Текст книги ""Военные приключения-2". Компиляция. Книги 1-18 (СИ)"

Автор книги: Аркадий Вайнер

Соавторы: Аркадий Адамов,Владимир Востоков,Вадим Кожевников,Александр Лукин,Алексей Азаров,Эдуард Володарский,Егор Иванов,Иван Головченко,Владимир Волосков,Валерий Барабашов
сообщить о нарушении

Текущая страница: 236 (всего у книги 357 страниц)

Кадыркул сидел на бревнах рядом с Лемке, придерживая того за плечи. Вода с пеной булькала и всхлипывала в просветах между бревнами, заливала на плот. Казах со страхом смотрел на бурлящие вокруг плота волны, на то, как работает шестом Шилов.

Когда плот повернул по изгибу реки, впереди стал виден мост, беспомощно висевший над водой своими разорванными концами. Первым мост увидел Лемке. Сначала он нахмурился, потом губы скривила презрительная усмешка.

– А вот вам и последний автограф есаула! – перекрывая грохот воды, крикнул Лемке.

Шилов и Кадыркул услышали, посмотрели вперед.

– Ушел, собака! – с отчаянием закричал Кадыркул. – Монголия ушел!

Егор стоял на плоту во весь рост, опустив набрякшие усталостью руки, молча, угрюмо смотрел на мост. Все-таки есаул перехитрил их! Эх, Егор Шилов, Егор Шилов, как же ты, брат, сплоховал!.. Было горько и обидно. Нет, ее за потраченный нечеловеческий труд и не за то, что сто раз за эти считанные и бесконечные дни он умирал от напряжения и приказывал себе жить. Нет, не за то. Золото! Ушел есаул за кордон, теперь его не вернуть.

И в это время гулко и размеренно заработал «льюис». Дробное, тысячекратное эхо прокатилось к вершинам сопок, на воде, рядом с плотом взметнулась шеренга фонтанчиков от пуль.

Лемке и Кадыркул распластались на плоту. Плот накренился, вода хлынула на бревна. А Шилов, с силой ткнул шестом в торчавший из воды валун, резко повернул плот к берегу. Простучала еще одна очередь, пули впивались в бревна, откалывая влажную щепу.

Егор поглядывал в ту сторону, откуда бил пулемет, радостно улыбался и проворно работал шестом.

– Слышишь, Кадыркул! Здесь он, родимый, здесь! Я как мост увидел – даже сердце оборвалось.

Плот со скрежетом налетел на прибрежные камни. Ударила еще одна очередь, пули с визгом защелкали но валунам.

Подхватив Лемке под руку, Шилов бросился с плота на берег, за ними – Кадыркул. Они пробежали несколько метров, упали за камни. Пули взвизгнули над головами, брызнули каменные осколки.

Кадыркул лязгнул затвором, осторожно выглянул из-за валуна.

– Солнце в глаза, – скрипнул зубами Кадыркул. – Не вижу...

– Дай-ка! – Шилов забрал винтовку и тоже выглянул из-за камня...

Вот он, есаул, прямо над ними. Пологие солнечные лучи бьют в глаза, не дают возможности прицелиться. Но радость оттого, что есаул не ушел, переполняла сердце, и Шилов улыбался, глядя вверх, на кромку обрыва.

Он прицелился и выстрелил. Гулко ответил пулемет. Шилов пригнулся за камни, встретился взглядом с ротмистром. Лемке улыбался. Егор спросил:

– Что варежку оскалил?

– Ничего. Сейчас он вам накостыляет.

– Ладно. Мы еще поглядим... – Шилов вдруг подмигнул Лемке: – А золотишко-то здесь!

– Здесь, да не про вашу честь, – усмехнулся ротмистр.

Но Шилов уже не слышал его. Выглядывая из-за камня, он смотрел на обрыв и что-то соображал. Если пробежать метров пятьдесят вдоль берега – дальше виден пологий подъем на взгорье. Там и Брылов будет сбоку, и солнце не слепит.

Есаул молчал. Егор протянул Кадыркулу винтовку, глянул на ротмистра.

– Вставай.

– Куда? – нахмурился тот.

– На кудыкины горы. – Шилов приподнял Лемке за руку, скомандовал: – Короткими перебежками...

– Я сторона пока нейтральная, – буркнул Лемке. – Вы сражайтесь, а я посмотрю...

– Короткими перебежками! – повторил Шилов и первым выскочил из-за укрытия, увлекая за собой ротмистра.

