Текст книги ""Военные приключения-2". Компиляция. Книги 1-18 (СИ)"

Автор книги: Аркадий Вайнер

Соавторы: Аркадий Адамов,Владимир Востоков,Вадим Кожевников,Александр Лукин,Алексей Азаров,Эдуард Володарский,Егор Иванов,Иван Головченко,Владимир Волосков,Валерий Барабашов
сообщить о нарушении

Текущая страница: 131 (всего у книги 357 страниц)

5

...Петков огромен и расплывчат. Он нависает надо мной, широко улыбаясь, качает пальцем.

– Послушай, Багрянов! Какой смысл врать, что ты из Добрича? Посмотри, вот ответ на запрос: Слави Николов Багрянов в Добриче не проживает. Не думаешь ли ты, что в ДС работают кретины?

– Ну что ты, – мягко отвечаю я. – У вас в ДС чудо что за умницы!

– Зачем же ты врешь?

– А я и не вру. Клянусь детками!

– Нет у тебя деток, Багрянов.

– Верно, нет. А почему? Все из-за таких, как ты, Петков. Мыслимое ли дело иметь детей, зная, что рано или поздно какой-нибудь сукин сын подведет тебя под шестьсот восемьдесят первую? Под расстрел подведет... Погоди, Петков, куда ты?

– На полигон. Надо же распорядиться насчет твоей казни. Все будет честь по чести: священник, повязка на глаза, солдатики с патрончиками... Прощай, Багрянов!

Петков машет рукой и взлетает к потолку, теряя очертания.

Был Петков – стало облако.

Оно колышется растекаясь, шепчет нежно и печально:

– Мне жаль тебя, дурачок. Ведь тебе конец. Конец. – Совсем тихо и нежно: – Мы вели тебя от самой границы. До Софии, где ты опустил в почтовый ящик письмо – серый конвертик. И еще нам известно, зачем ты шел в модный магазин на улице Царя Калояна... Скажи, кто тебя ждал там? И где чемоданчик? Чемоданчик из крокодиловой кожи? Мы не нашли его в гостинице... Куда ты его дел? Как тебя зовут? Имя! Настоящее имя! Говори!

– Нет! – вскрикиваю я и открываю глаза.

Фу ты черт! И надо же, чтобы приснилось такое! Кажется, я только успел присесть на лавку в зале ожидания и даже глаз не закрывал. Выходит, устал, до предела устал, да и с нервами не все ладно.

Я сглатываю кислую слюну и тыльной стороной ладони вытираю губы. Сколько я спал? Смотрю на часы и прикидываю – минут десять, может, чуть побольше. Где же моя «тень»?..

Сухопарый субъект в однобортном пальто скромненько, словно и нет его вовсе, жмется в уголке на дальней скамье между пожилой добруджийкой, закутанной в платок, и поручиком с тонкими усиками. Он не смотрит на меня, дремлет, утопив нос в воротнике, и вряд ли найдется в зале хоть один человек, способный угадать, что между ним и Слави есть нечто вроде шпагатика, прочно связывающего их и не позволяющего перемещаться в пространстве по отдельности... Ладно, дружок, сиди себе и не волнуйся. Слави постарается не доставить тебе хлопот. При всех условиях мне нужно обязательно вернуться в столицу, и я не намерен ускорять свой арест попытками смыться в дороге.

Наружник приклеился ко мне еще в Софии. Я засек его, когда, прощался с Петковым и Искрой, но потом потерял из виду и решил, что ошибся. До самого Плевена я тешил себя мыслью, что все обошлось и Петков набился Слави в друзья по чистому совпадению, однако сухопарый все же возник на плевенском перроне, и все стало на места. Он ехал в соседнем вагоне, и проводник, очевидно, обеспечивал ему связь с кем-то, кто «вел» меня в моем: иначе трудно объяснить, каким образом агент ухитрился столь быстро догадаться, что я решил сойти, а не прогуляться по перрону. Страхуясь, я делал вид, что это именно так, не отходил от подножки, широко позевывал и демонстративно посматривал на часы, торчащие на фонарном столбе. Саквояж мой стоял в тамбуре – я рассчитывал снять его в последнюю секунду. Перрон был пуст, и за мной никто не наблюдал. Видеть Слави из своего вагона агент не мог, и все же он сошел – не спрыгнул второпях, а именно сошел как раз тогда, когда надо, – и потопал за мной в зал ожидания.

