Текст книги ""Военные приключения-2". Компиляция. Книги 1-18 (СИ)"
Автор книги: Аркадий Вайнер
Соавторы: Аркадий Адамов,Владимир Востоков,Вадим Кожевников,Александр Лукин,Алексей Азаров,Эдуард Володарский,Егор Иванов,Иван Головченко,Владимир Волосков,Валерий Барабашов
сообщить о нарушении
Текущая страница: 181 (всего у книги 357 страниц)
Безручко, по щекам которого все еще текли слезы, поднял голову, огляделся: плелись впереди него так же понуро опустившие голову «бойцы», весело переговаривались сопровождавшие пленников всадники, а над близким уже Богучаром, над оврагами и блеснувшей полоской реки, на огромное голубое небо неторопливо и уверенно всходило солнце…
* * *
Шматко по-прежнему оставался Вороном, оставались еще живыми и активно действующими Варавва, Курочкин, Стрешнев… И потому в Журавку, к Якову Скибе, поехал Наумович. Якова он нашел быстро (тот копался у себя на огороде), объявил ему, что арестован за пособничество бандитам. Скиба затрясся всем телом, завыл: пощади да прости! Силком же заставили, как тут не пособлять?! А хошь, так и тебе буду служить, дело привычное, гражданин следователь! Знаю, кого Сашка Конотопцев вербовал на соседних хуторах и на станции и кто в бандах был, но спрятался, затаился: вон Филька Стругов аж в Донбасс подался, там же и еще трое калитвянцев…
– Ну что ж, – Наумович раздумывал, хлопал рукоятью плетки по голенищу сапога. – Помоги, пожалуй, зачтется. А удрать вздумаешь…
– Да куды удирать, бог с тобой! Баба вон дохлая, и сам еле ползаю. Токо и силов, что шепнуть кому надо при случае. Ты не сумлевайся, гражданин следователь, я тебе этих бандюков, которые у Колесникова были, помогну поймать. Мы их с тобой як цыплаков в курятнике переловим…
– Мы с тобой! – усмехнулся Наумович. Но Скиба не понял иронии, не до того было, продолжал, радостно захлебываясь, торопясь:
– Вон сразу и берите тут, в Журавке, Степку Богачева да Ваську Навознова. Кого б еще?.. Мыколу Перевозчикова, чи шо?
Яков сморщил маленький лоб в тугую гармошку, вспоминал, а Наумович по-прежнему брезгливо смотрел на него, на убогое жилище этого человечка, суетящегося у ног, вымаливающего себе послабление…
Он повернулся, пошел. Надо было ехать, ждали другие, важные дела.
ГЛАВА ТРИДЦАТЬ СЕДЬМАЯ
С правого, крутого берега Дона, с лобастых его меловых бугров радостно смотреть на неоглядную светлую даль, на зеленое родное великолепие полей и синюю широкую ленту реки, вдыхать смешанный аромат полевых цветов и трав, густыми волнами плывущий над землей, сознавать себя живым, здоровым, счастливым… Первозданная тишина и кажущийся покой, ослепительно-белые облака, отражающиеся в чуткой и нервной воде, летнее уже, горячее солнце, ласкающее округу щедрыми лучами, заливающее ярким светом горизонт – все это настроило Наумовича на философский лад. Он с полчаса уже, чуть в стороне от Вереникиной, хлопочущей у прибранной, в цветах, могилы Павла Карандеева, сидел на подвернувшемся гладком камне, лицом к остроконечному и простенькому обелиску и открывающемуся за ним простору, думал. Думал о мимолетности и вечности человеческой жизни, о суровой простоте ее неизбежного конца и предназначении человека на земле. Станислав Иванович и сам удивлялся этим мыслям: сегодня, в грустный и торжественный час памяти боевого товарища, они явились вдруг незваным, растревоженным роем, будоражили его душу, заставляли и на самого себя смотреть несколько иными, спрашивающими, что ли, глазами: а так ли жил? а все ли отдал делу?..
