Текст книги ""Военные приключения-2". Компиляция. Книги 1-18 (СИ)"
Автор книги: Аркадий Вайнер
Соавторы: Аркадий Адамов,Владимир Востоков,Вадим Кожевников,Александр Лукин,Алексей Азаров,Эдуард Володарский,Егор Иванов,Иван Головченко,Владимир Волосков,Валерий Барабашов
сообщить о нарушении
Текущая страница: 53 (всего у книги 357 страниц)
Геннадий потерял покой. Шутка сказать: хищения продолжаются! Это означало, что пока он, Ярцев, медлит, государство продолжает нести ущерб, люди – сотни, тысячи покупателей – продолжают получать заведомо недоброкачественную продукцию, а группа хищников продолжает обогащаться.
Уже дважды звонили из райкома партии: «Как продвигается дело по меховой фабрике?» – и Геннадий, краснея, отвечал: «Заминка произошла, товарищ Васильев. Но скоро, честное слово, закончим».
На третий день приехал молодой следователь из прокуратуры, высокий, худой, в больших роговых очках. Ломающимся баском он участливо сказал:
– Ну, Геннадий, давай рассуждать вместе. Согласен?
– Согласен.
– Значит, так. Как эта «левая» продукция туда попадает? Вариант первый: подделка накладных. Сначала там ставят истинное количество вывозимых шапок, потом, возвратившись на фабрику, переделывают подлинник и копию накладной в сторону уменьшения.
– Вариант отпадает, – покачал головой Ярцев. – На фабрике в бухгалтерии сидят честные люди. Проверено.
– Так, – не сдавался следователь. – Превосходно. Тогда должен быть второй вариант. Что подсказывает опыт?
– Опыт подсказывает, – снова улыбнулся Геннадий, – что может быть пересортица.
– Ага! – обрадовался следователь и на всякий случай уточнил: – То есть общее количество шапок указывают верно, но дорогих сортов отправляют больше, чем значится в накладной. Разница – в карман.
– Совершенно верно.
– Ну, а если нагрянуть с ревизией в магазин, как только машина туда придет?
– И этот вариант мы обдумали, – вздохнул Геннадий. – Ничего не получится. Ведь они тут же смешают новые шапки со старыми, которые уже есть в магазине. И привет – все концы в воду!
– Так–таки уж и все?
– Будь уверен. Спокойненько начнут продавать у тебя под носом и те и другие.
…Вечером, после работы, Геннадий отправился домой пешком. Густо валил снег. Мутными, желтоватыми пятнами проступали над головой уличные фонари. Геннадий шел медленно, выбирая самый длинный путь по глухим, безлюдным переулкам. Снежинки перед глазами падали неторопливо, монотонно, бесконечно. В этот момент думалось удивительно легко и спокойно.
Геннадий вспоминал свой разговор со следователем. Как это он спросил: «Так–таки уж и все концы в воду?» И Геннадий ответил ему: «Будь уверен». Но почему–то он сам сейчас не очень в этом уверен.
Вот идут шапки с фабрики в магазин. В дороге их задерживать бесполезно. Это ясно. В самом магазине тоже. А потом они переходят в руки покупателей и исчезают из поля зрения, бесследно исчезают, не найдешь их. Постой, постой!..
Геннадий даже приостановился, усталость точно смыло с его лица, оно стало сосредоточенным, глаза зорко всматривались во что–то за сплошной стеной падающих снежинок.
Бесследно исчезают? Бесследно? Нет, совсем нет. Следы остаются. И, кажется, очень важные.
Геннадий снова двинулся вперед, незаметно для себя все убыстряя шаг. Он мечтал сейчас только об одном: чтобы скорее наступил завтрашний день…
На следующее утро, часов около одиннадцати, черноглазый лейтенант Арбузов, красавец и весельчак, появился в скромном помещении горторготдела. Молодые сотрудницы невольно отрывались от бумаг, счетов и арифмометров, бросая быстрые, но вполне, казалось, равнодушные взгляды на нового посетителя.
Арбузов остановился около кабинета заведующего инспекционным отделом и вежливо постучал.
…Час спустя он возвратился к себе на работу. В комнате Ярцева собрались сотрудники его отделения.
