Текст книги ""Военные приключения-2". Компиляция. Книги 1-18 (СИ)"

Автор книги: Аркадий Вайнер

Соавторы: Аркадий Адамов,Владимир Востоков,Вадим Кожевников,Александр Лукин,Алексей Азаров,Эдуард Володарский,Егор Иванов,Иван Головченко,Владимир Волосков,Валерий Барабашов
сообщить о нарушении

Текущая страница: 160 (всего у книги 357 страниц)

«Тебе  д и в и з и ю  дали, командуй! Видят же, что ты – мужик с головой, к военному делу способный…»

«Дали-то дали. Но что это за «дивизия»? Что сделаешь с таким войском? Оружия мало, положение ненадежное…»

«А ты учи. Воевать, бить красных. Верить в победу. В тебя же поверили».

«Поверили! Как бы не так. За спиной – два охранника, день и ночь глаз не сводят. Чуть шагнешь в сторону…»

«А ты не шагай. Зачем? Оглядись, подумай. Будь хитрее. Командуй, а сам – как бы в стороне. Пусть потом, в случае чего, сами и расхлебывают».

«Раскусят. Спецы в штабе не дураки. Те же Нутряков, Безручко Митрофан…»

«Ну и что? Пока побеждаешь – воюй за них. А начнут тебя бить… Из любой ситуации есть выход. Скажешь потом – заставили, смертью тебе и семье пригрозили. Подумаешь тут. А сейчас пока больше помалкивай, пусть делают что хотят. Придет время, скажут: мол, неспособный ты, Иван, на дивизию, ошиблись мы… Иди-ка ты на все четыре стороны».

«Чушь! Никто меня не отпустит. Не справился с дивизией – полком, скажут, командуй. Все одно, из круга его не выпустят. Может, всерьез воевать попробовать? А там – что бог даст».

Колесников снова намочил затылок; стоял теперь бездумно, внутренне опустошенный, безучастно глядя через стекло во двор штабного дома, где что-то делал возле коней Стругов, а стоящий поодаль Кондрат Опрышко лениво смолил цигарку, сплевывал под ноги, время от времени поглядывая на окна…

Колесников прислушивался к голосам за дверью – штабные громко о чем-то спорили. Выделялся голос Трофима Назарука.

«Главное, подлюги, моим именем все творят, – думал Колесников, – убивают, грабят. Сказал же сразу, как только назначили: никакого насилия. Повстанцы должны вести себя аккуратно и с народом ладить. А так получается бандитизм да и только. И какая тут идейная борьба с большевиками? Кто нас будет поддерживать? А стоять надо на том, что большевики обманули народ, мордуют его продразверсткой. Это прямой обман крестьянства.

Нет, воевать надо знать за что…»

«Иван, а ты можешь крупной птицей стать, если повстанцы победят. – Колесников радостно взволновался. – А что особенного? По военной части вполне мог бы верховодить и на всю губернию. Опять же партия какая-нибудь новая будет, в партию надо обязательно всунуться, легше с нею. Вон Антонов с эсерами крепко подружился, как говорится, ноздря в ноздрю тянут… Надо бы как-то самому смотаться к Александру Степановичу, потолковать с ним. Он мужик башковитый, посоветует…»

Несколько повеселевший, Колесников ходил в хромовых поскрипывающих сапогах по чистому полу горницы; в мыслях он переключился теперь на сегодняшние заботы, злясь на себя за то, что разрешил Марку Гончарову отправиться в дальний набег, аж в Калачеевский уезд, где, по слухам, можно было хорошо разжиться хлебом, а также раздобыть коней. Гончаров обещал вернуться ко вчерашнему вечеру, да, видать, забыл об обещании, увлекся. Может, он со своим эскадроном схватился в бою с каким-нибудь красноармейским отрядом или конной милицией? Все могло быть. Но прислал бы в таком случае нарочного, договаривались же. А теперь думай что хочешь. События под Калитвой разворачиваются таким образом, что и сам Гончаров, и эскадрон, который он увел, очень нужны здесь. Три дня назад, ночью, прискакал из Россоши человек, сообщил, что на Старую и Новую Калитву двинется скоро целая бригада красных войск, состоящая из частей Красной Армии, чека и милиции. И бригаду эту возглавляют губвоенком Мордовцев и комиссар Алексеевский; у бригады – пушки, пехота, а главное – задание как можно быстрее покончить с ним, Колесниковым…

– Сетряков! – зычно крикнул Колесников в закрытую дверь, и тотчас выглянуло в нее сморщенное и глуповатое лицо деда Зуды, добровольца (по годам дед мобилизации не подлежал), назначенного при штабе истопником и «бойцом для мелких поручений».