Решил, что жил и боролся за Советскую власть честно. Мог бы и он погибнуть в кровавой этой круговерти, свистели и над его головой пули. Нет вот в живых Николая Алексеевского, его одногодка, тяжело ранен Федор Макарчук, до сих пор в госпитале, мученической смертью погибли Паша Карандеев, Лида Соболева, Ваня Жиглов, ходила по краю пропасти Катя Вереникина… Они, молодые, отдали свои жизни без колебаний и страха, рисковали собой сознательно, знали, были убеждены, что так надо, нет иного пути. Он, Станислав Наумович, тоже выполнил бы любое поручение партии большевиков, да он, собственно, и выполнял их, просто ему повезло, остался в живых. А значит, будет продолжать дело погибших своих товарищей, защищать революцию, Советскую власть – самое дорогое, что есть у народа, то, что завоевано страданиями и кровью…
Наумович попытался представить себя в недалеком будущем, лет эдак через десять, и не смог. Знал, что десять лет – это слишком большой срок для его надорванного уже сердца. Годы работы в чека не прошли даром. Он пока никому не говорил о своей болезни, но знал об этом, слишком хорошо знал…
Наумович стал размышлять о тех людях, которые будут жить на этой вот земле после него – что это за люди явятся из небытия? Вспомнят ли они о нем, Паше Карандееве, Алексеевском? Будут ли продолжать их революционное дело с такой же страстью и убежденностью, не щадя жизни? Или то, будущее, время совсем не потребует от них жертв? Знать бы… Да и знать бы: кого вообще вспомнят, почему? Хотя каждый живущий на земле оставляет о себе память, добрую ли, худую, – своими делами, судьбой…
Когда Николай Алексеевский был председателем Воронежской губчека, они не раз встречались, спорили до хрипоты о коммунизме, о человеке, который будет жить в том светлом обществе. У Николая были оригинальные мысли, свой собственный взгляд на вещи, вообще он смотрел на жизнь с какой-то особой гуманистической вершины, воспевал человека, ратовал за бескровные социальные реформы, демократию, мнение большинства… Милый дружище, революция преподнесла тебе суровый урок, заставила взять в руки оружие, защищать свои взгляды и убеждения, саму жизнь. Судьбе было угодно вчерашнего скромного гимназиста бросить в самое пекло революционной борьбы, в девятнадцать лет сделать председателем губчека, потом, через полгода, – Чрезвычайным комиссаром объединенных вооруженных сил губернии. Девятнадцать, всего девятнадцать лет было отпущено Николаю Алексеевскому, по восемнадцать – Лиде Соболевой и Ване Жиглову, двадцать два – Паше Карандееву. Да и Федору Мордовцеву было всего тридцать четыре… Молодые, очень молодые люди!
«Конечно, пройдет время, многие имена забудутся, – думал Наумович. – Не всем из нас удалось свершить в жизни что-то героическое, каждый выполнял свою работу как умел. Но – честное слово! – мы старались выполнять ее хорошо и изо всех сил. Мы верили в будущее, хотели, чтобы те, кто будет жить после нас, были бы счастливы…»
В этом месте своих размышлений Станислав Наумович одернул себя, сказав вслух, что это нескромно, что это все преждевременные мысли. Он сам еще очень молод, жив, хотя и не совсем здоров, и дел у него в чека невпроворот. Конечно, можно и подумать, и поразмышлять при случае, но лучше все-таки отодвинуть эти мысли на потом. Хотя чертовски же интересно заглянуть в будущее, спросить тех, б у д у щ и х: а знаешь ли, что мы строили для тебя? Бережешь ли? Помнишь?
Удовлетворенно вздохнув, Наумович глянул на часы – ого, уже полдень! За мыслями прошли полчаса, не меньше. Мысленно прикоснувшись к теперь уже прошлым временам и делам, вывел, что мало в чем можем упрекнуть себя и своих товарищей – революции они отдали много, а некоторые из них – все.
И все же промелькнувшие в раздумьях и отдыхе полчаса председателю Павловской уездной чека Станиславу Наумовичу было жалко. Он был человеком дела, ценил каждую минуту.