Итак, с кем же я имею дело? Петков, проводник, сыгравший роль курьера между вагонами, два «хвоста». Многовато для скромной персоны Слави.

Судя по тому, с какой тщательностью обставлено наблюдение в дороге, в ДС не импровизировали, а имели время подготовиться. Следовательно, Петков успел дать знать кому следует, что я покидаю Софию. Когда? Мы же не расставались с ним ни на минуту – в ресторане, в гостинице, где брали саквояж, на вокзале... А Искра? Нет, и она не отходила от нас. Что же получается? Чертовщина какая-то...

Вновь, как давеча, вспоминая о причине обморока, я сознаю, что столкнулся с задачкой, решить которую не могу. Какая-то мелочь, крохотная деталька упущена, ускользнула от меня, и, вероятнее всего, безвозвратно.

Я хлопаю по карманам, ища сигареты, и, не найдя, лезу в саквояж. На самом дне, под бельем, у меня лежит запас – сотня «Арды» в мягкой упаковке. «Тень» ненадолго высовывает нос из воротника, но тут же успокаивается: сигарета в моей руке ничем не походит на пистолет и, конечно, же, нет смысла поднимать тревогу.

Я закуриваю и, сложив тубы дудочкой, выпускаю тоненькую струйку дыма. Разгоняю ее рукой. И странно, это движение – простое и привычное – возвращает мне душевное равновесие. «А ну, кончай курить?» – приказываю я себе.

Окурок, описав дугу, летит в урну, а я встаю. Не поворачивая головы, вижу, что агент беспокойно дергается на своей скамье. Подхватив саквояж и сверившись с указателями, я иду в туалет – не спеша, но и не слишком медленно.

«Хвост», выдержав паузу, тянется следом. Невидимый шпагат по-прежнему связывает нас, поэтому, зайдя в кабинку, я прислушиваюсь и жду, когда хлопнет дверь соседней... Секунд пять прошло: очевидно, не новичок – не стал спешить... Э! А вот это зря! Залез на унитаз и подглядывает через перегородку.

Я стою, не поднимая головы, и тихо злюсь. Экий настырный! Придется справлять нужду под наблюдением. Неловко, но что поделать?.. Меньше всего мне хочется, чтобы агент догадался, что его засекли. Поэтому я держу очи долу и в десятый раз подряд читаю синюю надпись на унитазе: «Ниагара». Латинский шрифт... Американцы, что ли? И чей только след не сыщешь в суверенном государстве болгарском!

Думая об этом, я машинально запускаю руку в карман макинтоша и выуживаю из него плотную бумажку. Листок из блокнота в клеточку. Записка... Детским крупным почерком с наклоном влево. «Вам грозит опасность...» Вот так сюрприз! На миг я забываю о «тени», чей взгляд устремлен на меня поверх перегородки, и перечитываю послание. «Вам грозит опасность...»

Шляпа, плотно сидящая на голове, мешает мне поскрести макушку. Откуда она взялась, эта бумажка? Как попала ко мне в карман? За день я трижды снимал макинтош: в сладкарнице, давая хозяину почистить, в гостях у Петкова и в ресторане. Впрочем, нет. Четырежды. Вечером мы снова заезжали в ресторан... Ну же, Слави, вспомни, когда ты в последний раз лазил в карман! Все так же машинально и не думая о наружнике, я прячу записку и с силой тяну фаянсовую ручку сливного бачка. «Ниагара» издает урчание и извергает водопад. Уверен, на вокзале записки не было в кармане: я доставал билет и обязательно наткнулся бы на нее. Значит, бумажку подложили либо перед самой посадкой, либо в поезде. Кто и зачем?