– Слухаю, Иван Сергев! – подобострастно и забыто тянулся дед в старорежимной стойке, и весь его вид при этом смешил: рваный треух свисал на одну сторону, видавший виды кожушок был подпоясан веревкой, а из валенка, в носке, торчала солома; зато из-за пазухи у Сетрякова выглядывала рукоять обреза.

Колесников подошел к деду, потянул обрез.

– И что ж, твоя пушка стреляет? – спросил он строго.

– Та ни-и… – отвечал дед, виновато моргая красными, воспалившимися от дымных печей штабного дома глазами. – Яке там стреляе, Иван Сергев! Ото ж Григорий отдав, каже, шось с бойком. А я все одно узяв. Якый же я бандит без обреза?!

– Ты не бандит! – сурово одернул деда Колесников. – Ты боец Воронежской повстанческой дивизии. И выступил сознательно против коммунистов, бо они готовят для народа голодную смерть. Так и Ленин говорит: кто с Советской властью не согласный и не хочет сполнять продразверстку, того в распыл. Поняв?

Дед согласно затряс головой, треух его сполз на нос, закрыл глаза.

– Так, Иван Сергев, так! – как кобыла торбой, мотал он седой бороденкой. – Шо ж цэ такэ: при земле живем, а голодные як собаки. А?

– Во-о! – похвалил Колесников. – Начинаешь понимать, шо к чему. А то «бандит», «бандит»… – Он вернул деду обрез. – Скажи Опрышке, чтоб наладил твою пушку, мало ли где пальнуть придется. – Он нахмурился. – Оружие чтоб в исправности було, поняв?

Он помолчал, ожидая, что Сетряков что-нибудь скажет в ответ, возразит или согласится, но тот как воды в рот набрал.

– Командиры собрались? – спросил Колесников.

– Та уси вже съихалысь, – тянулся Сетряков. – Марка́ Гончарова тильки нэма, запропав.

– Ладно. Скажи Опрышке, чтоб звал всех сюда. Иди.

– Слухаю!

Дед, стукнув пятками, повернулся по-военному, пошел к двери, но на первом же шаге наступил на торчащую из валенка солому и, чертыхнувшись, едва не упал.

ГЛАВА ДЕВЯТАЯ

Штаб Повстанческой дивизии сидел за чисто выскобленным пустым столом – Колесников в торце его, а все остальные – Григорий Назарук, Митрофан Безручко, Иван Нутряков, Ульян Серобаба, Богдан Пархатый – по бокам. Присутствовали на заседании штаба и старокалитвянские кулаки: Трофим Назарук, Пронька Кунахов, Никита Прохоренко, лавочник Ляпота; они расселись вдоль стены, на широкой удобной лавке, слушали, что говорил им Колесников.

– Верный человек дал знать, что коммунисты двинули против нас целую бригаду, – рассказывал тот со значением в голосе. – Сколько их, как вооружены, не знаю пока, но людей богато. Пушки у них есть, пулеметы. Конницы нету, так что тут мы с ними…

– Нехай только сунутся, – хохотнул Григорий, шумно сморкаясь в грязную тряпицу. – Пустим большевикам красную юшку.

– Наступать на нас собираются с двух сторон, – продолжал Колесников, строго глянув на Григория – нашел время болтать! – С Митрофановки и с Евстратовки. На этих станциях выгрузка их войск.

– А когда ж они планируют наступление, Иван? – простодушно поинтересовался Пронька Кунахов.

– А ты сбегай и спроси, – не удержался, съязвил Колесников. – Может, они тебе и скажут по секрету.

– Да ото ж! Врасплох не застали, и ладно.

– Чего там лясы точить, Иван. Готовиться надо да дать красным так, чтоб они и носа больше в Калитву не совали.

