Текст книги ""Военные приключения-2". Компиляция. Книги 1-18 (СИ)"

Автор книги: Аркадий Вайнер

Соавторы: Аркадий Адамов,Владимир Востоков,Вадим Кожевников,Александр Лукин,Алексей Азаров,Эдуард Володарский,Егор Иванов,Иван Головченко,Владимир Волосков,Валерий Барабашов
сообщить о нарушении

Текущая страница: 7 (всего у книги 357 страниц)

– Учитывать теперь поздно. Дело сделано. Постарайся по крайней мере узнать, где был тогда Осинцев, как-нибудь поделикатней.

– Ладно. Будем деликатней.

– Итак, до завтра, – подтолкнул его к двери Сажин. – Нам наедине долго оставаться самим господом богом противопоказано. Чуешь?

– Чую.

Нади и Стародубцева у крыльца уже не было. Володя постоял, подумал, решил еще раз съездить на участок. Он пока не знал точно, зачем это сегодня ему нужно, но втайне надеялся, что удастся что-либо узнать у словоохотливого Назара. Володя пошел на склад горючего в надежде застать там Булгакова и подъехать с ним до участка. Не хотелось длительной ходьбой перегружать побаливавшую ногу.

Булгакова и его лошадь он заметил еще издали, а когда подошел ближе, увидел и Мокшина. Геолог сидел около пузатой цистерны: ждал, когда коновозчик наполнит бочку нефтью.

– А я вас ищу, Василий Гаврилович. Привез на проверку первое свое описание – и впустую. Проверить некому.

– А разве Вознякова в конторе нет? – спросил Мокшин.

– Там, да только он что-то не в духе. Велел вам показать.

– Потом, – отказался Мошкин. – Я сейчас на участок еду.

– Вы что, не были еще?

– Был, но снова поехать надо. Ушаков просил показать на местности будущую свою точку. Хочет дорогу туда заранее проложить. Вот и приезжал за картой. Сейчас ехать надо. Ждет Ушаков. – Он сокрушенно развел руками. – Не могу быть неточным.

– Это хорошо, – похвалил Володя.

– Ну, скоро ты там? Ехать пора! – крикнул Мокшин коновозчику.

Этот окрик подействовал на Булгакова самым странным образом. Он передернулся, как от удара, чуть не выронил ведро.

– Сейчас я, мигом, Василий Гаврилович, – испуганно отозвался он и спешно схватился за воронку.

– Да долей бочку-то...

– А она уже почти полная, – заискивающе бубнил Булгаков. – В один миг, Василий Гаврилович!

Мокшин с досадой поморщился и покосился на Володю. Тот почесал затылок и как ни в чем не бывало произнес:

– Выходит, сорвался мой выезд. Тоже хотел еще раз на участок сгонять. Не потянет ведь лошадь троих, да еще с грузом.

– Не потянет, – подтвердил Мокшин. – А ты в камералке поработай. Начинай составлять колонки по своим скважинам.

– Что ж, придется, – согласился Володя, улавливая цепким взглядом, как Булгаков поспешно закидывает на дровни недолитую бочку.

«Боится же, однако, этот однопалый Мокшина. Как черт ладана боится, – думал Володя, возвращаясь в контору. – С чего бы?»

– Скажи, ты на станции часто бываешь?

– Приходится. – Тихон Пантелеевич выжидающе посмотрел на сына.

– Работников тамошних хорошо знаешь?

– Еще бы... – хмыкнул Тихон Пантелеевич. – Сам начальник станции кумом приходится. Не забыл, поди, Нестора Прохоровича?

– Не забыл. – Володя помялся. – А новых людей на станции много появилось?

– Война, сынок. Война. – Тихон Пантелеевич хитро сощурился. – Что-то виляешь ты. Говори начистоту.

– Меня интересует новый стрелочник. Тот, который по ранению из армии демобилизовался.

– Стрелочник? – Тихон Пантелеевич заехал корявой натруженной пятерней в свои редкие рыжеватые волосы. – Да ведь на станции, почитай, одни бабы работают. Мужиков – раз-два и обчелся.

– Бабы? – огорчился Володя.

– Они. Кругом бабы. Хотя постой... – Тихон Пантелеевич наморщил лоб. – А ведь точно... Был у них такой. Вроде старшего стрелочника или путевого рабочего... Только он не на фронте раненый, а при эвакуации под бомбежку, сказывают, попадал...

