили к решению задач повышенной сложности. И от этого я бессознательно контролировал все их слова и предложения, пытаясь найти хоть малейшую неувязку в рассуждениях и опрометчивость в выводах. Но не мог: детали операции, которую они сейчас так увлеченно обсуждали, мне были неизвестны, спрашивать я не хотел, и только из отдельных фраз, реплик, вопросов и ответов вырисовывался смысл задачи под названием "внедрение в банду".

Вор Сенька Тузик, которого Жеглов не то припугнул, не то уговорил – этого я не понял, – но, во всяком случае, этот вор пообещался вывести на банду "Черная кошка". Он согласился передать бандитам, что фартовый человек ищет настоящих воров в законе, чтобы вместе сварганить миллионное дело. Для внедрения в банду был специально вызван оперативник из Ярославля: чтобы ни один человек даже случайно не мог опознать его в Москве. А сегодня утром позвонил Тузик и сказал, что фартового человека будут ждать в девять вечера на Цветном бульваре, третья скамейка слева от входа со стороны Центрального рынка.

Оперативник Векшин, который должен был сыграть фартового человека, мне не понравился. У него были прямые соломенные волосы, круглые птичьи глаза и голубая наколка на правой руке: "Вася". Он изо всех сил старался показать, что предстоящая встреча его нисколько не волнует, и бандитов он совсем не боится, и что у себя в Ярославле он и не такие дела проворачивал. Поэтому он все время шутил, старался вставить в разговор какие-то анекдотики, сам же первый им смеялся и, выбрав именно меня как новенького и безусловно еще менее опытного, чем он сам, спросил:

– А ты по фене ботаешь?

А я командовал штрафной ротой и повидал таких уркаганов, какие Векшину, наверное, и не снились, и потому свободно владел блатным жаргоном. Но сейчас говорить об этом было неуместно – вроде самохвальства, – и я промолчал, а Векшин коротко всхохотнул и сказал Жегдову:

– Вы не сомневайтесь, товарищ капитан! – И мне послышался в его мальчишеском голосе звенящий истеричный накал. – Все сделаю в лучшем виде! Оглянуться не успеют, как шашка прыгнет в дамки!

От долгой неподвижности затекла нога, я переменил позу, венский стул подо мной пронзительно заскрипел, и все посмотрели на меня, но поскольку я сидел по-прежнему каменно молча, то все снова повернулись к Векшину, и Жеглов, рубя ладонью стол, сказал:

– Ты запомни, Векшин: никакой самодеятельности от тебя не требуется, не вздумай лепить горбатого – изображать вора в законе. Твоя задача проста, ты человек маленький, лопушок, шестерка на побегушках. Тебя, мол, отрядили выяснить – есть ли с кем разговаривать? Коли они согласны брать сберкассу, где работает своя баба-подводчица, то придет с ними разговаривать пахан. Ищете связи потому, что вас, мол, мало и в наличии только один ствол…

– А если они спросят, почему сразу не пришел пахан? – Круглые сорочьи глаза Васи Векшина горели, и он все время потирал одна о другую красные детские ладони, вылезавшие вместе с тонкими запястьями далеко из рукавов мышиного кургузого пиджачка.

– Скажешь, что пахан их не глупее, чтобы соваться как кур в ощип. Откуда вам знать, что с ними не придет уголовка? А сам ты, мол, розыска не боишься, поскольку на тебе ничего особого нету и про дело предстоящее при всем желании рассказать никому ничего не можешь – сам пока не в курсе…

Лицо у Жеглова было сердитое и грустное одновременно, и мне казалось, что он тоже не уверен в парнишке. И неожиданно мне пришла мысль предложить себя вместо Векшина. Конечно, я первый день в МУРе, но, наверное уж, все, что этот мальчишка может сделать, я тоже сумею. В конце концов, даже если я провалюсь с этим заданием и бандит, вышедший на связь, меня расшифрует, то я смогу его, попросту говоря, скрутить и живьем доставить на Петровку, 38. Ведь это тоже будет совсем неплохо! Перетаскав за четыре года войны порядочно "языков" через линию фронта, я точно знал, как много может рассказать захваченный врасплох человек. В том, что его, этого захваченного мною бандита, удастся "разговорить" в МУРе, я совершенно не сомневался. И поэтому вся затея, где главная роль отводилась этому желторотому сосунку Векшину, казалась мне ненадежной. Да и нецелесообразной.