– Может, первыми нам напасть на станции, Иван Сергев? Побить их прямо там, в теплушках.

Колесников слушал всех, хмурился. Потом положил тяжелую ладонь на столешницу, прекращая споры.

– Нападать на станции пока не будем, обстановка неясная. Нехай разведка пошастает по округе. Слышь, Иван Михайлович? – Колесников обращался к начальнику штаба, и Нутряков кивнул, поднимаясь: бывший офицер царской армии, он хорошо знал свое дело, в подсказках, в общем-то, не нуждался, сам все предусмотрел. Все это довольно ясно читалось на его выбритом, с холеными усиками лице, как и во всей фигуре, затянутой в ладный френч. На стоящего по стойке «смирно» Нутрякова любовались сейчас кулаки – вот какие орлы в их дивизии, вот какого красавца завлекли они на свою сторону!

– Так вот я и говорю, – продолжал Колесников, исподлобья разглядывая Нутрякова. – Чтоб Сашка Конотопцев не девок на Чупаховке у нас щупав, а гонял бы со своими хлопцами по округе. На станцию своих людей надо послать, нехай поотираются там, послухают, понюхают… Глядишь, чего нужное и поймают. Иначе на кой черт нам целый взвод разведки держать?

– Понятно, Иван Сергеевич, – вежливо, несколько даже переигрывая в вежливости и в своей стойке, отвечал Нутряков. – Зря мои разведчики хлеб не едят, не думайте. Мы имеем кое-какую новую информацию о намерениях красных, я потом доложу. Сведения конфиденциальные.

– Чого вин сказав? Яки сведения? – завозились на лавке кулаки.

– Попрошу чуток потише, – глянул в их сторону Колесников. Шестом велел Нутрякову сесть, обвел притихших штабных суровым взглядом. – Требую от командиров дисциплины. Нияких там шатаний, гульбы, грабительства. Людям своим вбивайте в головы: край свой мы от голодной смерти спасаем. Это каждый повстанец должен хорошо понимать и биться за это насмерть. Коммунистам скоро крышка. Мы в ближайшем будущем соединимся, мабуть, с армией Александра Степановича Антонова, ведем пока переговоры. Советуют нам слить местные силы с нашими соседями – Вараввой, Стрешневым и Курочкиным, с отрядом Костина… запамятовал, как величать его… Андрей Мироныч, да!.. Там же, в Борисоглебском уезде, отряды Шурки и Пани не знаю, как их полностью величают. С батькой Махно надо снестись, може помощь какая нужна нашим украинским братам. Главное же, будем держаться Александра Степановича. У него прямая связь с партией эсеров, с белокаменной нашей. Подымемся дружно, освободим столицу…

– Вот это дело! – одобрительно кашлянул Пронька Кунахов. – Ленина в первую голову скинуть из Москвы треба. Я так розумию.

– Доберемся и до Ленина, – важно сказал начальник политотдела Митрофан Безручко, молчавший до сих пор. – Разобьем коммунистов, свою, народную власть установим. Безо всякой политики. Нехай она и Советской будет прозываться, слово хорошее. А политика у крестьян одна – жито сеять, землю пахать, детей ро́стить. Так, не?

– Так, Митрофан, так! Ты крестьянина не замай, и он за ружжо браться не сунется.

– Ох, голова наш политотдел!

– Гарно сказав!

– Може, и по-мирному с коммунистами поладим, а? Чего людей переводить?! Пахать некому будет.

Колесников терпеливо переждал шум.

– С красными схватиться придется, – мрачно сказал он. – Большевики ничего просто так не отдадут, я их породу знаю. А потому надо отбить у них охоту являться сюда раз и навсегда. Колошматить их будем для началу по балкам да по лощинам. Больше, думаю, ночами надо. У нас пока мало боеприпасов, да и оружия. Пушек всего две… Как там со снарядами? – повернул он голову к Серобабе.

– Да як, – Серобаба, черный как грач, носатый, с бельмом на правом глазу, тоже вскочил за столом, тянулся, подражая Нутрякову, но куда там! Ни выправки, ни осанки – пугало огородное, да и только. Колесников не сумел сдержать ухмылку.