Катя упросила его оставить на час-другой дела в Мамоне, съездить к могиле Павла. Наумович согласился, понимая, что потом это время придется наверстывать – забот все прибавлялось и прибавлялось. Позавчера на хуторе Бабарин среди бела дня переодетые в форму красноармейцев бандиты вырезали семерых коммунаров-первомайцев во главе с Тихоном Васильевичем Басовым. Бандиты были свои, местные, никто из погибших коммунаровцев не поднял шума, не встревожился – доверились мирно подошедшим людям, заговорили с ними…
Следовательский мозг Наумовича два этих последних дня напряженно работал в одном направлении: спрашивал – где могут прятаться остатки колесниковских банд, кто конкретно был на хуторе Бабарин, кто подсказал бандитам о коммуне Тихона Басова, первом коммунистическом ростке новой жизни в их волости? Кто?!
Наумович знал, что непросто будет найти, ухватить ниточку и размотать потом весь клубок страшного этого преступления. Многие еще боятся бандитов, боятся расправы. Конечно, многое с разгромом Колесникова изменилось и во всей губернии, и здесь, в уезде – банды попритихли, попрятались, но, судя по всему, не собираются без боя сдавать свои последние позиции: гибель коммунаров – кровавое тому доказательство. Пришлось отложить в Старой Калитве все дела, приехать сюда, в Мамон, отправиться на хутор Бабарин и снова, в который уже раз, слушать переворачивающие душу рыдания родственников погибших и почти на голом месте строить версии, предположения… Правда, ниточка, а точнее, надежда у чекистов все-таки была: бандитов видела девчонка, спрятавшаяся во дворе под перевернутой дырявой лодкой, но она буквально потеряла дар речи – все происходило на ее глазах… И заговорит ли еще бедное дитя?
Наумович поднялся, подошел к Вереникиной, стоявшей перед нежно-зеленым бугорком могилы Карандеева с отрешенным, печальным лицом. Катя – в темной жакетке, надетой поверх серенького, в мелких цветочках платья – глянула на него заплаканными, далекими какими-то глазами, сказала глухо:
– Паша, когда его привезли на Новую Мельницу, все беспокоился: передайте нашим, что честно помер, ничем Советскую власть не опозорил, не подвел… Это дед один, Сетряков, мне потом рассказывал. Чем-то ему Паша наш понравился. Кстати, Сетряков при штабе у Колесникова был, Станислав Иванович. Лиду Соболеву знал… – Она горько вздохнула, покачала головой: – Бедняга!
Вздохнул и Наумович, не сказал ничего. Нашел он в Старой Калитве деда этого, говорил с ним. Сетряков знает кое-что, но, кажется, запуган, помалкивает. Одно толкует: был при штабе Колесникова истопником, дальше печки не совался, так что… Но так ли это? Надо будет потом поговорить с ним еще, выяснить, уточнить. Случайно ли Павел именно его, Сетрякова, выбрал для разговоров? Не знает ли он, кто зарубил Соболеву? С чего началось восстание в Старой Калитве? Кто мутил народ, подбивал на мятеж? Много, много еще неясного. Те же Трофим Назарук, Кунахов и Прохоренко, старокалитвянские кулаки, в один голос утверждают, что вандею эту затеял в Калитве сам Иван Колесников, что они, зажиточные хозяева, вынуждены были подчиниться под угрозой оружия, помогать повстанцам лошадьми и фуражом, в душе же – всегда были и есть за народную Советскую власть… Хитрят, конечно, изворачиваются. Простые слобожане говорят об этих людях совсем другое, и придется еще покорпеть над страницами допросов, поломать голову над показаниями, ложными и правдивыми, найти истину, чтобы наказать зло по всей строгости и справедливости советских законов…
Был он и на хуторе Зеленый Яр, точнее, на том месте, что осталось от хутора. Помнил о последнем бое, в котором Маншин убил Колесникова, узнал потом, что Безручко, дав крюк и оторвавшись от преследования, вернулся на хутор и якобы велел спрятать тело Колесникова в одном из домов, в подвале. Домов теперь не было, хутор спалили по чьему-то приказу. Торчали лишь печные трубы да тянул в небо сухую деревянную шею колодезный журавель.