И тут же загрохотал пулемет. Пули вспарывали камни под ногами бегущих, эхо от выстрелов катилось по сопкам. Люди пробежали метров двадцать и упали. Пулемет, словно захлебнувшись от ярости, смолк. Трое тяжело, с хрипом дышали, лица в крупных горошинах пота.

– Мне это совсем не нравится, – проговорил Лемке. – Я-то тут при чем?

– Терпи, ротмистр, немного осталось. – И Шилов вновь первым поднялся и побежал. Лемке он тащил за собой. Кадыркул бежал последним. На бегу успел выстрелить, быстро перезарядил винтовку. Метров через двадцать они опять залегли.

Подъем был пологим, и теперь они лежали почти на одном уровне с есаулом. Слева – обрыв, там глухо шумела вода.

– Кадыркул, иди в обход справа, а я по кромке обрыва. Отвлекать буду...

– Может, я по обрыву, командир? – спросил Кадыркул.

– Делай, что говорят! – оборвал его Шилов.

Кадыркул подхватил винтовку, закинул ее за спину и пополз в сторону, прячась за камнями. Шилов некоторое время провожал его взглядом, потом посмотрел на Лемке.

– Лежи смирно, – посоветовал он.

– Скорей бы вы друг дружку ухлопали! – сквозь зубы процедил Лемке и отвернулся.

– Это мы еще поглядим, кто кого, – улыбнулся Егор. Он сбросил кожанку, сунул наган за пояс и пополз. Передвигался по краю обрыва, прячась за редким, чахлым кустарником, изредка прислушиваясь к тревожной, враждебной тишине.

Есаул, припавший к пулемету, наконец увидел возле кромки обрыва метрах в тридцати от себя ползущую фигуру. Быстро развернув ствол пулемета, он дал длинную очередь.

Шилов припал к земле. Пули щелкали и зарывались в землю совсем рядом. Тогда Егор вскочил, чтобы броситься вперед, к большому камню, за которым можно было укрыться, но левая нога вдруг соскользнула с обрыва. Шилов пошатнулся и пополз вниз. В последнее мгновение он успел ухватиться за тонкие ветки кустарника и теперь висел над обрывом, пытаясь найти ногами хоть какой-нибудь уступчик. Из-под сапог сыпались земля и камни.

Кадыркул уполз уже далеко. Еще немного – и он зайдет в тыл Брылову, и тогда... Вот он замер, приподнялся, оглядываясь вокруг. И вдруг увидел, что есаул направил свой пулемет в сторону Шилова. А самого Шилова не видно. Почувствовав недоброе, Кадыркул вскочил и бросился обратно, к обрыву.

Есаул увидел его, дал очередь.

– Шилов, Шилов! – громко позвал Кадыркул, растерянно оглядываясь.

– Здесь я, – стиснув зубы, ответил Егор. Земля из-под корней куста, за который он держался, сыпалась ему в лицо, за пазуху, корни потрескивали, обрываясь.

Опять ударил пулемет. Пуля попала Кадыркулу в спину. Он резко выпрямился, но удержался на ногах, подбежал к обрыву, упал на колени.

– Шилов, Шилов! – звал казах и, схватив Егора за руку, тащил его наверх, тащил из последних сил – от напряжения на лбу вздулась, пульсировала вена.

– Не могу... Не могу больше, Шилов, – прохрипел казах, но Егор уже выбрался на кромку обрыва, лежал, тяжело дыша. И тогда снова загрохотал пулемет.

Очередь прошила Кадыркула, он, вскрикнув, схватился за поясницу и, опрокинувшись на спину, рухнул с обрыва на острые камни. Шилов увидел, как бурлящая вода потащила тело Кадыркула. Оно скользнуло меж камней в желтоватой пене, мелькнуло и пропало из виду навсегда.

И снова воцарилась враждебная таежная тишина.

Нарушил ее голос есаула.

– Конец тебе, Шилов! – громко крикнул он. – Теперь уж не выпущу.

И будто в подтверждение своих слов есаул надавил на гашетку. Прямо над головой засвистели пули. Шилов прижался к земле, замер. Пулемет замолчал, и послышался смех есаула. И тогда издалека раздался голос ротмистра Лемке:

– Не тяните волынку, есаул! Кончайте его скорей!

– Заткнись! – огрызнулся Брылов.

– Не горячись, есаул! – ответил Лемке.

– К черту! – зло выкрикнул Брылов.

Пока они переговаривались, Шилов напрягся, собрался с силами и вдруг прыгнул вперед.