– Дело, значит, обстоит так, – доложил Арбузов. – Последняя ревизия в магазине была два месяца назад. Следующая будет проведена по нашей просьбе через два дня. После каждой ревизии все кассовые чеки и контрольные ленты направляются на утиль базу для переработки.
Геннадий прошелся по комнате.
– Помните, товарищи, ко дню ревизии у нас все должно быть готово.
…Утром в четверг Арбузов доложил Ярцеву:
– Ревизия в магазине началась.
– Порядок. Завтра поедем на утильбазу.
Работа оказалась еще сложнее, чем предполагал Геннадий. С самого утра во двор базы урча въезжали грузовые машины с туго набитыми мешками. На каждой машине их было по нескольку десятков. В мешках были кассовые чеки и контрольные ленты из магазинов, с которыми база имела договор на получение утиля.
Рабочие торопливо разгружали машины, и мешки один за другим летели по наклонному дощатому настилу в обширный подвал. Там их подхватывали сотрудники Ярцева. Каждый мешок тут же вспарывали, и по чекам устанавливалось, из какого магазина они доставлены.
Количество мешков уже перевалило за четвертую сотню, их везли из самых различных магазинов, но мехового среди них не было.
– Эх, братцы, а что если их сегодня и не привезут? – вздохнул Арбузов, с усилием расправляя затекшую спину.
– Да–а, работенка! И закурить нельзя, – проворчал другой сотрудник. – Может, выйдем?
Но на дворе снова заурчали моторы, и через минуту в подвал полетели мешки.
Спустя еще час напряженной работы вдруг раздался чей–то возглас:
– Есть! Наш магазин!..
После этого мешки из мехового магазина стали обнаруживаться один за другим. Их оттаскивали в глубину подвала и выстраивали вдоль стены.
Когда мешков набралось уже около десяти, Геннадий невольно подумал: «Хоть бы уж конец им был!» Он заметил, что и другие сотрудники поглядывают на мешки у стенки с явной опаской.
А мешки из мехового магазина все прибывали. Каждый из них встречался уже без всякого энтузиазма. Двенадцать… тринадцать… четырнадцать… В конце концов набралось семнадцать мешков. Их перетащили в соседнее помещение.
После обеда приступили к разборке чеков. В помощь была вызвана группа опытных счетных работников. Геннадий провел короткий инструктаж.
– Что требуется, товарищи? Надо, во–первых, разобрать все эти кассовые чеки и контрольные ленты по дням и подсчитать выручку магазина за каждый день. Потом надо будет выявить чеки на следующие суммы…
Геннадий назвал стоимость шести фасонов шапок, которые были получены магазином за последние два месяца с меховой фабрики.
Работа закипела. Всех охватил азарт поиска. Все чувствовали: сейчас, именно сейчас они напали на новый след, который неминуемо выведет к цели, даст в руки следствия огромной важности улики, поможет разоблачить хитро замаскировавшихся врагов.
Людей невозможно было оторвать от длинных столов, за которыми производился подсчет чеков. Уже болели глаза, немели руки от бесконечной вереницы серых измятых квадратиков бумаги, каждый из которых надо было разгладить и внимательно рассмотреть через лупу, но никто не уходил, хотя Геннадий дважды уже напоминал, что рабочий день окончился.
На третий день утром Геннадий вошел в кабинет Басова, изо всех сил стараясь казаться спокойным.
– Разрешите доложить, товарищ комиссар?
Басов оторвался от бумаг, посмотрел на Геннадия и сердито сказал:
– А ну–ка, идите сюда поближе. Что это у вас с глазами?
– Ничего особенного. Просто устали.
– Ничего особенного, говорите? Послушайте, Ярцев, прежде чем вас поздравить с успехом – а я по вашим красным глазам вижу, что вы пришли не с пустыми руками, – должен сделать серьезное замечание: так работать нельзя. Утром встретил в коридоре вашего Арбузова. Ведь парень с ног валится от усталости.
– Да я их не мог выгнать домой, товарищ комиссар! – воскликнул Геннадий.
– И не надо было выгонять, – спокойно возразил Басов. – Надо было просто приказать. Ну, ладно. Учтите это на будущее, а теперь докладывайте.