Я снова качнулся на стуле (он пронзительно взвизгнул – дурацкий стульчик, на гнутой спинке которого висела круглая жестяная бирка, похожая на медаль) и сказал, слегка откашлявшись:

– А может, есть смысл захватить этого бандита и потолковать с ним всерьез здесь?

Все оглянулись на меня, мгновение в кабинете стояла недоуменная тишина, расколовшаяся затем оглушительным хохотом. Заходился тонким фальцетом Векшин, мягко похохатывал баритончиком Жеглов, лениво раздвигая обветренные губы, сбрасывал ломти солидного сержантского смеха Иван Пасюк, вытирал под толстыми стеклами очков выступившие от веселья слезы фотограф Гриша…

Я не спеша переводил взгляд с одного лица на другое, пока не остановился на Жеглове; и тот резко оборвал смех, и все остальные замолчали, будто он беззвучно командовал: "Смирно!" Только Векшин не смог совладать с мальчишеской своей смешливостью и хихикнул еще пару раз на разгоне… Жеглов положил руку мне на плечо и сказал:

– У нас здесь, друг ситный, не фронт! Нам "языки" без надобности…

И я удивился, как Жеглов точно угадал мою мысль. Конечно, лучше всего было бы промолчать и дать им возможность забыть о моем предложении, которое, судя по реакции, показалось им всем вопиющей глупостью, или нелепостью, или неграмотностью. Но я уже завелся, а заводясь, я не впадаю в горячечное возбуждение, а становлюсь упорным, как танк. Потому и спросил, спокойно и негромко:

– А почему же вам "языки" без надобности?

Жеглов повертел папироску в руках, подул в нее со свистом, пожал плечами:

– Потому что на фронте закон простой: "язык", которого ты приволок, – противник, и вопрос с ним ясный до конца. А бандита, которого ты скрутишь, только тогда можешь назвать врагом, когда докажешь, что он совершил преступление. Вот мы возьмем его, а он нас пошлет подальше…

– Как это "пошлет"? Он на то и "язык", чтобы рассказывать, чего спрашивают. А доказать потом можно, – убежденно сказал я.

Жеглов прикурил папироску, выпустил струю дыма, спросил без нажима:

– На фронте, если "язык" молчит, что с ним делают?

– Как что? – удивился я. – Поступают с ним, как говорится, по законам военного времени.

– Вот именно, – согласился Жеглов. – А почему? Потому что он солдат или офицер вражеской армии, воюет с тобой с оружием в руках и вина его не требует доказательств…

– А бандит без оружия, что ли? – упирался я.

– На встречу вполне может прийти без оружия.

– И что?

– А то. В паспорте у него не написано что он бандит. Наоборот даже – написано, что он гражданин. Прописка по какому-нибудь там Кривоколенному, пять. Возьми-ка его за рупь двадцать!

– Если всерьез говорить, то крупный преступник сейчас много хуже фашиста, – сказал, вращая круглыми желто-медовыми бусинками глаз, Векшин. – Вот с этим самым паспортом он грабит и убивает своих! Хуже фашистов они! – повторил он для убедительности.

"Много ты про фашистов знаешь!" – подумал я, но говорить ничего не стал, поняв уже, что сделал глупость, вступив в спор: теперь уже не осталось никаких шансов – после того как я проявил такую неграмотность, – что меня могут послать вместо Векшина на встречу с бандитами.

И совещание скоро закончилось. Время тянулось невыносимо медленно. Жеглов дал мне талон на обед, и все сходили в столовую на первом этаже, кроме Векшина, который на всякий случай из жегловского кабинета не выходил, и ему принесли полбуханки хлеба и банку тушенки, и он все это очень быстро уписал, запивая водой из графина и облизывая худые пальцы в заусеницах. Рядом с неровными буквами "Вася" на руке у него была россыпь цыпок, и, глядя на них, я почему-то вспомнил мальчишескую примету, будто цыпки вырастают, если в руки берешь лягушек. "Пацан еще, – подумал я снисходительно, уже простив Векшина за его высокомерные наскоки. – Совсем пацан".

Тогда я еще не знал, что на счету у "пацана" значились не только три десятка изловленных воришек, но и грабительская шайка Яши Нудного, повязанная благодаря исключительному умению Векшина влезть в душу уголовника.

– У тебя оружие с собой? – спросил его Жеглов.

– А как же? – Векшин приподнял полу своего люстринового пиджачка и похлопал ладонью по кобуре револьвера. – Я без него никуда.

Жеглов ухмыльнулся:

– Надо будет его оставить. Он тебе там ни к чему…

– Неужели нет?.. – ответно ухмыльнулся Векшин и отстегнул кобуру.