Тут же простучала короткая очередь. Шилов упал. Он медленно сполз с обрыва, повис, крепко ухватившись за торчавшие из земли корни.

Есаул приподнялся и выглянул из-за своего укрытия. Шилова не было видно.

А Егор в это время вывернул вдавленный в потрескавшийся сланец валун. Тот медленно поддавался и наконец рухнул вниз, увлекая за собой поток мелких камней и земли.

– А-а-а! – пронзительно, с отчаянием закричал Егор. Он висел над обрывом, держась за корни.

Валун тяжело ударялся о каменистые выступы, гремел камнепад, глухо шуршала осыпавшаяся земля. Потом снова наступила тишина.

– Кажется, конец, господин есаул. – Ротмистр Лемке встал на колени, потом тяжело поднялся.

Их разделяло метров пятьдесят. Брылов еще некоторое время прислушивался к тишине, потом тихо улыбнулся, смахнул пот с лица. Он оставил свой «льюис», подтащил баул с золотом, начал проверять, хорошо ли привязаны к ручке ремни.

А Шилов в это время тщательно осматривал глинистую стену обрыва, находил торчащие крепкие корни, осторожно пробовал их одной рукой и, убедившись в их прочности, перехватывал другой рукой. Мелкие комья земли сыпались вниз, но шум реки заглушал их падение. Егор медленно передвигался вдоль обрыва, цепляясь за корни, с каждым метром приближаясь к цели.

Есаул вдруг вскинул голову, прислушался. Какой-то посторонний шум насторожил его. Он подхватил «льюис» и направился к тому месту, откуда, как он считал, упал Шилов. Есаул подошел к самому краю обрыва, осторожно заглянул вниз.

Егор замер, уцепившись за корни, стараясь вжаться в отвесную стену. Короткие секунды, пока Брылов смотрел вниз, показались Егору вечностью.

Потом есаул повернулся и увидел, что к нему направляется Лемке.

– Куда-а?! – крикнул Брылов, поднимая «льюис». – А ну, назад!

– Что-о? – опешил Лемке и остановился.

– Назад, говорю! – звонко повторил есаул. – Проваливай!

– Ты! – Ротмистр захлебнулся яростью. – Ты-и, щенок! А ну, развяжи мне руки! Да если б не я, ты этих денег никогда не увидел бы, недоносок! – Лемке брызгал слюной от звериного бешенства. Он приближался к Брылову, продолжая хрипло выкрикивать: – Сопляк, ничтожество! Я из-за этого золота сто раз под смертью ходил! Да я тебя!..

Договорить он не успел. Брылов нажал на гашетку. Пулемет сделал несколько выстрелов и замолк: кончились патроны.

Лемке пошатнулся, рухнул на колени. Пули пробили ему бедро и раздробили плечо. На рубахе расползалось алое пятно.

Шилов тяжело дышал, пот заливал глаза, сыпалась сверху земля. Он смертельно устал, но продолжал держаться ослабевшими руками за корни. Он слышал ругань, потом выстрелы. Собрав последние силы, Егор подтянулся и, выглянув, увидел, как есаул, бросив на землю пулемет, кинулся к баулу. Взвалив его себе на плечо, Брылов побежал вдоль обрыва, направляясь к пологому спуску – туда, где был плот.

Егор ухватился за кромку, еще подтянулся, закинул ногу и выбрался на поверхность. Он видел спину убегавшего рысцой Брылова, выдернул из-за пояса наган. Егор долго прицеливался, стараясь успокоить дыхание. Ослабевшая рука дрожала. Грохнул выстрел. Есаул споткнулся на бегу, но удержал равновесие и опять побежал, только теперь неуверенно, медленно переставляя ноги.

– Убей его, Шилов, голуба! – заорал Лемке, стоя на коленях. Лицо его было забрызгано кровью.

Шилов бросился догонять есаула. Тот спускался к реке, но двигался все неувереннее. Вот он выронил баул с золотом, обернулся, выдернул из кобуры маузер. Но выстрелить не успел. Шилов опередил его, два раза нажав курок.

Есаул упал.

Шилов приблизился к нему, остановился, тяжело дыша, молча смотрел на поверженного врага. Потом повернулся, ссутулившись, побрел между камней к тому месту, где есаул Брылов бросил свою добычу.

Егор устало прилег возле баула, раскрыл его, мельком взглянул на тускло поблескивающие золотые монеты, броши, колье, кольца и снова защелкнул пряжки.

Они сидели на берегу реки. Шилов порвал нижнюю рубаху на полосы, связал их и теперь бинтовал ротмистру Лемке рану на плече. День медленно клонился к вечеру, раскаленное докрасна солнце упало за верхушки сопок.