6

Когда тебе страшно, самое разумное – плюнуть на все и бежать без оглядки. Но иногда лучше словно бы поглупеть и идти себе, как шел, точно происходящее не имеет к тебе отношения. Так я и поступаю.

Ступив на грязноватый перрон софийского вокзала, я медленно бреду по перрону, давая агенту возможность «зацепиться». Потом направляюсь в камеру хранения. Сдаю саквояж и получаю квитанцию. Несколько раз пересчитываю сдачу. Агент терпеливо ошивается у щита с расписанием и чрезвычайно усердно изучает его. Вид у него усталый. Мешки под глазами набрякли и побурели. Шутка ли, протащиться за здорово живешь из Софии в Плевен и назад в Софию! Наверное, он проклинает меня за непоседливость и еще за то, что я не поехал в Тырговиште. Здесь скорее всего его должны были сменить.

Не позвонить ли Искре? Дома у нее нет телефона, зато он есть у подруги, и мне дано разрешение,воспользоваться им, когда вернусь в Софию.

В киоске на площади я покупаю «Зору» и, не разворачивая, сую в карман – так, чтобы газета торчала для всеобщего обозрения. Надо же дать агенту пищу для ума. Сейчас каждый мой поступок кажется ему исполненным глубокого смысла, и пусть себе гадает – просто так я это сделал или подаю кому-нибудь знак. Впереди у меня два дела – визит к храму Александра Невского и звонок приятельнице Искры. После этого я двину свои стопы на бульвар Дондукова и постараюсь завалиться спать.

В трамвае агент и я ненадолго теряем друг друга. Я еду в моторном вагоне, а он в прицепном, и это делает честь его опыту. Новичок обязательно прилепился бы ко мне вплотную, раздражая своим присутствием. Хороший же наружник не позволит себе назойливости. Он скромен, аккуратен и тактичен. У моего есть все необходимые филеру качества, и он далеко пойдет, если, разумеется, его когда-нибудь не пристукнут в подворотне.

У храма, как всегда, многолюдно; я ныряю в толпу, смешиваясь с ней. Пожилые богомолки – а их здесь немало – питают слабость к скромным молодым людям, и я напускаю на лицо постное выражение. Оно действует безотказно: никто не толкает Слави, не преграждает ему пути к стоечке, за которой седовласый служитель церкви торгует свечками и бумажными образками.

– Будьте добры, потолще...

– Пять левов.

– Мерси. Не скажете ли, кто из святых покровительствует путешествующим и страждущим?

– Помолитесь пресвятой деве, она защитит вас и утолит печали ваши. И поставьте свечку святому Георгию.

Седые волосы – белые снеги – ниспадают к узким в черных сукнах плечам. Немощь тела, но голос тверд:

– Славянин да помолится за славян! И укрепит господь их сердца и дарует победу праведному оружию.

Я отхожу, и две свечи согреваются у меня в ладони. Ай да святой отец! Ты славный агитатор, И дай бог тебе всяческих удач! Хотя чему удивляться? Мало найдется в Болгарии людей, питающих симпатии к Гитлеру. Здесь думают о России, как о старшем в семье; и лучшие улицы Софии носят имена русских – Игнатиева, Гурко, Скобелева, Аксакова...

Выйдя из храма, я задерживаюсь у колонны и принимаюсь разглядывать поминания – маленькие афишки, отпечатанные в церковной типографии. Их несколько десятков. С фотографиями и без. Дань скорби об усопших – матерях, отцах, детях, родственниках... «Ровно год, как нет с нами дорогого Митко – Димитра Илиева Недялкова. Молитесь за него». На фото – мальчик лет восемнадцати, не больше; худенькое лицо, огромные глаза. Что унесло тебя? Болезнь? Или, быть может, ты был ремсистом[11], и в подвалах Дирекции полиции Гармидол по прозвищу Страшный бил тебя по почкам? Бил, пока не убил...