– Кто такой? – не стерпел Володя.

– Дай вспомнить, – отмахнулся старик и стал думать, чуть пошевеливая толстыми бесцветными губами. – Был... Вроде и сейчас там. Только на другой должности. Не то весовщиком, не то диспетчером... Подожди... Ну да! Фамилия потешная такая. Домишко у Савватеевых купил. Хохол вроде бы. Ну да. Вспомнил. Куница – фамилия его. Я говорю – потешная фамилия!

– Где он живет?

– Я ж говорю, перед ноябрьским праздником домишко у Савватеевых купил. Ничего домишко. Большой, крепкий еще. А цену дал, как за барахло последнее. Выжига. Скупердяй. Воспользовался чужой бедой. Сам Савватеев на фронте погиб. Женка заболела. На пенсию в такое время разве прокормишься... Детей голодом морить не будешь. Продали домишко. К родне перебрались. Колхозом-то оно веселее...

– Где этот дом?

– Да ты что, не помнишь? – рассердился Тихон Пантелеевич. – Вроде бы не нашенский. У переезда, около шпалорезки. Такой веселый домишко! На шесть окон. Еще на воротах всякие загогулины. Круги не круги, яйца не яйца – леший их разберет.

– Ага. Вспомнил. Зеленой краской наличники выкрашены были.

– Ну да. Самый савватеевский дом. На отшибе.

– Понятно. Благодарю за службу!

– Но-но! Ты полегче, – проворчал Тихон Пантелеевич, между прочим, без всякой обиды. – Тоже мне – генерал выискался. Вот огрею ремнем!

Володя рассмеялся. Он видел: отцу очень хотелось утолить свое распалившееся любопытство. Ему стоило больших усилий молчать, не ронять достоинство бабьими расспросами.

– Молодец. Ничего не надо спрашивать, – одобрил Володя, и Тихон Пантелеевич смущенно почесал затылок: сын явно рос в его глазах...

– Я проверил твое описание, – сказал Мокшин, когда Володя вошел в спальню. – Все правильно. Можешь считать – первый блин испечен.

– Спасибо, Василий Гаврилович.

– Сам делал – себе и адресуй. – Мокшин устало потянулся, порылся в пикетажках. – Листочка чистого у тебя не найдется?

– Для чего?

– Письмишко черкнуть надо. Послушаю тебя. Буду кончать со своей... Ну ее к черту! – Мокшин вымученно улыбнулся. – Хватит. Действительно, стрелять таких мало.

– Это мужской разговор! – одобрил Володя и полез в свою полевую сумку за тетрадкой. – На такое дело и бумаги не жалко.

Мокшин взял листок и, не таясь, четким, убористым почерком написал несколько строк:

«Анна! Я все-таки решил написать тебе правду. Былого уже нет. Ты сама все растоптала. Тебе пора это знать. Между нами уже ничего нет и не может быть. Не жди меня. Мне больше нечего сказать. Это все. Прощай. В.».

– Правильно! – сказал Володя.

– Кончено с красивой, – отрывисто сказал Мокшин. – Все кончено. – Он вложил листок в конверт, подождав, когда Володя отойдет, написал адрес и с видимым облегчением вздохнул: – Гора с плеч! А это в печку! – Мокшин сунул конверт в сумку, сгреб со стола груду порванных писем, клочья знакомой фотокарточки и, мрачно насвистывая, пошел на кухню.

Пока он ходил, Володя успел вытащить конверт и прочитать адрес: «Сосногорск, главный почтамт, до востребования, Савицкой Анне Михайловне».

– Савицкой Анне Михайловне, – запоминая, пробормотал Володя и отошел к своему сундуку.

Вернулся Мокшин. Он молча прошел к столу, сел и обхватил голову руками. Володе вспомнилась дневная встреча с Надей, и ему тоже стало грустно. Захотелось пойти разыскать ее, поговорить или просто помолчать, разглядывая задумчивое лицо то хмурой, то затаенно-ласковой девушки. Ему все нравилось в ней, он все чаще и чаще думал о Наде, и каждый раз эти сумбурные думы непонятно волновали его. От одной только мысли, что маленькая строгая девушка когда-нибудь отвергнет его внимание, Володе становилось не по себе.