Лемке морщился, когда Егор сильно стягивал рану, потом поднял голову, спросил:

– Ты что, на себе меня понесешь, что ли?

– Понесу, – коротко ответил Егор.

– Эх, жалко, меня есаул не убил, – вздохнул ротмистр и усмехнулся. – То-то ты переживал бы.

– И что за жизнь такая? – больше обращаясь к самому себе, чем к Лемке, посетовал Егор. – Кого не надо убивают, а кого надо – перевязывать приходится.

Лемке не отозвался. Он глядел на баул. И вдруг после паузы попросил:

– Слышь, Шилов, покажи золото, а? Столько за ним гонялся и в глаза не видел.

Шилов затянул узелок, молча открыл баул, ногой подвинул его к Лемке. Ротмистр с непонятной усмешкой смотрел на золото.

– Пятьсот с лишком, – пробормотал он.

– Пятьсот с лишком, – отозвался Шилов.

Они смотрели на золото и думали каждый о своем. Затем Егор нагнулся и защелкнул баул. И вдруг Лемке повалился на бок, приблизился к Шилову и заговорил торопливо, лихорадочно:

– Кому и что ты доказать хочешь? Заче-ем? Мало лиха хватил? Вот – граница! Там ты сам себе хозяин! Уходи, не будь идиотом! Другого случая не будет, никогда в жизни не будет, пойми!

И чем больше он говорил, тем яснее начинал понимать, что его слова не трогают Егора.

Шилов спокойно сел на землю, стал сматывать остатки рубахи.

– Господи! – Лемке поднял глаза к небу. – Почему ты помогал этому кретину? Почему ему, а не мне?

– Потому, что ты все себе заграбастать хочешь, – спокойно ответил Шилов. – А бог велел делиться. – Шилов поднялся, добавил: – Пора, дорога длинная.

Двери кабинета Сарычева плотно закрыты. Секретарь губкома сидел на диване. Напротив него в кресле расположился молодой человек в перетянутом ремнями френче. Представитель из Москвы напряженно слушал Сарычева, жадно курил и стряхивал пепел мимо уже полной окурков пепельницы.

– И вот наконец известие из Омска, которого я ждал, – негромко говорил Сарычев и протянул собеседнику небольшой, заляпанный печатями лист бумаги.

Тот быстро его прочел, вернул Сарычеву.

– Так, – представитель из Москвы хрустнул пальцами. – А этот мундштук можно посмотреть?

– Пожалуйста. – Сарычев вынул из кармана слоновой кости мундштук, положил на маленький столик, разделявший его с молодым человеком во френче.

Некоторое время они молчали.

– Где, вы говорите, он теперь? – спросил представитель, подняв на Сарычева глаза.

Сарычев подошел к стене, отдернул занавеску, прикрывающую карту, ткнул пальцем.

– Вот тут. Вместе с частью отряда он продолжает поиски остатков разбитой банды. – Сарычев закрыл карту, вернулся на диван. Сел, концом шарфа начал протирать стекла очков.

– Почему вы его до сих пор не отозвали? – спросил представитель.

– Честно говоря, боялся. Больно уж он осторожен. Я боялся, почует неладное и уйдет. А без него мы потеряем ключи ко всему подпольному центру.

– Логично. – Представитель из Москвы придавил папиросу, встал и подошел к окну. – Ну, что ж... будем брать на месте. – Он повернулся, внимательно посмотрел на Сарычева и спросил: – Ну а с золотом-то как, Василий Антонович?

Сарычев некоторое время молчал опустив голову. Потом поднял глаза, открыто посмотрел на молодого человека и тихо, но твердо сказал:

– Это моя вина, Дмитрий Петрович. Я был инициатором операции... И отвечу перед партией по всем законам нашего трудного времени.

Сапоги глубоко проваливались в моховую подушку, и Егор с трудом вытаскивал ноги. Его шатало от усталости, страшно хотелось пить. На груди Шилова, схваченный ремнями, висел баул, на спине Егор нес ротмистра.

– Правее бери, – советовал ротмистр. – Там потверже.

Шилов не отвечал, дышал хрипло, открыв рот. Кедровые и еловые лапы цеплялись, шуршали по одежде, похрустывали сучья.

Он прошел еще несколько метров, осторожно опустил ротмистра в мох, сбросил баул и сам плюхнулся на землю, тяжело дыша.

– А в сущности, мне теперь наплевать, донесешь ты меня или нет...