Я вглядываюсь в поминания, ища среди них нужное. Вот оно – в самом низу, мокрое от клея и с надорванным уголком. «24 февраля 1943 года тихо почил Никола Гешев. Помяните его, люди, кто как может». Я прикусываю губу и отворачиваюсь. «Помяните его кто как может» – это еще куда ни шло. Но «Никола Гешев»! Прочел бы афишку начальник отделения А службы ДС! Увы, он пока, насколько я знаю, вполне здоров, и автор поминания несколько опередил события. Кроме того, хочу надеяться, что тихо почить Николе Гешеву не удастся. Самое малое, что он заслужил, – пеньковая петля.

Подумав об этом и перечитав афишку, я ухожу. Агент, подождав немного, устремляется следом. Соблюдая дистанцию, мы добираемся до почты, где я отыскиваю телефон и, отделив себя от агента невидимой стеной, набираю номер приятельницы Искры. Стена оказывается нужной мне потому, что «хвост» – от усталости, что ли? – совершает ошибку – примащивается возле ближайшего окошечка, чуть ли не в двух шагах! Ну это уж чересчур!

Телефон Искриной товарки занят. Подождав, звоню еще раз.

– Могу я попросить Милку?

– Милка слушает...

– Это Слави, приятель Искры. Искра дала мне ваш телефон и сказала, что с ней можно связаться через вас. Тысяча извинений...

Почтительность действует безотказно.

– Ах, Слави! Да, Искра говорила мне о вас. Вы хотите ей что-нибудь передать? Впрочем, перезвоните мне через полчаса – и поговорите с ней самой. Она живет рядом, я сбегаю за ней.

– Вы так любезны... Знаете что – скажите-ка ей, что я еду сейчас на бульвар Дондукова. Если может, пусть едет туда же... А может быть, вы составите нам компанию? Я буду там минут через сорок.

Пауза. Легкий вздох.

– Сожалею, Слави, но не смогу. Я передам Искре. Значит, через сорок минут? Она, наверно, успеет. Счастливо!

– Тысячу раз мерси, – говорю я и вешаю трубку.

Все получается превосходно, за исключением двух частностей. Откуда Милке известно, что Искра сейчас дома? И почему она уверена, что та по первому зову согласится ехать на бульвар Дондукова?

Задав себе эти вопросы и не получив ответа, я покидаю почту и сажусь в трамвай. Меланхоличная «двойка», покряхтывая на поворотах, везет меня вдоль тротуаров, обсаженных голыми липами, барочных портиков, бельведера, рококо и ренессанса. Деловые кварталы. Европа, точнее, фасадная ее часть.

Агент, дисциплинированный, как овчарка, уныло трясется на площадке соседнего вагона. Я отгораживаюсь от него развернутой «Зорой» и даже не даю себе труда проделать в ней дырочку. Век бы его не видел! Уже четырнадцать часов мы с агентом являем миру образец единодушия. Как сиамские близнецы. Или как Каин и Авель...

И когда все это кончится – поездки, «тень» за спиной, ожидание? Меня тихо мутит от голода и усталости, и дом на бульваре Дондукова представляется мне желанной пристанью. Успеть бы только поговорить с Искрой до появления Атанаса. Третий в нашей с ней беседе будет лишним, при нем язык Слави не повернется произнести некую фразу – довольно нелепую, но в то же время, как ни странно, наполненную глубоким смыслом. Я очень рассчитываю на нее и уверен, что она позволит Слави отыскать щелку в завесе, за которой скрывается будущее.