Геннадий, все еще сдерживая себя, как можно спокойнее разложил на столе бумаги.
– Версия с пересортицей подтверждена, товарищ комиссар. Судя по накладным, магазин за два месяца должен был получить три тысячи шапок–ушанок стоимостью в сто двадцать рублей каждая и шестьсот каракулевых шапок по триста пятьдесят рублей. Но чеков достоинством в сто двадцать рублей обнаружено только две тысячи пятьсот. Зато чеков достоинством в триста пятьдесят рублей обнаружено соответственно не шестьсот, а тысяча сто. Значит, вместо дешевых шапок завозились «левые», дорогие. Разница в стоимости составляет свыше ста тысяч рублей. На эту же сумму магазином сдано меньше денег в банк. Вот все справки и акты.
– Следовательно, сумма хищений только за два месяца составляет свыше ста тысяч? – спросил Басов.
– Если не больше, – убежденно ответил Геннадий. – Иногда суммы выбивались, вероятно, не одним, а двумя чеками. И такие случаи мы, конечно, учесть не могли.
– Вполне возможно, – кивнул головой Басов. – Но главное сделано: установлен первый канал сбыта. Теперь двинемся дальше. Надо выявить второй канал, по которому Плышевский и компания сбывают целые шкурки. Для этого надо изучить связи Плышевского вне фабрики. Кто у вас там пока что выявлен?
Геннадий раскрыл пухлую папку с делом «Черная моль».
– Артист Славцов, его сестра, тоже артистка…
– Так, так, – нетерпеливо перебил Басов, – об этом потом. Эти трое непосредственного отношения к сбыту шкурок, конечно, не имеют. Кто там у вас еще?
– Еще? – с сомнением переспросил Геннадий. – Еще есть один человек. Загадочная личность. Плышевский сочинил очень странную надпись на рукоятке ножа, который ему подарил.
– Кто же это такой?
– Некий Вадим Д. Установить его не удалось.
– Надо установить, – резко сказал Басов. – Надо во что бы то ни стало установить, что это за человек.
В этот момент зазвонил телефон. Басов снял трубку.
– Да? Я, здравствуй, Илья Григорьевич… Так. Слушаю… Коршунов? Ого! Ну, хоть в двух словах расскажи. А потом я к тебе зайду.
Басов внимательно слушал, сделав знак Геннадию, чтобы тот не уходил. Геннадий с волнением увидел, как нахмурился Басов, как сузились его глаза, на скулах появились каменные желваки. «Что–то случилось! – мелькнуло в голове у Геннадия тревожная мысль. – Что–то серьезное случилось с Сергеем Коршуновым».
Глава VIIIНА ОСТРИЕ НОЖА
В этот день Сергей Коршунов получил тяжелый, но вполне заслуженный урок.
На заседании партбюро первым выступил Зотов. Говорил он неторопливо, убежденно, и поначалу ничто не предвещало той грозы, которая затем разразилась над Сергеем. Широкое, с крупными чертами темноватое лицо Зотова оставалось непроницаемо спокойным.
– Анонимное письмо, – сказал он, – всегда вызывает у меня недоверие. Потому что говорит о трусости и очень часто о подлости его автора. – Он брезгливо взял письмо и помахал им. – Я лично так считаю. Но факты в нем все же приходится проверять. Особенно, если они касаются нашего сотрудника. Вот я их и проверил. Ну, что же я могу сказать? Получилось, знаете, довольно странно. На первый взгляд, конечно. Факты подтвердились, а выводы автора оказались злостной клеветой.
– Действительно, странно, – кивнул головой секретарь партбюро Ребров, высокий, худой рыжеволосый человек в очках. – Как же это понимать?
Костя Гаранин исподлобья посмотрел на Сергея и, встретившись с ним глазами, ободряюще улыбнулся. Взгляд его как бы говорил: «Видал, как дело–то поворачивается?» Сергей нахмурился. Он не искал сочувствия и, кроме того, прекрасно понимал, что начатый разговор «повернуться» благоприятно не может и не должен. Сергей понял это еще вчера, когда Силантьев дал ему прочесть злополучное письмо, а потом сердито сказал: «Разговор продолжим завтра на партбюро». Лена! Как же она подвела его с этими проклятыми вещами!