– Донесу. А ну покажи ногу.

Шилов размотал окровавленные тряпки, некоторое время угрюмо смотрел.

– Гниет... – проговорил ротмистр. – Дело труба, гангреной пахнет.

Шилов молча встал и пошел в лесную чащу. Лемке повалился на спину, закинул за голову здоровую руку. Что-то сонно бормотали вековые сосны и кедры, далеко вверху голубело небо. Ротмистр, нахмурившись, смотрел в эту бездонную синеву.

Егор скоро вернулся с пучком каких-то листьев, размял их, приложил к ране и снова замотал тряпки.

– По-моему, железная дорога в той стороне. – Лемке показал вправо.

– Нет, там. – Шилов кивнул в противоположную сторону и вновь поднялся.

Ножом он долго срезал молодую тонкую ель. Сыпалась белая влажная щепа, Егор кряхтел, шепотом ругался.

Лемке лежал на спине, говорил задумчиво:

– У матушки было маленькое имение... Пили по вечерам чай на веранде, разговаривали о судьбах России. – Он усмехнулся. – Брат музицировал. Настойку закусывали ветчиной, матушка сама ее коптила. Превосходная была ветчина... А потом брата убили в Галиции, во время брусиловского наступления.

– Когда? – вдруг спросил Шилов.

– В августе пятнадцатого.

– Я там тоже был, – отозвался Шилов. Он перевел дух и снова принялся резать ствол ели.

– Н-да-а... – протянул Лемке. – А потом имение сожгли к черту, библиотеку разграбили. Как тебе это нравится, Шилов? – Лемке повернул голову и посмотрел на Егора.

Тот, навалившись на подрезанный ствол ели, старался сломать его. Раздался сухой треск, и ствол резко переломился. Шилов упал. Лежал, раскинув руки, отдыхал.

– Ты что, Шилов? – встревожился Лемке и приподнялся на локте. – Шилов, что с тобой?

– Ничего, – помолчав, ответил Шилов и поднялся. – Отдохнул маленько...

Он встряхнул ель, подтащил ее к Лемке, сказал с улыбкой:

– Садись, ваше благородие!

Он помог Лемке сесть на еловые лапы, подумал и сказал:

– Ты лучше ложись.

Лемке повиновался. Шилов поставил рядом с ним баул, приказал:

– Держи.

Потом сделал из ремней нечто вроде бурлацкой петли, зацепил за крепкий сук, другой конец перекинул через плечо, поднапрягся и потащил. Лемке усмехнулся:

– Мне только кнута не хватает.

Наклонившись всем корпусом вперед, Шилов медленно передвигал ноги. Все так же сдержанно и могуче дышала тайга, потрескивали, раскачиваясь под ветром, ровные и желтые, будто свечи, стволы сосен.

Лемке смотрел в помутневшее от наплывавших вечерних сумерек небо, молчал.

– Отдохнул бы, Шилов? – тихо сказал Лемке.

Егор не ответил. Все так же шел и шел. Шаг за шагом, метр за метром. Слышалось хриплое, надсадное дыхание.

Желтые хвосты пламени, разбрызгивая искры, метались из стороны в сторону. Тяжелое, черное небо нависло низко над землей. Шилов и Лемке молчали, задумчиво смотрели на костер, слушали, как шумит тайга, как потрескивают и стреляют еловые шишки, и каждый думал о своем. Из далекой таежной чащи донесся тоскливый, хватающий за душу волчий вой.

– Если с голоду не подохнем, так волки сожрут, – спокойно проговорил Лемке. – Сколько у тебя патронов осталось?

Шилов вытащил из-за пояса наган, повернул барабан, ответил:

– Три...

Неожиданно закуковала кукушка – одиноко, протяжно. И вдруг замолчала.

– Кукушка, кукушка, сколько нам жить осталось? – громко спросил Лемке, и таежные чащобы отозвались слабым эхом.

Птица ответила. Она куковала, а Шилов и Лемке шепотом считали. Было видно, как у них шевелятся губы.

«Ку-ку, ку-ку, ку-ку...»

Она прокуковала одиннадцать раз и замолчала.

– Вранье, – сказал Лемке и усмехнулся.

– Ты ото что? – спросил Шилов.

– Про кукушку. – Ротмистр вздохнул, задумчиво уставился в огонь. Он лежал на боку, подперев кулаком голову. – Один бог правду видит... да не скоро скажет. А вы и бога у народа отняли. А как он без бога жить будет, русский-то народ, вы об этом думали?

Шилов не ответил, только усмехнулся.