Мысль об этом придает мне силы, и в подъезд дома – ничем, кстати, не примечательного – я вхожу бодро, словно и не мотался перед тем четырнадцать часов без сна.

В прихожей темно, дверь в холл открыта, и проем слабо освещен светом, падающим из другой двери, тоже открытой, – в кабинет. Не раздеваясь, я прохожу туда и сажусь в кресло. Искра должна подъехать с минуты на минуту. С чего я начну разговор?

Впрочем, решить эту проблему я не успеваю. Звонок поднимает меня с кресла и тащит к двери.

Выгадывая время, чтобы сосредоточиться, долго вожусь с замком.

Искра улыбается мне с порога.

– Привет, бай-Слави!

– Привет, красавица!

Захлопываю дверь и, подцепив Искру под руку, веду ее в кабинет.

– Садись. Надо поговорить.

Искра вздергивает брови и округляет рот.

– Может быть, ты предложишь мне раздеться? Ты что – только что вошел? Почему ты в макинтоше, бай-Слави?

– Спроси меня о здоровье, – подсказываю я.

– Да, кстати, как ты себя чувствуешь?

– Превосходно! Дорога и заботы – лучший лекарь... Ну а теперь хватит молоть чепуху! Говори: зачем ты подсунула мне это?

Быстрым движением подношу к лицу Искры записку, найденную мною в Плевене. «Вам угрожает опасность».

– Твоя работа?

– Ты о чем, бай-Слави? Что здесь написано?

Так. Дорога порядком измотала меня, но только сейчас я понимаю, как сильно устал. Ноги у меня слабеют. «А ты, собственно, на что надеялся. На чудо?» В чудеса я не верю и все же задаю Искре новый вопрос, Содержащий глуповатую фразочку, запрятанную среди других. Сам не знаю, зачем задаю, так, на всякий случай.

Брови Искры медленно ползут вверх, собирая морщины на лбу.

– Ты о чем, бай-Слави? – повторяет Искра. – Никак не разберу, что это ты несешь!

– Не разобрала? Тем лучше. Это я так, пошутил... Слушай, Искра, поедем вечером в ресторан? Ты любишь кофе по-варшавски с тмином и сливками?

– С тмином? А разве в кофе кладут тмин?

Не знаю. Наверное, нет. Во всяком случае, теперь это не имеет значения. Ответ Искры даже отдаленно не напоминает тот, которого я жду, хотел бы услышать. Значит, ошибся!

Всю дорогу от Плевена до Софии я гадал, кто и когда подложил мне записку. Метод исключения привел к Искре, и хотя ее дружба с Петковым, казалось бы, сводила на нет шанс, что Слави сумасшедше повезло и он случайно встретился с кем надо, не стоило отбрасывать этот шанс. Один на миллион. Что ж, на нет и суда нет.

– Раздевайся, Искра. Подождем Атанаса и поедем.

Искра нехотя стягивает пальто. Она все еще недоумевает и потому сердита.

– Что за записка, бай-Слави? Почему ты решил, что я ее писала? Не молчи, пожалуйста! Я успела прочесть. Там сказано, что тебе угрожает опасность. В чем дело?

Я перевешиваю пальто через руку и глажу Искру по волосам.

– Успокойся. Все очень просто. В Плевене я нашел в кармане бумажку. И решил вернуться. Поняла? Может, кто-то подшутил, а может, нет. Коммерция – дело хитрое, подвох на подвохе. Конкуренты как один норовят ободрать тебя. Но бывает – найдется человечек и подскажет вовремя: не лезь, мол, в то или се, прогоришь. За это «смажешь» его потом. Поняла?

Искра с притворным гневом бьет меня по руке.

– Скверный! Ты меня напугал... Ладно, я тебя прощаю. Что мы будем делать?

– Ждать Атанаса... Слушай, Искра. Не стоит рассказывать ему ни о чем. Договорились?

– Как хочешь, бай-Слави.