Сергей с трудом подавил вздох. Все эти мысли промелькнули у него в голове как бы вторым планом, почти подсознательно и были уже настолько знакомы и даже привычны, что ни на секунду не помешали напряженно вслушиваться в то, что говорил Зотов.
– Да, странно, – продолжал между тем Зотов. – А понимать это надо так. Ни о каких взятках и ни о каком разглашении служебной тайны со стороны Коршунова не может быть и речи. Вот так. Это касается выводов. Ну–с, а факты – они, представьте, подтвердились. Дефицитные меховые изделия Коршуновым и его женой действительно были получены. И тут главная вина, я считаю, падает на Коршунова.
При этих словах Сергей вздрогнул и с тревогой посмотрел на Зотова.
– Да, на Коршунова, – твердо повторил тот и, сняв очки, указал на Сергея. – Вот он удивляется. Это очень плохо. Значит, не понял. А дело в том, что он не проявил бдительности, что ли, и принципиальности в личной жизни. А для оперативного работника, это главный и непреложный закон. Я так понимаю.
– Все так должны понимать, – сухо поправил его Ребров.
– Да, конечно, – согласился Зотов. – В самом деле, ну, как не насторожиться? Ты расследуешь дело по меховой фабрике, и вдруг твоя жена получает с этой самой фабрики дефицитные вещи. Это же надо потерять всякое оперативное чутье! Но есть тут и вторая сторона. Допустим, что в данном случае жена Коршунова, хоть и без злого умысла, но обманула его, сказала, что купила эти вещи в магазине, как все граждане. Я, товарищи, знаю Лену Коршунову, как, впрочем, и многие из вас. Это безусловно честный человек. Тем больше вина Коршунова…
– Коммуниста Коршунова, – с ударением поправил его Ребров.
– …Он вовремя не объяснил ей, что наша моральная репутация должна быть ей дороже всего.
Заседание проходило бурно. Выступали все.
Лишь Сергей подавленно молчал. Но в конце заседания Ребров без всякого предупреждения дал ему слово.
Сергей тяжело поднялся со своего места, секунду помедлил, опустив голову и не находя нужных слов, тихо, с усилием сказал:
– Мне все понятно, товарищи. И все, что было сказано обо мне, правильно. Оправдываться не собираюсь. Прошу только одного: поверить мне, что этот урок даром для меня не пройдет. – Сергей поднял голову и посмотрел в глаза Зотову. – Не пройдет, – мрачно и решительно повторил он.
– Но тут есть и третья сторона, – неожиданно сказал Силантьев. – Правда, она имеет уже чисто оперативный интерес. Мне пока не ясно вот что. Меховой фабрикой занимаются две группы сотрудников милиции – у нас и у Басова. И первый контрудар преступники нанесли по всем. Я имею в виду их жалобу. А вот второй удар нанесен только по Коршунову. Почему? В чем тут дело?
Кажется, никого еще в своей жизни Михаил Козин не ненавидел так, как Плышевского. При воспоминании о своем последнем разговоре с ним он бледнел от унижения и ярости. Как нагло, как бесстыдно вел себя тогда Плышевский и каким жалким выглядел при этом он сам, Михаил!.. Да, Плышевского он ненавидел, но винил во всем только себя, себя одного. И еще у него сжималось сердце при мысли о Гале…
С того страшного вечера он не находил себе покоя. Что он наделал! Как мог он хоть на секунду поверить в порядочность этого человека, как мог так распустить себя, столько наболтать? Минутами Михаил ненавидел себя не меньше, чем Плышевского. Да, конечно, он жалкий болтун, дурак, нет, даже хуже, – он действительно преступник! Но что же делать? Как ему жить теперь? И Михаилу порой казалось, что жить ему теперь незачем. Надо пустить себе пулю в лоб – и конец. А может быть, пойти и все рассказать? Разоблачить Плышевского? Но, в самом деле, что он о нем знает? Ничего, ровным счетом ничего. Но рассказать все–таки надо. Одно из двух: или пулю в лоб, или все рассказать и принять заслуженное наказание, вполне заслуженное.
Сколько раз за эти дни Михаил подходил к кабинету Зотова, но в последний момент мужество покидало его!