– По два снаряда на орудие, Иван Сергеевич, – докладывал Серобаба, красный от натуги и волнения – не привык ко всеобщему вниманию. – Курям на смех, бабам на потеху. Як зеницу ока снаряды берегу. Пальнув бы когда, надо ж хлопцив обучать, да… Дрючок закладаем, а кто-нибудь из хлопцев горлом бабахае… Гм.

– Пушки надо при первой же возможности отбить у красных, – сказал Колесников. – А из наших пальнуть при случае, нехай думают, что снарядов у нас много. Тут главное панику среди красных начать, – продолжал он после паузы, какую не посмел нарушить никто из штабных. – И от одного снаряда побежать могут.

Серобаба, моргая усиленно кривым глазом, кивал, соглашался, а диковатая его физиономия бурела в смятении – ну где их взять, эти чертовы пушки, красные и сами их пуще глаза берегут, поди отыми!..

– Санчасть как? Банки-склянки? Бинты? – напористо спрашивал Колесников, потеряв интерес к начальнику артиллерии – команда дана, пусть сам голову поломает.

– С этой стороны никаких неожиданностей не будет, Иван Сергеевич, – снова поднялся Нутряков. – Я лично проверил у нашего доктора Зайцева запас медикаментов и перевязочных материалов. Полагаю, что на три-четыре боя их хватит. Бинты и марлю взяли в одном из набегов в Бобровский уезд, пришлось… хе-хе… красным товарищам поделиться с нами. В помощь Зайцеву выделены два фельдшера и несколько сестер милосердия из слободских молодых баб; фельдшеры – ив дезертиров…

– Не из дезертиров! – тут же оборвал начальника штаба Безручко. – Заруби это себе на носу, Иван Михайлович! Не дезертиры у нас, а сознательные граждане-бойцы! Поняв?

Нутряков, не привыкший, видно, чтобы на него повышали голос, заметно побледнел.

– Пусть будет по-вашему, Митрофан Васильевич. Я полагаю, что сути это нисколько не меняет…

– Нет, меняет! – заорал Безручко и трахнул ладонью по столу. – Это там, у них, дезертиры, а у нас – повстанцы, освободители народа!..

Нутряков молчал, царапал ногтем столешницу; молчали и все остальные.

Колесников примирительно поднял руку.

– Батьки! – повернулся он к старикам. – Теперь до вас дело. Мы сегодня на Новую Мельницу двинем, там штаб будет. Просторней у хутора, с бугров хорошо округу видно… В Старой Калитве Григорий остается со своим полком. – Он поднял глаза на Григория Назарука, и тот поспешно кивнул, привстал. – Во все глаза тут гляди: посты выставь, конные разъезды пусти по-над Доном, по балкам нехай проезжаются туда-сюда. На колокольню одного-двух посади, кто глазами позорчей, мало ли… А к вам, батьки, вот какое дело: коней надо хорошо накормить, сена или овса в лесу, мы скажем где, припрятать. Мало ли как бои повернутся… Может, и отсидеться придется день-другой, не без этого.

Назарук-старший шевельнулся на лавке, лапищей погладил бороду.

– Ты, Иван, про то не думай, это наша забота. Воинство твое прокормим. Давай красных гони подальше от Калитвы. А зерна да сена найдем. Вон цельный обоз из Боброва пригнали – и пашаничка есть, и овсу немало. И Гончаров вот-вот явится…

Колесников поднялся, одернул гимнастерку. Белой рыбицей шевельнулась на боку шашка в отделанных замысловатой вязью ножнах.

– Ну шо, батьки? Кланяюсь вам. Дай вам бог здоровья!.. Сейчас вы, мабуть, ступайте по домам, а мы тут покумекаем еще по военному делу.

Старики поднялись, загомонили разом; двинулись один за другим, как гусаки, к дверям, в приоткрытую щель которой сунулась любопытствующая бороденка деда Сетрякова. Боец для мелких поручений топорщил ухо, спрашивал выцветшими глазами: «Ну, шо тут у вас? Шо решили?»

– Дед! – позвал Колесников. – Скажи Опрышке или Стругову, чтоб лампу нам засветил. Да выпить там, закусить… командиры проголодались.