Не женщина – сама покладистость. Не слишком ли? Впрочем, думать об этом мне не хочется. Гораздо больше заботит меня грядущая встреча с Атанасом.

– Ну и кавалер! – капризно говорит Искра. – Позвал, а не развлекает. Ску-учно, бай-Слави.

– Скучно, – говорю я серьезно. – У Атанаса есть второй ключ?

– Конечно, есть...

«Значит, могу и не услышать», – соображаю я.

7

Нет, что ни говори, а ясность в делах не всегда приносит радость.

Я вытираю разбитую губу и вслушиваюсь в звон браслетов на руках. Петков, тяжело дыша, стаскивает с пальцев кастет и прячет его в карман. Разминает правую руку, похрустывая суставами. Вид у него далеко не парадный. Я быстренько прикидываю, во что обойдутся ему новые пиджак и рубашка, и испытываю маленькое удовольствие. Маленькое, ибо сотня левов и даже пять сотен ничто в сравнении с убытками Слави Багрянова.

– Ну как, успокоились? – говорит Петков довольно мирно.

– Вполне, – говорю я и пробую потереть висок.

Хорошо, что кастет только скользнул, содрав кожу. Хуже было бы, если б шипы проломили кость. Висок саднит, но терпеть можно.

Петков назидательно поднимает палец.

– Сами виноваты. На кой дьявол вам понадобилось меня душить?

– И вы еще спрашиваете?

– Ох, Багрянов! Кажется, мы договорились: без эмоций. Я был склонен вам верить. И надо же!

– Теперь не поверите?

Петков пожимает плечами. Боком присаживается в кресло, покачивает ногой. Черный ботинок притягивает к себе взгляд; в его равномерных движениях есть что-то завораживающее.

Час назад, начиная разговор, Петков вот так же, забываясь, качал ногой, и я подумал, что спокойствие дается ему нелегко. Люди с тонкими губами обычно легковозбудимы, а у Петкова губы словно ниточки. Отметив это, я вел себя тихо, стараясь его не раздражать.

Двое парней, пришедших с Петковым, сидели в холле и не подавали признаков жизни. Активность они проявили лишь вначале, когда Петков приказал меня обыскать. Один из парней, похожий на елисаветинский комод, словно с цепи сорвался: кулак его врезался в мой живот с такой силой, что я явственно ощутил, как сердце уперлось в гортань и застряло там, тяжелое и горячее.

– Эй, эй, полегче! – сказал Петков. – С ума спятил!

Парень с сожалением опустил руки. Помигал. Лицо у него было нежное, с румянцем, как у девушки.

– Э-э... да это я так... на всякий случай. Уж больно здоровый.

– Ничего, – сказал Петков. – Он у нас смирный. Оружие есть?

– Нет... Бумажничек и часики...

– Положи на стол и убирайся. И ты, Марко, иди.

Второй из парней, постарше, выудил из моего кармана портмоне, пошарил в макинтоше и достал записку. Вид у него был озабоченный. Петков молча разгладил смятую бумажку, прочел, кивнул.

– Ладно, Марко. Я сказал – иди. Побудьте в холле, я позову.

Сердце вернулось на место, и я получил возможность дышать. Сил у меня не было. Все произошло слишком быстро и до обидного глупо. Я дремал на диване, укрывшись макинтошем, а Искра караулила мой сон. Что мне снилось? Что-то хорошее. Потом сквозь дремоту я услышал шаги и голос Петкова. Он о чем-то спросил Искру, та ответила; голоса их вплелись в сон, и, почувствовав руку на плече, я все еще досматривал его: стоял по пояс в траве и примеривал новенькие, с иголочки, крылья. Кажется, я собирался взлететь, но правое крыло было не впору, давило, и я стряхнул его с плеча. И проснулся.

Петков стоял надо мной.

– Атанас? – сказал я. – Извини, я тут прилег...