– Переживаешь? – с участием спросил он Мокшина.

Тот только пожал плечами: наивный вопрос.

– М-да... – Володе хотелось поговорить. – Конечно, не легко. Если любишь. Я понимаю... А эта... следователь... Правда, хорошая дивчина? – вдруг выпалил он. – Мы договорились, что я приеду к ней в Медведёвку. В субботу на танцы пойдем.

– Тоща больно, – равнодушно пробурчал Мокшин.

Володя передернулся, на него будто ушат воды вылили.

– Знаешь... ты... ты... – запинаясь от прихлынувшей внезапно злости, сказал он. – Ты, оказывается, того... скотина хорошая!

Мокшин с удивлением обернулся к нему. Такой злости от Володи он, видимо, не ожидал.

– Не дуйся, Володька! – поняв, что сказал что-то не то, поспешил извиниться Мокшин. – Я это так. Думал о своем и сболтнул черт те что. Не обращай внимания. Знаешь, бывает такое дурацкое настроение... На все и вся зол... Я ведь не знал, что у вас что-то серьезное.

– Чего уж там... – буркнул Володя.

Цинизм Мокшина покоробил его, он жалел, что пооткровенничал.

– Ладно, не сердись, – примирительно сказал Мокшин. – Извини. Беру свои слова обратно. Без всякого умысла ляпнул. Под настроение. Эта Задорина и вправду пресимпатичная деваха. Я давно заметил.

Володя промолчал.

Мокшина его хмурость почему-то обеспокоила.

– Я даже рад, что симпатизируете друг другу, – продолжал он с наигранным оживлением. – Дурак я. Ведь вы действительно здорово подходите друг другу. Такая пара! В субботу договорились встретиться?

Володя решил не ссориться.

– В субботу.

– Обязательно езжай! Такая дивчина... Отвлечетесь от будней. Ты на фронте, наверно, уж забыл, как по-человечески отдыхают.

– Посмотрим, – неохотно откликнулся Володя.

Ему не хотелось разговаривать. В невольном возгласе Мокшина не было чего-то чрезмерно грязного, ранее не слыханного, и он не мог понять, что в конце концов так жгуче задело его.

– Нечего и смотреть! – с энтузиазмом продолжал тем временем Мокшин. – Если у тебя нет выходного костюма – я тебе свой дам. И сорочку. Галстук подберем. Таким женихом оденем – вся Медведёвка ахнет! – Он рассмеялся. – Договорились?

– Договорились, ладно. Давай спать.

Володя лег первым. Раздевшись, Мокшин выключил свет и пошел к своей кровати. Вдруг он замер у окна. Потом оперся о подоконник и стал что-то рассматривать, вплотную прижавшись лицом к стеклу.

– Чего ты там увидел? – спросил Володя. Он уже не мог обращаться к Мокшину на «вы».

– Иди-ка сюда... – помолчав, почему-то шепотом позвал Мокшин.

Володя соскочил с сундука и подошел к окну.

– Смотри. – Мокшин ткнул пальцем в сторону реки, где возле заиндевелых берез одиноко чернел большой колхозный сарай, занятый партией под кернохранилище.

Володя вгляделся. Полная глазастая луна как бы растворила ночь в своем холодном молочном сиянии. За окном царствовали контрасты. Белое и черное, черное и белое – и никаких других красок.

– Красиво. Экая красотища! Видно как днем. Ты в Ленинграде учился: в белые ночи так же хорошо?

– Да смотри же! – прошипел Мокшин. – У кернохранилища.

И Володя увидел. Возле сарая стоял коренастый человек в полушубке и что-то разглядывал. Потом он сделал несколько шагов и опять встал. Что-то знакомое почудилось Володе в размашистых, резких движениях этого человека.

– Что он делает?

Мокшин промолчал.

А человек то подходил к дверям сарая, то отходил от них, то вставал у дороги и крутил головой во все стороны.

– Это же Стародубцев, – прошептал Мокшин.

Володя сразу узнал воинственного следователя.

– Что ему взбрело в голову плясать тут ночью?

– Не догадываешься? – тем же шепотом спросил Мокшин.

– Ума не приложу.

– А кто он по-твоему?

– Ясно – кто. Следователь.

– Молодо-зелено... Да это же чекист.

– Да ну!