Тягуче сочилось время, капали ленивые минуты, и, если бы позеленевший медный маятник не качался монотонно в длинной коробке стенных часов, можно было подумать, что они остановились навсегда. Дождь дудел в окно, как в сломанную губную гармошку, невыносимо однообразно: "бу-бу-бу", пугающе-яростно прокричала на улице "Скорая помощь", шаркали и неровно топотали в коридоре тяжелые шаги, и в половине девятого, когда Жеглов, встав, сказал: "Все, пошли!" – все вскочили, шумно завозились, натягивая плащи и кепки, затолпились на миг перед дверью. Жеглов щелкнул выключателем, и желтую слабую колбочку лампы словно раздавила прыгнувшая из углов тьма, и в этой чернильной мгле невидимая тарелка радиодинамика прошелестела своим картонным горлом нам вслед: "Московское время – двадцать часов тридцать минут. Передаем романсы и арии из опер в исполнении заслуженной артистки РСФСР Пантофель-Нечецкой…"

В Колобовском переулке Векшин ушел вперед, а мы шли за ним метрах в ста, потом и мы растянулись; и, когда Вася занял скамейку на Цветном бульваре, третью слева от входа со стороны Центрального рынка, одиноко стоявшую в просвете между кустами, далеко видную со всех сторон, мы с Жегловым пристроились у закрытой москательной лавочки, за будкой чистильщика, заколоченной толстой доской.

Отсюда нам был виден тщедушный силуэт Векшина, сгорбившегося на скамейке под холодным моросящим сентябрьским дождиком. Гость, которого все ждали, появиться незаметно не мог, да и уйти незаметно ему не предвиделось. Прохожих почти совсем не стало на улице. Подсвеченный изнутри синими лампами, проехал трамвай. Я взглянул на свои трофейные часы со светящимся циферблатом и шепнул Жеглову:

– Четверть десятого…

Жеглов сильно сжал мне руку, и я увидел, что рядом с Векшиным остановился высокий мужчина, постоял немного и уселся рядом. Я никак не мог сообразить, откуда тот взялся: все подходы просматривались, и он не мог подойти незамеченным. Я взглянул на Жеглова, и тот шепнул совсем тихо, будто бандит мог его услышать отсюда:

– С трамвая на ходу спрыгнул…

Не мог я потом вспомнить, сколько прошло времени, ибо в эти не очень долгие минуты все кипело во мне от досады и возмущения: вот он сидит, бандит, в ста шагах, протяни руку – и можно взять за шиворот, а надо сидеть почему-то здесь, за будкой, затаившись, говорить шепотом, изнемогая от нетерпения узнать, как с ним договорится Векшин.

От Трубной площади со звоном и скрежетом приближался трамвай, и я подумал, что, когда вагоны поедут мимо нас, на какой-то миг мы потеряем из виду Векшина с бандитом. Но бандит вдруг встал, похлопал Васю по плечу, и мне показалось, будто он пожал Векшину руку, потом повернулся, перепрыгнул через железную ограду бульвара и, пробежав несколько шагов рядом с грохочущим и дребезжащим вагоном, ловко прыгнул на подножку. Красные хвостовые огни уносились к Самотеке, а Вася спокойно сидел на скамейке.

Прошло пять минут, а Векшин почему-то не хотел уходить оттуда. Жеглов протяжно и тоненько свистнул, но Вася и головы не повернул…

– Может, они договорились, что еще кто-нибудь подойдет? – предположил я.

Жеглов только пожал плечами.

Прошло еще десять минут, мы поднялись и медленно пошли в сторону Векшина, по-прежнему сидевшего спокойно и неподвижно. Когда мы подошли к нему вплотную, то я, перевидав на войне много всякого, сразу понял, что Вася мертв. Он смотрел на нас широко открытыми круглыми глазами, на реснице повисла слезка, маленькая, прозрачная, и тонкая струйка крови сочилась из угла рта. Длинный нож-"заточка" вошел прямо в сердце, он пробил насквозь все его худенькое мальчишеское тельце и воткнулся в деревянную спинку скамейки; и потому Вася сидел прямо, как примерный ученик на уроке, и сразу стал он такой маленький, беззащитный и непоправимо, навсегда обиженный, что у меня мороз прошел по коже.

– Расколол его бандит проклятый! – глухо сказал Жеглов.

– Это нам за него надо головы расколоть, – сказал я и, повернувшись к онемевшему Пасюку, велел: – Вызывай "Скорую".