Наумович походил по пепелищу, потыкал сапогами в остывшие головешки. Возможно, где-то под ними зарыт и Колесников. Но как найдешь труп? Да и нужен ли он теперь? Банды разбиты, смерть Колесникова подтверждена несколькими очевидцами. Пусть лежит.
Месяц спустя, после сильных проливных дождей, Наумович снова оказался у бывшего хутора Зеленый Яр, проводил со своими помощниками следственный эксперимент. Пепелище не выглядело таким черным и мрачным, как в прошлый раз, но все же селиться здесь никто больше не захотел – одни лихие степные ветры хозяйничали в обгорелых трубах, буйствовал на бывших подворьях чертополох да выла где-то поблизости одичалая собака.
«От хорошего человека хоть бугорок земли остается, – подумал Наумович. – А так вот превратишься в чертополох да и сурепку…»
Станислав Иванович подошел к могиле Карандеева, поправил на обелиске простенькую жестяную звезду, долго смотрел на небольшую фотографию Павла.
– Место тут хорошее, правда, Станислав Иванович? – слабо улыбнулась Катя, отвлекла Наумовича от его мыслей. – Видно далеко. Смотрите, какая красота!
Они в грустном молчании постояли еще у могилы, тихонько потом пошли к ожидающей их бричке. Над головами чекистов по-прежнему блистал голубой летний день, ярко светило солнце и ничто, казалось, не напоминало о вчерашней жестокой, сотрясающей землю грозе с проливным дождем и ослепительными, рвущими тучи молниями – тишь и благодать кругом. Но над дальним урочищем громыхнуло вдруг тревожно и раскатисто, потянул низом холодный, порывистый ветер, запылил на белых донских берегах легкой меловой пылью…
1984—1987 гг.
Воронеж – Старая Калитва
Бондаренко Игорь
Красные пианисты
КРАСНЫЕ ПИАНИСТЫ
РОМАН-ХРОНИКА
Глава перваяУтро. 21 июня 1941 года. Солнце еще не высоко, но лучи его жарки. Нагретые шпалы источают дегтярный запах. На перроне – ни соринки. Вокзал почти безлюден. На главном здании, сверкая начищенной медью, горит вязь готических букв: «Берлин».
В 9 часов 45 минут от первого пути бесшумно, без гудков, отошел литерный поезд. Конечная остановка – Рим. Железнодорожные власти Германии были строго предупреждены о беспрепятственном пропуске литерного поезда на всем пути следования. В Италии его тоже ждала зеленая улица.
Литерный поезд состоял всего из трех вагонов. В крайних ехала охрана, средний занимали специальный курьер Гитлера Гельмут фон Клейст и доверенное лицо фюрера штурмбанфюрер Шульц со своими людьми. Вагон этот не был похож на обычные вагоны: стены – бронированы, а стекла – пуленепробиваемы. Большую часть его занимал зал, посреди которого возвышался стол, а вокруг – мягкие стулья с высокими спинками – все это намертво приделано к полу. В углу еще стояли маленький переносной дубовый стол ручной работы, два низких кресла с гнутыми ножками, тоже ручной работы, и софа, обитая дорогим, но скромным на вид материалом серого цвета.
В вагоне было три удобных двухместных купе, а к залу примыкало одноместное, в котором обычно ездил Гитлер. Сейчас оно пустовало.
Фон Клейст занимал купе с большим несгораемым шкафом. Адъютант Гитлера генерал Шмундт на берлинском вокзале вручил Клейсту ключи от несгораемого шкафа и сообщил цифровой набор, который следовало установить на табло, чтобы открыть внутреннее отделение. В маленьком внутреннем отделении лежал пакет, запечатанный сургучовыми печатями. Этот пакет фон Клейст должен был завтра, 22 июня, вручить лично в руки главе королевского итальянского правительства Бенито Муссолини.