Володя действительно изумился. Сознание того, что кроме него Новгородский мог послать в Заречье кого-то еще, было настолько неожиданным, что он на какое-то мгновение потерял над собой контроль. Володя не заметил, как его удивленное, хорошо видное в мерклом лунном свете лицо пристально разглядывает Мокшин. Убедившись, очевидно, в искренности его изумления, Мокшин облегченно вздохнул и уже громче, спокойнее сказал:

– Да ну его к черту. Пусть себе бродит. Давай спать.

– Давай, – согласился Володя, приходя в себя.

11. ВЕРНЫЙ СЛЕД

Новгородский был хмур и очень утомлен. До того утомлен, что забыл встретить Володю своей обязательной улыбкой. Приехавший с ним лейтенант Клюев, молодой рыжеволосый худощавый парень, тоже неудержно зевал и делал отчаянные усилия, чтобы не задремать.

Разговор происходил в кузнице.

Отец попросил зашедшего на обед сына помочь починить старые мехи. Молотобоец уехал в военкомат, а старику надо было делать какую-то срочную работу. Они уже подходили к кузнице, как неожиданно встретили Сажина. Обменялись обычными приветствиями.

– Топай, – сказал отец. – Я сейчас приду. Поговорить надо.

Володя пошел один. Открыв дверь кузницы, удивился. В углу, у маленькой печки-каменки, наслаждались теплом Новгородский и Клюев.

– Закрывай, – вместо приветствия, вяло сказал Клюев. – Тепло выпустишь.

Володя спешно захлопнул широкую, тяжелую дверь и запер на засов.

– Так-то лучше, – одобрил Новгородский и подвинулся. – Садись. Рассказывай.

Володя не замерз, но тоже распахнул полушубок и выставил растопыренные пальцы над пышущей жаром каменкой.

Выслушав его обстоятельный рассказ, Новгородский с Клюевым оживились, переглянулись.

– Вот оно что... – повеселевшим голосом произнес капитан. – Значит, Мокшин взял листок для письма у тебя?

– У меня.

– И Булгаков его определенно боится?

– Боится.

– Очень хорошо. Значит, считаешь, что Мокшин странный человек?

– Считаю. Во-первых, неясная еще зависимость от него Булгакова. Во-вторых, вчера он обманул меня. Сказал, что приезжал с участка за картой, чтобы отбить на местности точку для бригады Ушакова, а сам в конторе не был. Иначе Возняков видел бы его. Ведь карты лежат в сейфе. Сегодня я, между прочим, спросил Ушакова о месте следующей скважины. Тот сказал, что не знает ее местоположение. Спрашивается: зачем Мокшин приезжал, не связан ли его тайный визит на базу с появлением авансового отчета в столе Вознякова? И в-третьих, лично мне Мокшин что-то перестал нравиться. Вчера, когда смотрели на Стародубцева, он все шепотом говорил.

– Последнее особенно убедительно, – впервые за все время разговора улыбнулся Новгородский, а Клюев даже рассмеялся.

Володя застеснялся.

– Не тушуйся, – доброжелательно сказал Клюев. – Все дельно.

– Очень дельно, – подтвердил Новгородский и надолго задумался.

Володе уже стало казаться, что капитан уснул, разморенный теплом и усталостью, но тот вдруг спросил:

– Вещи Мокшина осмотрели?

– Нет... – Володя покраснел. Было неловко признаваться, что он никак не может заставить себя рыться в чужих вещах.

– Плохо, – сказал Новгородский и встал.

– Вялость и неоперативность в нашем деле недопустимы. Поскольку вам со всей очевидностью стало ясным, что Мокшин возможный враг – надо было действовать. Ведь мы несем ответственность за мероприятие огромной государственной важности! В такой обстановке нерешительность недопустима. Возле жизненно важных изысканий крутится подозрительная личность – а вы спите. Чего вы ждали? Почему тянули? Где фотография этой Анны? Она нужна нам!

Володя тоже встал, виновато вытянулся перед капитаном.

– Я уже доложил, что фотографию и письма Мокшин уничтожил.

– Безобразие! Люди тысячами гибнут на фронте, а лейтенант Огнищев изволит благодушествовать и играть в псевдоблагородство.

– Виноват, товарищ капитан.