– Ничего, – сказал Петков. – Искра, оставь-ка нас. Да побыстрее, тебе говорят!

– Извини, – повторил я, собираясь подняться.

Петков равнодушно помахал рукой, сказал:

– Не вставай, Багрянов. Не надо. И не устраивай скандала, иначе я пристрелю тебя. Понял?

Ногой придвинул к себе стул. Сел.

– Ордер показать? Или поверишь на слово?

Я смотрел на него во все глаза и делал вид, что не понимаю. А как прикажете себя вести? Это только так считается, что разведчик, провалившись, обязан кинуться на агентов и устроить свалку. Удар направо, удар налево! Бах, бах! И что? Шумовые и пиротехнические эффекты хороши, если ты не рассчитываешь в конце концов схлопотать дырку в животе. В любом ином случае разумнее подчиниться и проделать известное гимнастическое упражнение по Мюллеру: руки вверх и за голову. Это дает тебе хоть какие-то шансы...

– О чем ты, Атанас? – сказал я.

– О том, что тебе каюк, – сказал Петков в тон и довольно любезно. – А ты как думал? Впрочем, я тебя не тороплю, Багрянов, поиграй в дурачка, если хочешь.

– Зачем же... Можно вопрос?

– Валяй, – сказал Петков.

– Почему не вчера?

– А смысл? Ты и сегодня бы топал куда заблагорассудится, если б не наделал глупостей.

– Я или твой наружник?

– Оба вы хороши! Где ты его засек? В церкви?

– В клозете, – сказал я со вздохом. – В вокзальном клозете в Плевене. Это так важно?

– Для него – да, но не для тебя.

Я спустил ноги с дивана и сел. Петков явно темнил, вел себя так, словно я дитя без ума-разума. Насколько я помню, «хвост» по меньшей мере трижды подставил себя: в Плевене, в камере хранения и на почте. Кроме того, Петков при знакомстве мог бы поменять шляпу, а трючок с запиской вообще не лез ни в какие ворота. И после этого он хочет внушить мне мысль, что я сам ускорил свой арест?

– Так, – сказал я и потянулся к столу за сигаретами. – Выходит, на многая лета рассчитывать не приходится?

Петков порылся в карманах, протянул спички:

– Закуривай... А как бы ты хотел?

– У нас в роду все были долгожителями.

– Все в твоих руках.

Хорошая вещь – сигарета. Будь моя воля, я бы памятник поставил тому, кто ввел ее в обиход. Каждая затяжка не просто глоток дыма, но и пауза, более или менее продолжительная; паузы же, как известно, дают возможность преодолеть колебания.

– Ну и?.. – спросил я.

– Для начала – все о задании.

– Это просто.

– Подробно о руководстве, структуре, методах.

– Я сидел не наверху, на нижнем этаже.

– На такое никто не рассчитывал. Однако кое-что ты должен знать.

– Естественно! Еще?

– К кому шел, зачем и так далее. Надеюсь, я не слишком требователен?

Я попробовал выпустить кольцо, но дым выскочил комочком. Петков поморщился, постучал ногтем о стеклышко часов.

– Долго думаешь, Багрянов.

– Соображаю. По этому пункту – сложнее.

– Разве? А я-то думал, ты всерьез! Выходит, не сторговались? Тогда валяй выкладывай легенду. Я послушаю, а потом постараюсь получить правду. Но уже бесплатно.

– Ерунда, – сказал я как мог спокойно и сделал новую затяжку: меня знобило. – Рассказать можно лишь то, что знаешь.

– Выходит, мало знаешь?

– Петков, – сказал я. – В торговле лучше иметь дело с хозяином. Перспективнее. Поедем к нему, и, как знать, не сочтет ли он мой товар первоклассным?

– Кто, по-твоему, хозяин?

– Никола Гешев, на худой конец – Праматоров из отделения В.

– Заместитель не годится?

– Сойдет...