Гельмут фон Клейст был человеком уже немолодым, много лет подвизавшимся на дипломатической службе. Он в совершенстве владел английским и итальянским языками и, хотя принадлежал к старой аристократической семье, гордился тем, что фюрер именно его избрал своим специальным курьером. Эту почетную миссию он выполнял уже три года.
Ему довелось встретиться со многими видными государственными деятелями, королями и принцами королевской крови, ведущими политиками Европы. Он видел Даладье и Чемберлена в Мюнхене, короля Леопольда в Брюсселе, советского наркома Молотова в Берлине. Молотов со своим старомодным пенсне сначала не произвел на него впечатления. Он был очень осторожен в выражениях, немногословен, но во всем, что он делал и говорил, в манере держаться чувствовалась сила, которая стоит за ним.
Конечно, Россия – огромная держава, неисчислимы ее богатства, необозримы земли, но разве может она сравниться с Германией, которую возродил фюрер?
Клейст понимал, что два таких государства, как Советская Россия и национал-социалистская Германия, не могут сосуществовать в Европе. Война между ними неизбежна. Не связан ли его визит в Рим с началом этой войны?
Осторожно, намеками он пытался спросить об этом Иоахима Шульца, но тот уклонился от разговора, то ли сам ничего не знал, а скорее всего, просто держал язык за зубами.
Клейст не был членом национал-социалистской немецкой рабочей партии. Ему, аристократу, не пристало вступать в такую партию, где есть слова «рабочая», «социалистская». Так думал Клейст до тех пор, пока партия Гитлера не пришла к власти.
Первые же мероприятия национал-социалистов – отказ от Версальского договора, вооружение Германии – импонировали Клейсту. Но еще долго в среде фон Клейста Гитлера считали «выскочкой», «нуворишем», «факиром на час». Когда новый министр иностранных дел фон Риббентроп пригласил его на работу в МИД, фон Клейст понял, что в лице новых вождей германского народа он имеет дело с серьезными людьми.
Теперь уже он был не прочь вступить в партию, но время как бы ушло. С тем большей гордостью Клейст принял новое назначение – специальный курьер фюрера.
Он понимал, что Гитлеру нужен такой человек: владеющий европейскими языками, знающий дипломатию. Но ведь таких людей в Германии немало, а выбор свой фюрер остановил на нем!
Поезд между тем шел по Баварии. Вечерело. За окном проплывали пронизанные солнечным светом хвойные леса, поднимающиеся на холмы и возвышенности. Чем дальше к югу, тем большей крутизны становились эти холмы – начинались предгорья Альп.
Узкая бурная речка змеилась внизу, меловые отроги отсвечивали розовым – на них еще падали лучи заходящего солнца.
Но постепенно блеск их тускнел, в лесу за окном становилось темнее. Наступала ночь. Клейст решил не ложиться в постель, пока они не проедут Мюнхен.
Утром специальный курьер проснулся от яркого солнечного света. Надписи на итальянском языке на маленькой станции не оставляли сомнений – уже Италия. В Италии все было ярким: и солнце, и зелень. Ярки наряды на итальянских женщинах. Они мелькали в окнах быстро идущего поезда, как большие цветастые бабочки. Раннее утро, а в вагоне уже довольно душно. Окна в нем не открывались. Фон Клейст распорядился включить вентиляцию и принести ему чашечку холодного кофе.
Чем ближе подъезжали к Риму, тем больше чувствовалось, что они приближаются к субтропической зоне: за окнами уже виднелись пальмы, а в горной местности – самшитовые деревья.
Фон Клейст и Шульц в то утро не включали радио и еще ничего не знали о том, что на востоке уже началась война с Россией.
Весть эту им принес молоденький взволнованный штурмфюрер СС, который занимал соседнее купе. Он был в полной уверенности, что его старшие товарищи знают об этом, и не спешил с новостью, которую услышал по радио еще два часа назад. Но все-таки он был слишком взволнован, чтобы долго усидеть на месте. Он не выдержал, нашел какой-то пустяковый предлог и постучал в соседнее купе, где ехали специальный курьер и доверенное лицо фюрера.