– Слухаю, слухаю! – торопливо ронял Сетряков и горбился в кожушке, пятился задом. А затворив дверь, переменился, закричал визгливо: – Опрышко! Кондрат! Игде ты, черт волосатый?! Картоху давай!

Явился не спеша Кондрат Опрышко, телохранитель Колесникова, поставил на стол квадратную бутыль с самогонкой, вытянулся изваянием у Колесникова за спиной – какие еще будут приказания? Колесников молчал, с интересом наблюдая за дедом Сетряковым, который, семеня, обжигая руки, тащил полуведерный чугунок с парящей картошкой; под мышкой у него торчал толстый шмат сала.

– Чаво ишшо, Иван Сергеевич? – прогудел за спиной Опрышко, и Колесников даже вздрогнул от неожиданности.

– Ничаво, – поморщился он. – Деда карауль. А то выкрадут еще лазутчики.

– Не выкрадут, – серьезно и деловито прогудел Опрышко, не поняв иронии. – Мыша не пробежит.

– Ну-ну, иди.

Опрышко, а вслед за ним и дед Сетряков вышли, а штабные потянулись к стаканам… Сдвинули потом лбы к карте, которую Колесников самолично развернул на столе; сытые и полупьяные, слушали дивизионного командира вполуха.

За окнами штабного дома уже хозяйствовали вязкие, скорые на расправу с ноябрьским днем сумерки.

* * *

Гончаров с эскадроном и обозом явился в Старую Калитву к концу штабного заседания, к полуночи. Издали раздался топот притомившихся дальним переходом коней, скрип множества подвод, возбужденные голоса людей.

Колесников вышел на крыльцо, зябко подергивая плечами, настороженно нюхая стылый морозный воздух. Высоко над головой в фиолетовом, без дна, небе блестели крупные белые звезды. Висела где-то за спиной яркая молодая луна, заливала густым молочным светом округу. Шире казался пойменный калитвянский луг, дальше, к самому горизонту, отодвинулся лес, дома слободы стали игрушечными, ненастоящими. Звуки, доносившиеся с края улицы, воспринимались остро и отчетливо, тревожили душу и слух. Сжалось сердце: необычайный простор и свобода чудились Колесникову в этом подлунном мире, среди тишины и звезд, где каждое живое существо по праву и желанию должно выбирать себе путь, стремиться к избранной цели. Ведь так просто все и понятно: вон, на лугу, белой дорогой лежит лунный след, иди по нему куда хочешь, чувствуй себя независимым, сильным, уверенным…

Мелькнула в небе какая-то тень, наверное, испуганная людьми птица искала себе новое пристанище, и Колесников долго глядел вслед этой тени…

Зачем он смалодушничал тогда, в штабе?! Зачем согласился возглавить Повстанческую дивизию? Ведь ничего путного из этой затеи все равно не выйдет. Он знает большевиков: они не отступятся, не отдадут власть. Что значит для них горстка тех же антоновцев, махновцев, бунтующих на Дону казаков, взявшихся за оружие калитвян против могучей России? Что они могут сделать о этим вот безбрежным миром, с этим лунным светом и далекими звездами? Можно ли заставить солнце подниматься с другой стороны?

Бежать! Надо бежать! Пока не поздно, пока еще руки не в крови… А Лапцуй? Если об этом узнают в полку… Теперь узнают, если он и убежит. Трофим не простит, позаботится о том, чтобы в полку узнали. Он, Колесников, сам себя загнал в западню, захлопнул дверь. Выхода нет. Теперь ему не простят – ни те, ни другие.

– Сволочи! – с отчаянием сказал Колесников, сам не зная, кому адресует свой безысходный гнев и бессильную злобу. – Сволочи! – повторил он уже спокойнее. В конце концов Трофим Назарук и тот же Марко Гончаров могли его только припугнуть – за что же, в самом деле, лишать жизни Оксану, мать и его сестер? Они же и раньше знали, что он служит в Красной Армии!