– Виноват... – Новгородский снова сел, этой вспышкой раздражения как бы окончательно согнав усталость. – Оправданиями теперь ничего не поправишь. А если Мокшин собирается сбежать и заранее готовится к тому?

– Как это сбежать?! – изумился Володя.

Предположение, что Мокшин враг, все еще казалось случайным, надуманным.

– Очень просто. Как все сбегают. А по пути прихлопнет добряка Огнищева, если тот попробует ему помешать! – вставил Клюев, и его узкое, энергичное лицо стало злым.

– Вот что, Огнищев, – тоном приказа сказал Новгородский, – с Булгакова не спускайте глаз. Собирайте сведения о нем и Кунице.

– Вы обещали связь, а ее нет.

– Связь будет. Где вы можете развернуть портативную рацию?

– На сеновале, – быстро ответил Володя. Он давно все продумал. – Сено корове дает только отец. Больше никто туда не поднимается.

– Какое время всего удобнее для связи?

– Вечернее. С восьми до десяти часов.

– Добро. Вашему отцу, я вижу, можно вполне доверять. Через него передадим рацию и инструкции. Сажин это устроит.

– Очень хорошо.

– Связь будете держать с лейтенантом Клюевым. В случае его отсутствия, с вами вступит в связь центральный узел.

– Ясно.

– Надо бы как-то устроить, чтобы вы могли хоть раз в неделю бывать в Медведёвке. У вас есть там родственники?

– Есть. Дальние... – сказал Володя и оживился. – Я найду убедительный предлог бывать там каждую субботу.

– Какой? – Новгородский пристально посмотрел на своего юного помощника.

Тот смешался.

– Какой?

Путаясь и повторяясь, Володя рассказал о Задориной. Его рассказ развеселил Новгородского, начавший было зевать Клюев опять рассмеялся.

Володя рассердился и на них, и на свою болтливость.

– Не сердитесь, Огнищев, – весело сказал Новгородский. – Получается здорово. Лучше не придумаешь. Значит, Мокшин обещал костюм дать?

– Обещал.

– Замечательно. Приезжайте в Медведёвку. Наша беседа не затянется. Обещаю – весь вечер будете свободны. Надежда Сергеевна прекрасная девушка. Она того стоит. Правда, лейтенант?

– Точно, – очень серьезно сказал Клюев.

Володя обмяк, посмотрел на них дружелюбнее.

– А Осинцев, говорите, недолюбливает Мокшина? – спросил Новгородский.

– Да. И не скрывает этого.

– А может, он просто старается возбудить в людях недоверие к нему? С какой-то целью... Возможен такой вариант?

– Возможен, конечно, но... Но как-то не верится.

– Надо избавиться от старых предубеждений. Взгляните на Осинцева объективно, как на незнакомого человека. Может быть, появилось в нем что-то новое, настораживающее.

– Постараюсь.

– Не узнали, где был Осинцев второго ночью? – после недолгого раздумья поинтересовался Новгородский.

– Нет.

– Плохо. Надо это срочно выяснить.

– Понимаю.

– Хорошо, коль понимаете. И без лобовых вопросов. Умнее.

– Ясно.

– Итак, в следующую субботу жду в Медведёвке, – заканчивая разговор, сказал Новгородский. – Помните. И Булгаков, и Куница должны быть в поле вашего зрения. Мокшин с Осинцевым – особо. Понятно?

– Понятно! – вытянулся Володя.

– То-то! – удовлетворенно буркнул Новгородский.

После поездки в Заречье Новгородский повеселел. Основания тому были. Стало ясно, что Огнищев совершенно неожиданно напал на верный след, что враг нервничает. Эта нервозность и толкнула его на непродуманный выпад. Появление злополучного авансового отчета в столе Вознякова говорило о многом. Фашистский агент, сделавший это, очевидно, хорошо знал о рассеянности Вознякова, об его привычке рыться при людях в своем столе, отыскивая тот или иной брошенный туда документ. То, что этим агентом был Мокшин, Новгородский уже не сомневался. Капитан рассуждал примерно так.