Клейст включил радио. Центральная Берлинская радиостанция передавала военные марши. Переключить на Лондон Клейст при Шульце не решился. Но ждать пришлось недолго: музыка прервалась, и военный комментатор генерал Дитмар в изложении передал речь Гитлера, с которой тот обратился к немецкому народу.
«Я не ошибся в своих прогнозах, вот что значит школа старого дипломата, – с удовлетворением подумал Клейст. – Мы воюем с Россией! Да поможет нам бог!..»
В Риме на вокзале фон Клейста ждала машина немецкого посла Ульриха фон Хаселя. Две другие машины были предназначены для охраны. Тут же, на привокзальной площади, стоял отряд итальянских полицейских на мотоциклах.
Вся эта кавалькада с устрашающим ревом сирен помчалась по улицам вечного города, беспрепятственно минуя перекрестки, где регулировщики при ее приближении останавливали все движение.
* * *
Бенито Муссолини принял специального курьера Гитлера в своей резиденции. Он стоял посреди огромного зала с мраморными колоннами в своей излюбленной позе: широко расставив ноги и по-наполеоновски скрестив на груди руки.
Как-то фюрер в присутствии Муссолини не совсем лестно отозвался о романской расе. Это было в мае сорокового года, когда немецкие танковые колонны взломали оборону французов и устремились на Париж.
Правда, тут же фюрер сделал оговорку, что он, конечно, не имеет в виду итальянский народ, которым руководит такой человек, как дуче! Однако Муссолини от своих людей, близких к окружению Гитлера, знал, что и об итальянцах Гитлер несколько раз высказывался уничижительно. Муссолини был самолюбив, и это его задевало. Конечно, итальянская армия пока не имеет таких успехов, как немецкая. Неудачные боевые действия в Греции и Югославии несколько подорвали ее престиж, но большая война только начинается, итальянцы еще покажут себя! Ведь итальянцы – потомки великих римлян!
Муссолини осведомился, как доехал фон Клейст, – он уже не раз встречался со специальным курьером Гитлера. Они обменялись обычными в этом случае любезностями, прежде чем специальный курьер вручил главе итальянского королевского правительства пакет.
Распорядившись, чтобы фон Клейста проводили в покои, отведенные ему для отдыха, Муссолини направился в большую овальную комнату с окнами в сад, где с нетерпением разорвал конверт, присланный ему из Берлина.
Муссолини не сомневался, что в письме Гитлера речь будет идти о войне с Россией.
То, что война с Россией предрешена, для Муссолини давно не было секретом.
Но день и час, когда точно начнется война, Муссолини не знал. По данным его разведки, она должна была начаться еще в мае, но фюреру пришлось перенести ранее установленные сроки из-за переворота в Югославии, куда устремились немецкие танковые дивизии для свержения нового правительства.
И вот война с Россией началась, а фюрер сообщает ему о ней тогда, когда об этом знает уже весь мир. Значит, он не полностью доверяет ему? Эта мысль больно уколола Муссолини.
«Дуче!
Я пишу Вам это письмо, в тот момент, когда длившиеся месяцами тяжелые раздумья, а также вечное нервное напряжение закончились принятием самого трудного в моей жизни решения…»
Конечно, он просит его, Муссолини, о помощи… Что ж, может, это и неплохо, что Гитлер, не посоветовавшись с ним, в последний момент напал на Россию. Теперь у него, Муссолини, развязаны руки. Он окажет немецкой армии помощь… Но предварительно выждет несколько дней. Эти дни покажут, действительно ли Красная Армия только «колосс на глиняных ногах», как говорил ему Гитлер. Если это так, если первые дни подтвердят это, итальянская армия тоже двинется на Россию, чтобы взять часть своей добычи… А пока? Пока можно понаблюдать… Для того чтобы итальянцы включились в войну, нужно время. Об этом он и напишет фюреру.
Муссолини прочел последние строки:
«В заключение я хотел бы Вам сказать еще одно. Я чувствую себя свободным, после того как я пришел к этому решению.