Петков опять подбросил коробок. Поймал. Достал спичку, аккуратно положил ее на диванный валик. Сказал:

– Тогда говори со мной. После Праматорова я второй. Не знал?

– Нет, – сказал я искренне. – А чем докажешь? Может, ты от Гешева!

Петков пожал плечами:

– Было бы так, ты сейчас не сидел бы, а катался по полу и выл. У Гешева не так интеллигентно.

Здесь он был прав. Гешев – контрразведка; там не принято галантное обхождение. Сначала – Гармидол, потом – полигон... Праматоров – из политической разведки. Другие процедуры – потоньше и разнообразнее. И полигон далеко не сразу... Крохотная, но все-таки выгода.

Петков достал новую спичку, положил рядом с первой. Сказал без тени иронии:

– Может, все же прочитаете ордер? Там проставлена должность. Или поверите на слово?

Неправильно думать, что торговля – простое дело. Спросите сведущих людей, и они приведут тьму примеров, когда лавка прогорает, хотя и товар хорош, и цены вроде бы без запроса. А все почему? Или у приказчика физиономия Джека-Потрошителя, или хозяин «тыкает» покупателям без разбора. «Вы» было именно тем нюансом, которого я ждал и без коего Петкову практически не на что было рассчитывать.

– Хорошо, – сказал я и в упор посмотрел на него. – Хотите, чтобы я представился?

– Это от нас не уйдет.

– Куда вы отвезете меня?

– Спешите?

– Не очень.

– Понимаю... И тем не менее поехать придется. Здесь, как вы сами догадываетесь, не та обстановка.

– Знакомые слова! С них вы начали в сладкарнице.

– С чего б ни начать! Важно было другое – вы поверили.

Момент был удобный, и я спросил:

– А вы?

Петков легко, как мяч, поймал на лету мою мысль.

– Тогда или сейчас?

– Сейчас, разумеется.

– Хотел бы, да не могу.

Вот тут-то я и разыграл истерику... Попади я Петкову ребром ладони пониже уха, и в следующий раз моим собеседником был бы кто-нибудь другой. Возможно, Гармидол. Но я приказал себе не попасть, и Петков успел тюкнуть меня кастетом. Все произошло быстро, даже Марко не прибежал на шум. Петков придавил мою грудь коленом; защелкнул на запястьях наручники. Пока он проделывал все это, я барахтался и успел порвать ему рубашку и пиджак.

Созерцание лохмотьев доставляет мне в данный момент маленькое удовольствие. Приятно, знаете ли, сознавать, что кое-какие реплики и ремарки в спектакле ДС пойдут по твоим собственным наметкам.

Кроме того, мне понравилось, что Петков не позвал Марко. Мелочишка, конечно, пустячок, но в нем есть своя прелесть. Как говорится, умеющий понимать да поймет! К одной мелочишке я, пользуясь заминкой в разговоре, наскоро приплюсовываю несколько других: отсутствие интереса к Лулчеву, странные промахи шпика, поведение Искры.

Петков качает и качает ногой в медленном гипнотическом ритме. Я перевожу взгляд с ботинка на окно и бездумно всматриваюсь в белесые сумерки. Зимой в Софии темнеет довольно рано. А это что за полоски? Снег?

Память моя – зыбучие пески пустыни. Все в ней тонет. Стоит только захотеть. Я слежу за снегом и перебираю анналы. На самое дно укладываются чемоданчик из крокодиловой кожи, поминание и модный магазин. Колеблюсь, не спровадить ли следом открытку, но, вспомнив, что адресована она безликому предъявителю газеты «Днес» от 16 апреля 1935 года, оставляю ее на поверхности. Там же нахожу местечко и моей старой конторе. Что еще? Господин Любомир Лулчев! Это уже не песчинка – глыба!

– Начнем снова? – говорит Петков, прерывая затянувшееся молчание. – Или поедем?

– Как угодно.