В разговоре об истории открытия месторождения участвовали трое: Возняков, Огнищев и Стародубцев. Четвертый – Мокшин – только присутствовал. Именно после этого разговора и ослабло у Стародубцева недоверие к Вознякову. Он сам в тот же день рассказал обо всем Клюеву. Даже больше – вдруг категорически заявил, что кто-то «копает» под начальника партии. Конечно, бравый следователь не сумел скрыть перемену своего настроения и в конторе. Это все заметили. А раз стало очевидно, что следователь круто изменил свое отношение к «подозреваемому», кому-то понадобилось дополнительно скомпрометировать начальника партии. Кому? Свидетелями были трое. Огнищев и Стародубцев отпадают. Остается Мокшин. Предположение Огнищева о скрытой зависимости Булгакова от участкового геолога уже не удивило Новгородского. Оно только укрепило уверенность капитана.

И еще Куница... Этот человек оставался загадкой. Кто он, что он? В какой степени связан с Булгаковым и Мокшиным? Была необходима срочная проверка. Потому Новгородский в тот же день собрал в местных организациях все необходимые сведения об этих людях.

И Осинцев... Где был старший мастер всю ночь второго декабря? Это обстоятельство нарушало стройность предположений капитана, заставляло беспокоиться. Сообщив об Осинцеве, Огнищев будто занозу вогнал в напряженно работающий мозг Новгородского. О чем бы капитан ни думал, о чем ни говорил, его мысли то и дело возвращались к тревожному факту. Что за ним крылось: простое совпадение или... Новгородскому не хотелось спешить с ответом на это «или». Он решил подождать с выводами, так как не сомневался, что ближайшие дни принесут ответ на неожиданную загадку.

Но главное было в другом. Надо было нащупать вражеского резидента в Сосногорске. Капитан был уверен, что письмо Мокшина наведет на верный путь. Поэтому, уезжая из Медведёвки, он сказал Клюеву:

– Не зевайте, лейтенант. Сделайте все, чтобы письмо не проскользнуло мимо военного цензора. Мокшин может переписать адрес или вложить письмо в другой конверт. Глядите с цензором в оба!

– И так почти не сплю, – обиделся Клюев. Он был отличным работником и знал, что всем в отделе это известно. – Я боюсь одного, вдруг тот прохвост вздумает опустить письмо на станции – прямо в почтовый вагон пассажирского поезда или пошлет нарочным.

– В Сосногорске мы тоже примем меры. Дело важное. Костенко нам в помощи не откажет, – заверил Новгородский. – Как только убедишься, что в районной почте письма Мокшина нет, сообщи нам. А сам на станцию. Подыщи квартиру для нашего человека. Поближе к вокзалу. Станция – единственное место, через которое Мокшин со своей братией может быстро исчезнуть. Мы должны взять эту лазейку под контроль.

– Сделаю, – сказал Клюев.

Как только Новгородский вернулся в город, его принял полковник Костенко. Он внимательно выслушал доклад капитана и, видимо, остался доволен, так как ни разу не перебил, не задал ни одного вопроса. Когда Новгородский кончил, полковник сказал:

– Выходит, сгодились в деле ваши фронтовички.

– Представьте себе, – улыбнулся Новгородский. – Больше того. Они, кажется, входят во вкус и начинают проявлять самостоятельность.

– Ага! – Полковник весело поиграл карандашом. – Значит, все пути ведут к Мокшину?

– Безусловно. Даже предположение Стародубцева подтвердилось.

– Какое предположение?

– Я как-то посоветовал ему получше осмотреть кернохранилище, чтобы понять, как преступники могли похитить керн. Представьте себе, наш артиллерист добрых полночи пробродил у сарая и сделал-таки простое открытие. Преступники, видимо, отомкнули ночью замок своим ключом, забрали ящики с рудным керном и сбросили в прорубь. Как раз мимо сарая идет от села тропа к реке. Студянка в том месте глубока, дна не видно... Все шито-крыто. Стародубцев делал сие открытие, а Огнищев и Мокшин в это время наблюдали за ним из окна своей комнаты. Смех и грех.

– Подождите! – Костенко отбросил карандаш. – Выходит, что Мокшин мог спокойно наблюдать из своей комнаты, как его подручный или подручные уничтожают керн!

– Несомненно, так и было, – сказал Новгородский. – Огнищев утверждает, что из его комнаты сарай, окраина села и берег реки видны как на ладони. Мокшин, разумеется, сделал особые метки на ящиках с бокситом, и его помощникам не стоило большого труда отыскать их в штабелях. Пока совершалась эта операция, Мокшин, конечно, сидел у окна и наблюдал за селом: не появится ли кто.