По ночам он рисовал в своем воображении этот разговор. Он рассказывал полковнику о своем преступлении, и настоящие, а не воображаемые слезы текли у него по щекам, голова горела, начинался озноб, а он все говорил и говорил в подушку честные, беспощадные слова о самом себе, о своей жизни.
Наутро Михаил вставал разбитый, опустошенный, так и не сомкнув глаз, и, отправляясь на работу, давал себе клятву сегодня же все рассказать Зотову. День проходил в непрерывной, изнурительной и бесплодной борьбе с самим собой. Потом снова наступала ночь, и Михаил опять оставался в кромешной тьме один на один со своей возмущенной совестью.
Долго так продолжаться не могло. Он чувствовал, что его оставляют последние силы, что еще немного – и он потеряет контроль над собой и тогда совершит что–то безрассудное, отчаянное.
Черт возьми, но ведь он же комсомолец, он советский человек, неужели у него не хватит мужества выполнить свой долг? Но в чем его долг? Все рассказать? И только? А Плышевский? Позволить ему уйти от наказания? Оставить его неразоблаченным? А Галя?.. Но тут в голове у Михаила начинался такой мучительный сумбур, что он с еле сдерживаемым стоном закрывал глаза.
И вот этот неожиданный звонок… Что надо от него Плышевскому? Галя сказала, что отец хочет сообщить ему что–то важное, что поможет ему, Михаилу, избежать неприятностей. Глупенькая, и она поверила!.. Но главное заключается в том, что он все–таки нужен Плышевскому. Может быть, тот решил, что теперь Михаил у него в руках и его можно использовать для каких–то своих целей? Что ж! Хоть напоследок Михаил будет умнее, он соберет все силы, он будет притворяться, будет хитрить и узнает, что это за цели. И тогда… О, тогда берегитесь, уважаемый Олег Георгиевич! Не так–то просто сделать из него, Михаила, предателя и сообщника. Он был пустым болтуном – верно, был слеп, глуп, самодоволен – тоже верно. Но он не был и не будет предателем!
Так говорил себе Козин, отправляясь в тот вечер на свидание к Плышевскому.
Вот наконец и знакомый дом. Михаил взбежал по лестнице и с сильно бьющимся сердцем позвонил.
Дверь открыл сам Плышевский.
– А, Михаил Ильич! – весело воскликнул он. – Давненько же мы не виделись, дорогуша! Ну, прошу, прошу!
Козин невольно подивился самообладанию этого человека. Так вести себя после всего того, что произошло между ними!
Снимая пальто, он бросил взгляд на дверь столовой. Она была чуть приоткрыта. Козин скорее угадал, чем заметил, что за дверью стоит Галя, и тут же необычайно ясно представил себе ее состояние – страх, надежду и радость, которые наполняли сейчас ее душу. И при мысли об этом Михаил вдруг ощутил небывалый прилив сил и уверенности в себе. «Ничего не бойся, Галочка! – мысленно произнес он, направляясь вслед за Плышевским в его кабинет. – Я уже не тот, каким был раньше, и… и мне нечего терять».
– Ну, что ж, присаживайтесь, Михаил Ильич. – Плышевский широким жестом указал на диван. – И давайте поговорим.
Он по привычке прошелся из угла в угол по кабинету, засунув руки в карманы своей домашней куртки, потом остановился перед Козиным и, блестя стеклами очков в тонкой золотой оправе, с усмешкой посмотрел на своего гостя.
– Надеюсь, вы сделали все необходимые выводы из нашего последнего разговора?
– Конечно, сделал. Что же мне еще оставалось?
Козин сказал это с таким обреченным видом, который мог бы ввести в заблуждение любого другого человека, только не такого осторожного и подозрительного, как Плышевский. «Не собирается ли этот тип провести меня?» – подумал тот.
– Какие же это выводы, если не секрет? – любезно осведомился он.
– А такие, что мне деться некуда.