Колесников скрипанул зубами: да нет же, нет! Чего он паникует, нагоняет страху на самого себя?! Он на службе, в отпуску, обязан вернуться в полк. Пойти вот сейчас, потихоньку, за Дон, через лес и Гороховку, в Мамон – там красные. Штабные – пьяные, придет из набега Гончаров, все будут заняты им…

«Иди, иди, – сказал знакомый насмешливый голос. – Ждут тебя там у красных, в особом отделе, не дождутся. Шашечку белую припомнят, еще кой-чего. Дорожка у тебя теперь одна, Колесников. Покатился колобок – не остановишь».

«Да не хочу я, не хочу! Долго ли это «восстание» продержится?»

«Раньше надо было думать, не маленький… А тут, глядишь, есть смысл повоевать. Никто же не знает, чем дело кончится».

«Ненавижу! Ненавижу всех до единого!» – черной кровью обливалось сердце Колесникова. Он отчетливо понимал, что ненавидел сейчас прежде всего самого себя, как понимал и то, что нет уже для него пути ни назад, ни вперед…

* * *

Эскадрон Гончарова на вялой рыси скоро подскочил к крыльцу; за эскадроном тянулась длинная вереница тяжело груженных подвод и даже саней, хотя снегу еще было мало.

У штабного дома сразу стало многолюдно, шумно, колготно.

Марко гарцевал на высоком белоногом коне; по-кошачьи цепко спрыгнул на землю, кинул поводья уздечки деду Сетрякову, вынесшему Колесникову шинель, – не захворал бы Иван Сергеевич, распарился в доме да сразу на холод.

– Ну? Как сходил? – спросил Колесников Марка́, в свете луны приглядываясь к его довольной физиономии. – Что долго так?

– Да что, – сплюнул Марко. – Пока власть скинули, председателя волисполкома судили, комсомолу мозги вправляли… Ну, бабу одну гузкой заставили посверкать, больно уж она кудахтала… Много было делов, Иван Сергее. Воинство свое увеличил на пятнадцать человек, с конями…

– Ну-ну, хорошо. Овса привез?

– Семь подвод. Да пшеницы восемнадцать.

– Кони-то, что взял, добрые? И люди – кто они?

– Кони верховые, а люди… – Марко пятерней почесал в голове, под шапкой. – В бою покажутся. Разговор с ними короткий був: не хочешь до нас идти, становись к стенке. Двоих проучили, остальные сами побегли.

Колесников, слушая Гончарова, пошел с крыльца, оглядывая спешившийся эскадрон, вслушиваясь в голоса людей, усталое всхрапывание лошадей; у одной из подвод он остановился, удивленно приглядываясь к сидящей в ней женщине, – что за явление? Молча повернул голову к Марку, и тот, понимая молчаливый вопрос, лихо цыкнул сквозь зубы:

– Вот, командир, девку себе отхватил. При председателе тамошнем секретарем была. Злющая – ух! Ни с какого боку не подступишься. Еж да и только.

– Секретарь, говоришь? – рассеянно переспросил Колесников, подошел ближе, вгляделся.

Лида – замерзшая, перепуганная, наревевшаяся до головной боли и слабости во всем теле – подняла глаза.

– Как зовут? – отрывисто спросил Колесников.

– Соболева, – сказала Лида и отвернулась. – Говорила уже.

– Пошли-ка на свет, – велел Лиде Колесников и смотрел, как она неловко слезала с брички, оглядывалась, переминаясь на задеревеневших, видно, от долгого сидения ногах; молча смотрела в свою очередь на него – ну куда, мол, дальше?

В комнате при свете лампы Колесников оглядел Лиду с головы до ног.

– Хм… – Лицо его дернула жесткая улыбка. – Грамотная?

– Грамотная.

– При штабе тебя оставлю, бумаги будешь писать.

Лида сузила глаза, голос ее срывался.

– Думаешь, работать на тебя буду?! Грамоту свою тратить на бандитские ваши дела?! Макара Василича на моих глазах убили, Ваню Жиглова… Жениха моего…

Колесников, коротко и зло размахнувшись, ударил Лиду в лицо. Девушка, вскрикнув, упала.

– Тут я приказываю! – чеканя каждое слово, гаркнул он. – И ты будешь делать то, что прикажу, или шкуру с тебя спустим. Опрышко! – властно позвал он. – Или кто там есть?