– Вы уверенно говорите: сообщники! Почему?

– Век живи – век учись. – Новгородский опять не удержался от улыбки. – Огнищев развеял мое невежество одной простенькой справкой. Ящик с керном скальных пород весит в среднем не менее тридцати килограммов. Притом он длинен и широк. Одному нести его очень неудобно. Ясно, что в спешке, да еще в ночное время, ящики с бокситом таскали двое. Не менее.

– Резонно, – согласился Костенко. Он посмотрел на часы и покачал бритой головой. – Время прямо-таки несется. Должен расстаться с вами, капитан. Почту из Медведёвского района военная цензура возьмет под контроль. И людей дадим. С других участков снимем, а дадим. Станцию Хребет надо прочно закрыть. Выделяю в ваше распоряжение двух оперативных работников. Инструктируйте и сегодня же отправляйте их на место. А сами займитесь Сосногорском. Дайте нам резидента. Кровь из носу, а дайте! И не вспугните. Это главное.

Сделав нужные запросы по выяснению личности Булгакова, Куницы и Савицкой, Новгородский снова сел за стол и положил перед собой три тонкие папки с личными делами. Подумав, одну убрал. Остались две.

Через работников одного из институтов Академии Наук, эвакуированного в Сосногорск, удалось выяснить мотивы внезапного перехода бывшего сотрудника этого института Пискарева на рядовую работу в Сосногорск. Мотивы эти оказались серьезными.

В предвоенные годы у инженера Пискарева возникли разногласия с руководством института. Пискарев был не согласен с разработанными рекомендациями по методике поисков и разведки месторождений некоторых нерудных полезных ископаемых. Он считал, что в этих рекомендациях недостаточно учтен зарубежный опыт, что неизбежно снижало эффективность и сроки геологоразведочных работ.

В разработке рекомендаций принимали участие некоторые ведущие работники института, и потому особое мнение Пискарева ставило под сомнение их компетентность и научную беспристрастность.

На Пискарева стали оказывать давление, но он не изменил своего отношения к разработанным рекомендациям. Возникла скандальная ситуация, ибо Пискарев являлся членом комиссии. Спасая свою репутацию, руководство института вывело Пискарева из состава комиссии, обвинив его в «прокапиталистических» настроениях. То был явный перегиб. Но Пискарев, будучи вспыльчивым человеком, в свою очередь допустил ошибку. Он перессорился с коллегами, обиделся, махнул на все рукой и подал заявление об увольнении. Поскольку в Москве в тот момент подходящей работы не оказалось, он согласился поехать в Сосногорск на рядовую работу.

Новгородский всесторонне проверил эту версию и убедился, что Пискарев действительно вне подозрений.

Итак, остались двое: Аржанков и Лебедев. В последние дни капитан побывал на нескольких рудниках, где работали специалисты, эвакуировавшиеся из Запорожья. Те, что знали Аржанкова, отзывались о молодом инженере очень хорошо. Лебедева же почти никто не помнил. Слишком мало он там проработал. Новгородский слетал в Магнитогорск, но и там не узнал ничего существенного. Лебедева на руднике забыли. Память о летунах коротка. В имевшихся документах ничего примечательного не оказалось. Они полностью повторяли данные личного дела. А вот с сибирского рудника, где Лебедев много лет работал, характеристики пришли самые хвалебные. Чувствовалось, что там жалели об опытном инженере, покинувшем насиженное место из-за крайней необходимости сменить климат.

И опять же Осинцев... Какое может быть личное дело у мальчишки! Школьник, студент, затем младший буровой рабочий, старший рабочий, сменный мастер... Недавно назначен старшим буровым мастером. Все это вмещается в пять лет. После ухода из института все время работал с Возняковым, как говорится, вырос при нем «от младшего до старшего». За пределы Сосногорской области за всю свою жизнь лишь один раз и выезжал. И тем не менее второго декабря самым таинственным образом болтался где-то всю ночь. Где? Так бы взял да выпорол проклятого мальчишку... Все карты путает. Неужели его сумели завербовать?

Новгородский знал, что надо ждать и работать. Он с нетерпением ждал ответа на запросы, ждал дальнейшего развития событий, которые позволят ему точно определить: это враг! Новгородский чувствовал – этот час приближается.