– Э-э, с кем я беседы беседую! – поморщился Лемке. – Ты хоть грамоте-то обучен?

– Обучен, – опять усмехнулся Шилов.

– Обуче-ен, – передразнил Лемке. – Вы обучены дворцы ломать. Это вы умеете, мастера...

– Новые построим, – нахмурившись, ответил Шилов. – Не хуже ваших.

– Старые-то зачем ломать? – В голосе Лемке прорвалась злость.

– Война, – сказал Шилов. – Тыщу лет народ терпел, а теперь вот прорвалось.

– Прорвалось... – повторил ротмистр. – Жалко, ваша взяла, я б вам показал «прорвалось». Я б вас... – Лемке не договорил, только взмахнул крепко сжатым кулаком.

Шилов смотрел на него молча, словно окаменев.

– Господи-и, – протянул Лемке и повалился на спину. – В святом писании что сказано? Возлюби ближнего своего? Возлюби-и! А мы! Как куропаток, друг дружку стреляем!

– Возлюби, говоришь? – глухо процедил Шилов. – Это за что мне тебя возлюбить, ваше благородие? За то, что с двенадцати лет на руднике вагонетки катал? За то, что никогда сытым себя не помнил? – Шилов говорил медленно, и чувствовалось, как в груди у него закипает злоба. – За то, что мой батя в аварию попал и его с шахты, слепого, выгнали, когда ты настойку ветчиной закусывал и о судьбах России калякал?! За что любить-то? Тут не любить надо, ротмистр! Драться будем! До смерти.

Лемке быстро взглянул в исказившееся злобой лицо Шилова и отвернулся. Улегся поудобнее, закрыл глаза.

Шилов облизнул потрескавшиеся губы, стал смотреть в огонь костра. Подбросил несколько сучьев, переломив их о колено.

Лемке открыл глаза, спросил:

– Ты что, так всю ночь сидеть будешь? Ну и дурак!

Шилов не ответил. Лемке вздохнул и опять закрыл глаза. Вдруг где-то в чащобе снова закуковала кукушка. Егор сидел неподвижно, остановившимся взглядом смотрел в огонь костра.

Утром Шилов набрал полный картуз спелой земляники, принес ротмистру.

– Ешь, – коротко приказал он.

Лемке глянул на крупные ягоды, молча отвернулся.

– Ешь, – повторил Шилов и сунул картуз под нос ротмистру.

– Не хочу! – резко ответил тот. – Отстань.

– Ешь, – повторил Шилов. – Совсем ослабнешь.

– У меня от нее челюсти сводит! Отстань, кому говорю!

Шилов вздохнул, положил в рот горсть ягод. Медленно жевал. Лениво зашуршал по тайге дождь.

– Тебя еще только не хватало! – пробормотал Шилов, подняв голову, затем тронул Лемке за плечо:

– Покажи-ка ногу.

Егор принялся разматывать тряпки. Некоторое время, нахмурившись, смотрел на рану.

– Я ж говорил, гангрена, – процедил ротмистр.

– Ничего, ничего, – заверил Егор. – Сейчас еще травок приложим. Держись, ротмистр. Я под Чугальней после боя трое суток валялся, пока меня нашли. В живот угораздило. Ничего, выжил.

Шилов приложил к ране свежие листья, принялся забинтовывать. Лемке, морщась от боли, проговорил:

– Я тоже под Чугальней был... Восемнадцатый каппелевский батальон.

Шилов перестал бинтовать, посмотрел на ротмистра:

– Офицеры?

– Да.

– Березовку вы прикрывали?

– Мы... – Лемке опять сморщился от боли.

– Понятно! – нахмурился Шилов и буркнул: – Жалко, не встретились.

– Жалко, – усмехнулся Лемке.

Потом Шилов встал, встряхнул ель, на которой тащил Лемке, сказал:

– Давай, ротмистр, пора.

Дождь все усиливался, повис над тайгой плотной серой пеленой. Мох чавкал и хлюпал под ногами, с козырька

фуражки тонкой струйкой стекала вода. Небо почернело, затянулось разбухшими тучами. Скорчившись, подтянув колени к подбородку, на елочных лапах лежал Лемке. К спине его портупейным ремнем был приторочен баул.

Шилов тащил и тащил, время от времени меняя под ремнем плечи. Тяжело дышал, щурился, глядя вперед. Слышались размеренные, хлюпающие шаги.

– Кукушка, кукушка, – бормотал Лемке, пристукивая от холода зубами, – сколько мне жить осталось?