В комнату сунулся Филимон Стругов, ездовой, за ним, деловито сопя, протиснулся в дверь Кондрат Опрышко; вошел и Марко Гончаров, исподлобья недовольно поглядывая на Колесникова – что еще тот задумал?

Лида поднялась с пола, глаза ее горели ненавистью.

– Справился, да? – бросила она с вызовом Колесникову. – С девкой-то. Глянь какой! С одного удара валишь.

– А ты б сама ложилась, – хохотнул Марко, постукивая плеткой по руке.

– Погоди! – бросил ему Колесников. И снова Лиде: – Ты поняла, что я сказал? При штабе бумаги будешь составлять.

– Ты что же это, Иван… – У Гончарова сам собою открылся рот. – Себе девку забираешь, так?

– При штабе останется, – отрубил Колесников. – Бумаги писать, а ты, Марк Иваныч, те бумаги читать будешь, поняв?

Гончаров изменился в лице; матюкнувшись, повернулся на каблуках хромовых, раздобытых в прошлом набеге сапог, пошел к двери. У самого порога замедлил шаги, что-то хотел сказать – резкое, злое, даже спина его в добротном кожухе выражала протест и лютое недовольство решением Колесникова, – но передумал, трахнул дверью, ушел.

– Стругов! Опрышко! – как кирпичи, положил Колесников слова приказа. – Девку бачите?

– Так точно, Иван Сергев!

– Бачимо!

– Так вот, чтоб ни один волос с ее головы не упав, понятно? Бо я из ваших волосьев уздечку прикажу сплести, понятно? А тикать вздумает эта краля – руби!

Филимон с Опрышкой, как кони, замотали головами. Повинуясь жесту Колесникова, один за другим вышли вон.

– Страсть люблю занозистых девок, – сказал Колесников Лиде. – Ще парубком за такими ухаживал… Да ты раздевайся, натоплено тут. Трошки посиди, а потом на Новую Мельницу поедем, там будешь жить.

Лида не ответила ничего, сидела, понурившись, на лавке.

– Сговорчивой будешь, так и вправду волос с головы не упадет. – Колесников ходил перед нею, тяжело скрипели под его ногами половицы. – А дурить примешься, вон Опрышке для разносу отдам. Видала, какой?

– Потянули-и-и… Хлеб потянули-и… – донеслось визгливое с улицы, и Колесников подхватился чертом, вылетел на крыльцо.

Лида, припав к окну, видела, как сгрудились у подводы с мешками какие-то люди, как Гончаров подскочил к одному из мужиков, вскинувшему на спину поклажу, ахнул его кулаком в лицо. Мужик уронил мешок, упал и сам, сбитый с ног очередным ударом.

«Зверь!» – с содроганием подумала Лида, отворачиваясь от окна, вздрагивая уже знакомой дрожью, окончательно теперь понимая всю сложность своего положения.

– Кого это Марко прибил? – услышала она строгий голос Колесникова.

– Да Маншина, Демьяна, – весело ответил чей-то молодой голос. – Я, говорит, сам этот мешок на телегу клав, до дому собрався утащить.

– Мало ли что клав, – уронил начальственное Колесников. – Добро теперь общественное, коней кормить…

Он вернулся в дом, хмуро, мимоходом глянув на побледневшую Лиду.

* * *

Этой же ночью штаб Колесникова переехал на новое место – в хутор Новая Мельница. Хутор стоял под бугром в затишке, в лунной тени еще одного бугра, слева. Внизу блестела схватившаяся льдом речушка Черная Калитва, вяло дымили десятка полтора труб, заливисто брехали разбуженные собаки, фыркали, осваиваясь в новых конюшнях, лошади штабных.

Лиду поместили в боковухе небольшого деревянного и теплого дома, хозяйкой которого была острая на язык старуха Авдотья – уже в первые минуты она наговорила Лиде бог знает чего: и чтоб сама себе «постелю» хлопотала, и чтоб корову ей доила, и чтоб полы через день мыла – будут тут топтать… За стеной разлеглись Опрышко с Филимоном Струговым. Опрышко почти моментально захрапел – да какое там захрапел! Стекла зашлись протестующим нервным звоном!.. А Стругов долго возился, вздыхал, почесывался: донимали, видно, блохи.