Слова эти прозвучали резко и с неподдельной горечью. Плышевский при всем желании не мог уловить в них фальши. И все–таки что–то в Козине настораживало, что–то появилось в нем новое. Уж не донес ли он своему начальству о их последнем разговоре? Нет, это исключено, он действительно запутался. Вот только нет в нем, пожалуй, стремления любым путем скрыть свое преступление, на что рассчитывал Плышевский. Этот парень растерян и полон отчаяния, он не видит выхода из тупика, в который попал. Значит, надо указать ему этот выход. И гибкий ум Плышевского немедленно подсказал ему новую тактику.
– Не надо так мрачно смотреть на жизнь, дорогуша! – весело сказал он. – Выход всегда есть.
– Для кого другого, только не для меня, – мрачно возразил Козин.
– Нет, нет! – запротестовал Плышевский. – И для вас тоже. Я должен признать, что слишком погорячился в тот раз, – с ноткой искреннего сожаления продолжал Плышевский. – Но теперь, мне кажется, я могу искупить свою вину. Вот для этого, собственно, я и просил вас зайти ко мне, дорогуша.
– Я вас не понимаю, Олег Георгиевич.
Козин не верил ни одному слову Плышевского и теперь весь внутренне напрягся в ожидании нового удара.
– Сейчас все поймете. Как говорится, не было у вас счастья, так несчастье помогло. Только одно непременное условие, дорогуша. Вы ни в коем случае не должны сообщать, что получили эту информацию от меня. Иначе я окажусь в неприятном положении, ну, а себя… себя вы просто погубите, окончательно и бесповоротно. Имейте это в виду.
– Я не враг самому себе, Олег Георгиевич, – нетерпеливо ответил Козин.
«Ага, наконец–то пробудился инстинкт самосохранения. Отлично!» – отметил про себя Плышевский.
Ему надоело разгуливать по кабинету, он опустился в кресло напротив Козина и перекинул ногу на ногу, обхватив колено тонкими, длинными пальцами. Костистое, выбритое до глянца лицо его было по–прежнему спокойно, лишь глаза настороженно поблескивали сквозь стекла очков.
– Дело, видите ли, в следующем, – раздельно проговорил он. – Прошлый раз я не случайно назвал фамилию Доброхотова. Вы действительно проболтались мне однажды, что разыскиваете этого человека. Так вот не далее как вчера я совершенно случайно узнал, что этот самый Доброхотов в субботу, то есть послезавтра, будет в ресторане «Сибирь». Можете там его ловить. Вот так–то, дорогуша.
Козин ожидал услышать от Плышевского все что угодно, но такое…
– Не может быть! – взволнованно воскликнул он. – Откуда вы это знаете?
– Не все ли равно? – усмехнулся Плышевский. – Главное в том, что вся честь и слава этой поимки будет принадлежать вам. За это многое простится, имейте в виду. И вы, кстати, успокоите свою больную совесть.
При этих словах у Козина вдруг тревожно и глухо забилось сердце.
– Да, вы правы, вы правы… – через силу прошептал он.
И Плышевский подумал, что с этого момента он начинает крупную и небывало рискованную игру.
На следующее утро Козин пришел в МУР задолго до начала работы. Не поднимаясь к себе в отдел, он прошел в приемную начальника Управления. Двойные двери кабинетов Силантьева и Зотова были распахнуты настежь. У окна приемной за столом сидел секретарь и перебирал утреннюю почту. Он бросил удивленный взгляд на Козина.
– Чего это ты с утра пораньше к начальству явился? Вызывали?
– Нет. Мне полковник нужен, – хмуро ответил Козин.
Секретарь внимательно посмотрел на него, но промолчал.
Постепенно коридор стал наполняться шумом голосов. Теперь в приемную то и дело заглядывали сотрудники, шутили, обменивались новостями, узнавали, не приехало ли начальство.
С Михаилом большинство из них здоровалось коротко, сдержанно. Он с испугом ощущал этот появившийся вдруг холодок.
Между тем раньше к Козину относились иначе – тепло и дружески – лишь потому, что именно так боевой коллектив МУРа привык встречать каждого нового сотрудника, будущего товарища по трудной и опасной работе. Только потом, тщательно приглядевшись к новичку, проверив на деле его характер, составляли о нем окончательное мнение, в соответствии с которым менялось или укреплялось их первоначальное отношение к нему. Что касается Козина, то мнение это сложилось далеко не в его пользу…
Михаил сидел в приемной и напряженно следил за дверью, каждую минуту ожидая появления Зотова. О нет, на этот раз решено бесповоротно: он скорее умрет, чем смалодушничает и убежит из приемной!
Иван Васильевич приехал ровно в десять. Пальто его и меховая шапка были засыпаны снегом, лицо раскраснелось от ветра. Зотов окинул взглядом приемную и, заметив Козина, спросил:
– Вы, наверно, ко мне? – и, не дожидаясь ответа, добавил: – Заходите.
В кабинете Зотов не спеша снял пальто и шапку, отряхнул с них снег, потом прошел к столу, около которого стоял Михаил.
– Садитесь, чего же вы, – заметил он, опускаясь в кресло. – Вот только сначала сводку посмотрим.
Он достал очки и внимательно проглядел суточную сводку происшествий, затем отложил ее в сторону и поднял глаза на Козина:
– Ну–с, так что же вам сообщил вчера вечером Плышевский?
Михаил вздрогнул от неожиданности и с изумлением взглянул на Зотова. Тот невольно усмехнулся, но глаза его смотрели теперь строго, испытующе.
– Что, удивляетесь моей догадливости? Между тем ничего тут особенного нет. Имейте в виду, Козин, вы работаете в особом учреждении и окружены очень внимательными людьми. – И Зотов сурово закончил: – Вы мне сейчас все расскажете. Что это за дружба с дочерью Плышевского, почему она началась как раз тогда, когда возникло дело по меховой фабрике, и почему вы эту дружбу так скрывали? Здесь все нечисто, Козин.
Михаил низко опустил голову. В кабинете воцарилось тягостное молчание. Его прервал Зотов:
– Говорите же, Козин. Ведь вы сами пришли. Я вас не вызывал. И это хорошо. Это еще оставляет надежду.
– Галя тут ни при чем, товарищ полковник, – еле слышно произнес Михаил, не поднимая головы. – Во всем виноват я. А я так виноват, что…
– Не об этом сейчас речь. В вашей вине мы разберемся потом. Сейчас главное – факты. Рассказывайте все с самого начала.
И Михаил стал рассказывать, запинаясь, с трудом подбирая слова, временами останавливаясь, чтобы проглотить подпиравший к горлу соленый комок.
Спустя час в кабинете комиссара Силантьева состоялось короткое совещание. Кроме Зотова, там были только Гаранин и Коршунов.
– Да, очень странно, – сказал в заключение Силантьев. – Плышевский сам подсовывает нам этого человека. Зачем? Пока непонятно. Все это вам завтра предстоит выяснить. – Он повернулся к Сергею. – И при этом ничем себя не расшифровать. Доброхотова будет арестовывать группа Лобанова. По вашему сигналу, конечно. Ясно?
– Так точно, товарищ комиссар.
– Между прочим, не исключено, что Доброхотов тоже предупрежден, – заметил Зотов. – Тогда это вдвойне интересно. Так что, Сергей, экзамен тебе завтра предстоит трудный.
…К вечеру снег прекратился. Огромные матовые шары у входа в ресторан «Сибирь» ярким светом заливали тротуар. В просторном зеркальном тамбуре величественно прохаживался усатый швейцар с золотыми галунами на тужурке. Дверь то и дело открывалась, впуская все новых и новых посетителей. В субботний вечер, как всегда, в ресторане трудно было найти свободный столик.
…Сергей, взяв Нину под руку, вошел в залитый светом громадный зал.
Вот они опять вдвоем в этом злополучном ресторане. После того вечера, когда они встретили здесь Плышевского, чувство неловкости и волнения не покидало Сергея, когда он думал о Нине. На работе, среди товарищей, встречаться с девушкой было куда проще. Да и встречи эти были редкими: Нина явно его избегала. И Сергей был благодарен ей за это. Он не мог без угрызения совести вспоминать чувство, которому внезапно поддался в тот вечер. Он не имел на это право, не имел потому, что любил и любит Лену и ничего не может с собой поделать, сколько бы горечи и обид ни причинила она ему. До сих пор все у них еще неясно. Неутихающей болью отзывается в душе Сергея мысль о том, что Лена, именно Лена, из–за своего легкомыслия дала повод к появлению той самой гнусной анонимки, которая так дорого ему обошлась. Все в МУРе теперь знают об этом, и Нина тоже. Вот с ней бы никогда, конечно, не произошло ничего подобного. И все–таки в сердце остается Лена наперекор всему. Попробуй пойми его, это дурацкое сердце!.. Еще вчера Сергею казалось, что ему будет невыносимо трудно снова войти с Ниной в этот зал, снова разыгрывать из себя влюбленного, беспечно болтать и смеяться. Если это трудно ему, то как же должно быть это трудно ей!..
Но все это было вчера. А сегодня, сейчас, вдруг отступили куда–то сомнения и тревоги, все мысли сосредоточились на одном – Доброхотове. Каждым нервом своим Сергей ощущал напряженность событий, которые должны развернуться в этот вечер. И, как всегда бывало с ним в минуту опасности, внезапно исчезло волнение, мысль работала хладнокровно и четко: сказалась еще фронтовая закалка, сказались и четыре года работы в МУРе.
Сергей с улыбкой взглянул на Нину, и девушка улыбнулась ему в ответ. Один только взгляд – и все стало ясно, все стало на свои места. «Замечательный она человек!» – мелькнуло в голове у Сергея, и это была последняя мысль о постороннем, не относящемся к тому трудному и опасному делу, ради которого они оба пришли сюда.
Среди грохота музыки, смеха и шума Сергей спокойно провел Нину к единственному свободному столику с табличкой «Занято». Подошел официант, с легким поклоном убрал табличку, и Сергей сделал заказ. Теперь можно было не торопясь закурить и оглядеться.
Нигде не было видно высокого блондина с тонким розовым шрамом за ухом и без двух пальцев на левой руке – Доброхотова. Может быть, он не пришел? Может быть, что–то его спугнуло?
Откуда было знать Сергею, что в этот момент Доброхотов сам ищет его и придумывает повод, чтобы завязать знакомство!
Заиграл оркестр, и Сергей протянул Нине руку, приглашая танцевать.
Они прошли уже первый круг, когда Нина внезапно сжала руку Сергею и взволнованно прошептала:
– Тот самый человек.
– Спокойней, Ниночка, – тихо ответил Сергей. – Сейчас посмотрю я.
Они плавно, в такт музыке, развернулись вслед за соседней парой. Прямо перед собой через два столика высокий, хорошо одетый блондин и, держа в левой руке папиросу, внимательно наблюдал за танцующими. Сергей мгновенно отвел глаза, успев, однако, заметить, что на левой руке этого человека не хватает двух пальцев. Сомнений не было – за столиком сидел Доброхотов, с ними была еще какая–то девушка. Так вот он каков!..
Музыка кончилась, и Сергей вслед за Ниной прошел к своему столику.
Как же теперь поступить? Сергей взглянул в сторону выхода. Там, у самого крайнего столика, сидел Саша Лобанов и с видимым наслаждением расправлялся с салатом. Казалось, ничто больше не занимало его в этот момент. Но как только Сергей посмотрел в его сторону, Саша поднял голову. Взгляды их на секунду встретились, и Сергей подал первый сигнал, который означал: «Доброхотов в зале, я его вижу».
Теперь надо решать, что делать дальше. Доброхотов уже не уйдет, его возьмут тут же на улице.
Снова заиграл джаз, и внезапно Сергей увидел, как Доброхотов поднялся со своего места, одернул длинный, хорошо сшитый пиджак. Уверенно лавируя между столиками, он подошел к Сергею, отвесил легкий поклон в сторону Нины и любезно сказал:
– Ради бога, простите. Можно на один танец пригласить вашу даму?
Сергей в ответ простодушно улыбнулся и развел руками:
– Если ей хоть на секунду стало скучно со мной, что ж…
– Ты сегодня слишком задумчив, милый, – капризно надула губки Нина. – Вот назло и пойду танцевать.
– Ну вот, пожалуйста, – не очень весело произнес Сергей. – Я как в воду смотрел.
– О, простите меня! – смущенно ответил Доброхотов, прижимая руку к груди. – Честное слово, я не хотел… Впрочем, – он дружески подмигнул Сергею, – я все сделаю, чтобы вернуть вам расположение такой красивой девушки.