И вдруг сквозь монотонный, плотный шум дождя, как слабая надежда, послышалось далекое: «Ку-ку! Ку-ку!» Или, быть может, ротмистру почудилось? Он даже привстал, прислушиваясь.

– Стой!

Шилов обернулся. Он увидел, как Лемке скатился с еловых лап, сбросил с себя баул и теперь полз, проваливаясь в мох, раненая рука подвернулась, и он упал лицом в ржавую жижу. Секунду лежал неподвижно, потом зашевелился и снова пополз.

Егор бросился к нему, приподнял за плечи:

– Ты что?

– Уйди! – Лемке попытался вырваться.

– Не дури, ротмистр!

– Уйди, сволочь! – вдруг завизжал Лемке, повернув к Шилову мокрое, исказившееся от ненависти лицо с прилипшими ко лбу волосами. – Дай помереть спокойно, уй-ди-и!

– Нельзя тебе помирать, ротмистр, никак нельзя. – Егор обхватил его поперек пояса, потащил обратно к срезанной ели.

Лемке отчаянно вырывался.

– Тебе в чека правду сказать надо, – веско проговорил Егор. – Понимаешь, правду.

– Пусти! Скажу! – ротмистр вырвался, упал в мох, попытался подняться. – Скажу... Только сгинь с глаз моих!

Шилов смотрел на него и молчал. Мокрое, осунувшееся лицо Лемке, заросшее щетиной, с вылезающими из орбит от ярости глазами, было страшным.

А над ними глухо вздыхала тайга и шуршал ливень, мирно бормотали где-то в зарослях разбухшие ручьи, раскачивались кроны высоченных сосен, стряхивая алмазные капли на землю, и не было им никакого дела до этих людей, ненавидящих друг друга и вынужденных быть вместе.

– Карпов... Подполковник Карпов его настоящая фамилия... Он главный представитель подпольного центра в городе и во всей губернии!.. – кричал Лемке, с ненавистью глядя на стоящего перед ним Шилова. – Теперь ты все знаешь, проваливай! Ненавижу! Будь ты проклят!

Шилов стоял не двигаясь.

– Ну что стоишь?! – неожиданно с крика Лемке перешел на свистящий шепот. – Уходи, я умереть хочу, слышишь?! Я тебя как солдат солдата прошу...

Шилов молча шагнул к нему, сгреб в охапку и отнес на еловые лапы, положил осторожно, коротко сказал:

– Не дури. А то ремнями привяжу... И не солдат ты, ваше благородие. Какой ты солдат?!

Лемке устало закрыл глаза. Его бил озноб.

Шилов впрягся в свою лямку и вновь потащил. Шаг за шагом, метр за метром. И было непонятно, откуда силы берутся у этого человека...

Ранним утром большой черный лимузин мчался по размякшей после дождя дороге, ошметья грязи летели из-под колес. В машине сидели Сарычев и представитель из Москвы. За рулем был Забелин. Некоторое время они ехали молча, что-то обдумывая, потом представитель из Москвы взглянул на Сарычева.

– И все это не совсем логично, Василий Антонович, – проговорил он. – Человек может обладать одинаково сильным ударом и правой и левой руки. И при этом не быть левшой.

– Верно, Дмитрий Петрович, – ответил Сарычев. – Но тут важен момент неожиданности. Ванюкин вскочил с топчана неожиданно. И тот ударил его рукой, на которую более всего полагался, левой. Это инстинкт.

– Я помню, как вы мне коробок кинули, – вмешался в разговор Забелин. Он улыбнулся. – Я, признаться, тогда решил, что вы, Василий Антонович, не в себе немного.

– Я тогда и вправду не в себе был, – покачал головой Сарычев. – Уж очень много всего навалилось. – Секретарь губкома нахмурился, вспоминая что-то. – И Егор... Как я ему тогда не поверил? Простить себе не могу.

– Время теперь такое, Василий Антонович, – успокоил его Забелин. – Доверяй и проверяй. Революцию делаем. Верно я говорю? – Забелин повернулся к представителю из Москвы.

– Не верно, товарищ Забелин, – ответил тот. – Без доверия революцию не сделаешь...

Мальчишки, одетые в отцовские рубахи-косоворотки, полосатые штаны, залатанные на коленях, обутые в лапти, собирали землянику в плетеные кузовки.

Стояло нежаркое, безветренное утро, над головами мальчишек в кронах кедров горланили голодные кедровки.