Сотрудничество с Советским Союзом часто сильно тяготило меня. Ибо это казалось мне разрывом со всем моим прошлым, моим мировоззрением и моими прежними обязанностями. Я счастлив, что освободился от этого бремени.
С сердечным и товарищеским приветом
Его высочеству главе королевского итальянского правительства Бенито Муссолини. Рим».
* * *
Основным элементом теории блицкрига – «молниеносной войны» – была внезапность. Развивая эту мысль на совещании с германскими генералами, Гитлер сказал:
– Немецкая армия должна поражать врага, как удар молнии. Только молния наносит свой удар слепо, наш блицкриг – это молния, направляемая умелой и твердой рукой.
Внезапность нападения могла быть достигнута только скрытностью. Подготовка к войне всегда связана с перемещениями больших групп войск, скрыть которые невозможно. Следовательно, дезинформация противника, распространение ложных слухов должны были быть настолько убедительными, чтобы противник мог принять их за правду.
В немецкой армии, которая после завершения военной кампании на Западе готовилась к нападению на Советский Союз, были приняты все меры предосторожности.
Решив привлечь на свою сторону Италию, Венгрию, Финляндию, Румынию и Болгарию, Гитлер не информировал глав этих правительств о дате нападения на Советский Союз, полагая, что именно оттуда может быть преждевременная утечка секретной информации.
И адмирал Хорти, возглавлявший фашистскую Венгрию, и маршал Антонеску – глава румынского профашистского правительства, и обозленный неудачной зимней войной с русскими маршал Маннергейм – все в свое время побывали в Берлине, и Гитлер в принципе заручился их согласием поддержать Германию «в борьбе с большевизмом». Он был уверен в этих людях и знал, что каждый из них зарится на приличный кусок русской земли, и таким образом, «идейные соображения» подкреплялись материальными.
Меньше других Гитлер доверял болгарскому царю Борису. Не самому Борису, а его окружению и всему болгарскому народу.
При встрече с Гитлером в Берлине царь Борис прямо ему сказал, что болгары не станут воевать против русских, что он не в силах будет их заставить поднять оружие против России.
Тогда Гитлер договорился с ним о том, что болгарские войска он использует как вспомогательные в оккупированных германской армией европейских странах.
Конечно, Гитлер надеялся на помощь дуче. Гитлер был невысокого мнения об итальянской армии, а также об армиях своих союзников. Молотом, проламывающим оборону врага, была и остается немецкая армия. Однако, учитывая, что Германия уже оккупировала огромные территории в Европе и оккупирует еще большие территории в России, войска союзников как вспомогательные были незаменимы.
Кроме того, выступление Финляндии, Румынии, Венгрии, Италии на стороне Германии создавало впечатление «крестового похода против коммунизма», что должно было отразиться, по мнению Гитлера, на настроениях в европейских странах.
Тот факт, что союзники выступят против России несколько позже Германии, не беспокоил Гитлера. А вот то, что они до последней минуты не будут знать день и час нападения, – залог того, что тщательно скрываемая тайна останется тайной до той поры, пока не отпадет необходимость в сокрытии этой тайны.
Направляя специального курьера к Бенито Муссолини, Гитлер рассчитывал, что поезд прибудет в Рим тогда, когда на востоке уже заговорят пушки.
После того как в сороковом году на Западном фронте немецкий самолет, в котором находился майор с секретными документами, по ошибке приземлился в расположении противника и документы попали в руки врага, Гитлер запретил переправлять по воздуху документы особой важности. Самым надежным средством для секретной связи Гитлер считал поезд, который можно тщательно охранять.
18 декабря 1940 года Гитлер подписал план «Барбаросса» – план нападения на Советский Союз. Первоначально дата нападения была назначена на май месяц.
За летнюю кампанию германские армии должны были разгромить основные силы Красной Армии и выйти на рубеж – Астрахань, Волга, Урал, Архангельск.