Мальчишки вышли на небольшую поляну. Митька, шедший первым, вдруг остановился как вкопанный. Метрах в семи от них, возле молодой сосенки, видны были два человека. Один лежал на боку, другой сидел, согнувшись, уронив голову на грудь, рука человека, сжимавшая наган, лежала на замке черного баула. Он был исхудавший, этот человек, заросший густой щетиной. Сапоги вконец износились, так что сквозь драные подметки торчали грязные клочья портянок.

Мальчишки стояли, боясь шевельнуться.

– Бандиты... – прошептал Митька.

Человек вдруг вскинул голову. Он увидел ребят и с трудом улыбнулся запекшимися губами, слабо махнул рукой с зажатым в ней наганом, маня детей к себе.

– Э-эй, пацан... – сиплым голосом позвал Шилов. – Деревня близко?

– Бежим, – прошептал Митька и попятился.

– Не бойся. – Шилов снова попытался улыбнуться.

Он был похож на больного малярией – горячечный, бессмысленный взгляд, плечи и руки, вздрагивающие от озноба, покрасневшие от бессонницы глаза.

Мальчишки бежали сломя голову. Лес кончился, стала видна петляющая дорога, выкорчеванное поле с обугленными, причудливой формы пнями. За полем показалась деревня.

Пацаны едва переводили дух. Земляника почти вся высыпалась из лукошек.

Никодимов распекал бойца – красивого, молодого парня.

– Красная Армия есть гордость всего рабочего класса и трудового крестьянства, а ты что творишь, голубь мой ясный? – Никодимов шевелил седыми усами и сердито смотрел на красноармейца.

Тот молчал, опустив свою чубатую голову.

– Девок по деревне обижаешь? – выдержав многозначительную паузу, снова заговорил Никодимов. – За это, милок, революционный пролетариат и все возмущенное крестьянство по головке не погладят! Правильно я говорю?

– Правильно... – покорно соглашался боец.

– Хорошо, ко мне с жалобой пришли, а если Кунгуров узнает? Это ж чистой воды трибунал!

– Не выдайте, товарищ Никодимов. – В голосе красноармейца послышались слезы. – Век помнить буду...

– Ну, гляди... И чтоб слухать меня беспрекословно! Что прикажу, то делать. Иначе... – Было видно, что распекать бойца Никодимову в удовольствие, и он только что вошел во вкус.

Но тут дверь отворилась, и в избу заглянул часовой, проговорил виновато:

– Тут к вам два огольца рвутся.

А мимо него уже прошмыгнули двое мальчишек, заговорили разом, проглатывая окончания слов.

– Дяденька командир, там, в лесу, у самой деревни, двое бандитов спят! – выпалили мальчишки одним духом.

Затем один сказал:

– У них мешок черный.

– Не мешок, а сумка, – поправил его другой. – С такой сумкой надысь доктор в деревню приезжал!

– Баул, – прошептал Никодимов и вдруг вскочил. Глаза, которые раньше смотрели на людей с участием и немного придурковато, вдруг сделались холодными и твердыми. И выражение лица мгновенно преобразилось, стало собранным и жестким.

– Где они? – властно спросил он.

– Там, за полем.

– А ну, за мной! Быстро! – приказал Никодимов.

Он бросился из дома, миновал палисадник, и первое, что увидел, выбежав на дорогу, – была машина, в которой ехали Сарычев и представитель из Москвы. И Сарычев увидел Никодимова, даже привстал со своего сиденья.

Никодимов секунду смотрел на приближающийся автомобиль и, поняв все, метнулся к конюшне. Мальчишки побежали за ним.

– Стой! – крикнул Сарычев, хватаясь за кобуру револьвера.

У коновязи стояли две оседланные лошади. Никодимов с маху прыгнул в седло, рванул повод, всадил каблуки в лошадиные бока. Лошадь с места взяла в карьер. В седле Никодимов держался как опытный кавалерист.

Представитель из Москвы выскочил из машины, хотел было загородить всаднику дорогу, но тут же отпрянул в сторону. Лошадь стремительно промчалась мимо.

Медленно, неуклюже разворачивалась машина. Часовой, стоявший у крыльца, не понимая, что происходит, оторопело хлопал глазами.

Сарычев выстрелил из нагана в коня.

Забелин, наконец развернув машину, погнал ее по деревенской улице за околицу.

Ударил еще выстрел. У лошади на полном скаку подломились передние ноги, и она грохнулась на дорогу. Никодимов вылетел из седла, поднялся и, тяжело прихрамывая, побежал через поле к лесу.

На выстрелы со всех сторон бежали красноармейцы. Мелькнула фигура Кунгурова.