Переброска войск с Западного фронта на восток началась еще летом сорокового года, после того как 22 июня в Компьенском лесу, в том самом вагоне, в котором был подписан Версальский мирный договор, была подписана капитуляция Франции.
Солдаты и офицеры, которые двигались в этих эшелонах на восток, думали, что война закончена и они возвращаются в фатерланд.
Но эшелоны, миновав Германию, двигались дальше: в генерал-губернаторство – так теперь называлась оккупированная часть Польши, в Восточную Пруссию, к границам Советского Союза, в Румынию, в протекторат.
Гитлер дал задание министру пропаганды доктору Йозефу Геббельсу запустить в ход свою машину по дезинформации. Геббельс придумал мотив: немецкие войска отводятся на восток для отдыха перед вторжением на английские острова. К войскам срочно прикомандировали переводчиков английского языка, командирам раздали крупномасштабные карты южного английского побережья. Стали проводить учения по преодолению больших водных препятствий.
Гитлер отдал также приказ командующему сухопутными силами Браухичу и начальнику генерального штаба Гальдеру максимально сузить круг лиц высшего офицерского состава, участвовавших в детальных разработках плана «Барбаросса».
По приказу Гитлера было введено правило: все секретные документы должны передаваться только через офицера.
Гитлер распорядился, чтобы большинство танковых и механизированных дивизий перебросили на восток в срочном порядке в самую последнюю очередь.
Казалось бы, все меры предосторожности были приняты. Начальник военной разведки абвера адмирал Канарис докладывал Гитлеру, что на границе с Россией «все спокойно»: многие части Красной Армии но расписанию выехали в летние лагеря. Бронетанковые и механизированные соединения по-прежнему находятся в местах своей дислокации. Танки и автомобили стоят в боксах на колодках. Идет перестройка приграничных полевых аэродромов, а на центральных аэродромах скопилась вся авиация западных военных округов.
Неожиданный переворот в Югославии – свержение профашистского правительства и приход к власти правительства Симовича – спутал планы.
Гитлер бросил на подавление «мятежа» несколько бронетанковых дивизий.
Дату нападения на Советский Союз пришлось перенести на июнь месяц. Гитлер нервничал: удастся ли сохранить тайну – день и час нападения?
14 июня, как только вышли утренние газеты, министр иностранных дел фон Риббентроп позвонил Гитлеру:
– В газете «Правда» опубликовано сообщение ТАСС.
Гитлер приказал Риббентропу срочно приехать к нему.
Ознакомившись с сообщением, Гитлер сказал:
– Русские насторожены… Но они не догадываются.
– Мой фюрер, подготовить ответ? – спросил Риббентроп.
– Ни в коем случае! Мы будем держать их в напряжении до последнего часа…
* * *
Начальник военной разведки Краской Армии генерал Голиков давно получал тревожные сообщения из разных источников..
Еще в марте 1941 года за подписью Рамзай была получена радиограмма:
«Военный атташе Германии в Токио заявил, что сразу после окончания войны в Европе начнется война против Советского Союза».
Это было сообщение из немецкого посольства в Токио, где работал советский разведчик Рихард Зорге.
В мае сорок первого года от Зорге пришла другая радиограмма:
«Ряд германских представителей возвращается в Берлин. Они полагают, что война с СССР начнется в конце мая».
1 июня 1941 года:
«Следует ожидать со стороны немцев фланговых и обходных маневров и стремления окружить и изолировать отдельные группы».
15 июня 1941 года:
«Война начнется 22 июня».
Сообщения подобного рода поступали и от Харро[28] из Берлина.
Из Швейцарии от руководителя группы разведки Шандора Радо еще летом сорокового года тоже пришло донесение:
«По высказыванию японского атташе, Гитлер заявил, что после быстрой победы на Западе начнется немецко-итальянское наступление на Россию».
21 февраля сорок первого года за подписью «Дора» – это был псевдоним Шандора Радо – поступило новое сообщение:
«По данным, полученным от швейцарского офицера разведки, Германия сейчас имеет на востоке 150 дивизий. По его мнению, выступление Германии начнется в конце мая».
От 2 июня новое донесение:
