Текст книги ""Военные приключения-2". Компиляция. Книги 1-18 (СИ)"
Автор книги: Аркадий Вайнер
Соавторы: Аркадий Адамов,Владимир Востоков,Вадим Кожевников,Александр Лукин,Алексей Азаров,Эдуард Володарский,Егор Иванов,Иван Головченко,Владимир Волосков,Валерий Барабашов
сообщить о нарушении
Текущая страница: 197 (всего у книги 357 страниц)
После войны достоянием гласности стали связи бригадного полковника Массона с гитлеровскими службами, и в частности с VI Отделом РСХА, с Шелленбергом. Массон вынужден был уйти в отставку. Он умер в 1967 году.
Начальник «коммандо», главный палач «Красной капеллы», штурмбаннфюрер Паннвиц до самого последнего времени преспокойно проживал в ФРГ, получая солидную пенсию.
Несколько слов о тех, кто принадлежал к «Черной капелле» – так теперь именуют на Западе офицерскую оппозицию в Германии.
21 июля, узнав о том, что заговор в Берлине провалился, генерал Хенниг фон Тресков пошел на фронтовую ничейную полосу. Выстрелами и взрывами он имитировал стычку с противником, а сам застрелился. Тело его сначала захоронили в родном городе в Германии. Но как только выяснилось его участие в заговоре, Гитлер приказал труп вырыть из могилы, доставить в Берлин и сжечь.
Полковник Гейнц Брандт, избежавший смерти в марте сорок третьего года, когда летел вместе с Гитлером из-под Смоленска в Растенбург, был убит взрывом при покушении 20 июля 1944 года.
Именно Брандт переставил за дубовую тумбу стола портфель, в котором однорукий и одноглазый полковник Клаус Шенк фон Штауффенберг, получивший увечья в Тунисе, принес бомбу в ставку Гитлера. Когда кислота уже разъедала проволоку и взрыв должен был последовать через несколько минут, Штауффенберг, сказав фельдмаршалу Кейтелю, что его срочно по телефону вызывает Берлин, вышел из барака, где шло совещание. Портфель стоял под столом так, что взрывная волна и осколки должны были неминуемо поразить диктатора.
Полковник Брандт наклонился над картой, сделав полшага. Под ногу ему попался портфель. Он переставил его по другую сторону дубовой тумбы. Это спасло Гитлера, но не Брандта.
Вскоре после ареста полковника Донаньи арестовали и генерала Ганса Остера. Их молчание в застенках гестапо позволило Штауффенбергу совершить покушение (оба знали о готовившемся покушении).
Еще в феврале сорок четвертого года адмирал Канарис был снят с поста начальника военной разведки – абвера, а после покушения арестован. В первых числах апреля 1945 года начальник организационного отдела генерал Буле обнаружил дневник адмирала. В нем имелись записи о делах заговорщиков. Гитлеру доложили об этом 5 апреля. Доверенное лицо диктатора Хуппенкотен получил приказ немедленно казнить Остера, Канариса и их сообщников.
Хуппенкотен быстро созвал военно-полевой суд, куда вошли коменданты концлагерей Заксенхаузен и Флоссенбург, а также несколько видных эсэсовцев. О последних минутах приговоренных нам известно из воспоминаний начальника секретной службы Дании Лудинга. Лудинг сидел в соседней с Канарисом камере. 8 апреля в 2 часа ночи по среднеевропейскому времени хлопнула дверь в камере адмирала. Подследственный вернулся с только что закончившегося процесса. Вскоре послышался легкий стук в стену. Лудинг приложил ухо. Канарис выступал: «Мое время кончилось…»
Около шести утра шум за дверьми разбудил датчанина. Послышалась команда: «Выходи!» Потом новая команда: «Всем раздеться догола!» Лудинг слышал шарканье ног по коридору. Затем все смолкло.
Канариса, Остера и их сообщников Зака, Бонхёфера и Гере вывели в тюремный двор, напоминающий каменный мешок. У стены под деревянным навесом была закреплена продольная балка. С нее свисали пять крюков.
Казнь состоялась в 6 часов 30 минут 9 апреля 1945 года. Тела генерала Остера, человека решительного, и адмирала Канариса, отличавшегося двурушничеством, в смертельной агонии повисли рядом.
В тот же день в концлагере Заксенхаузен казнили Донаньи.
Майор Фабиан фон Шлабрендорф избежал виселицы. Непосредственно в покушении 20 июля он не принимал участия. Арестованные товарищи не выдали его. До последнего времени он проживал в Федеративной Республике Германии.
Среди заговорщиков 20 июля самой яркой и мужественной фигурой был, безусловно, полковник Клаус Шенк фон Штауффенберг. Он отличался прогрессивными взглядами. К сожалению, среди заговорщиков таких было меньшинство.
Двадцать пять лет спустя в день 20 июля мне довелось быть в Федеративной Республике Германии. Отмечалась годовщина покушения. На официальных учреждениях были вывешены государственные флаги, но было такое ощущение, что все это делается для иностранной общественности, иностранных корреспондентов, туристов: вот, мол, и мы не забыли погибших от рук гитлеровских палачей борцов с нацистским режимом. Конечно, это впечатление могло быть обманчивым. Но позже в западной прессе я прочитал высказывания Карла Людвига фон Штауффенберга, сына полковника Штауффенберга. Во время предвыборной кампании – Карл Людвиг Штауффенберг баллотировался в баварский ландтаг – он мог убедиться, что его фамилия, фамилия его отца, мало что говорит избирателям.
«В наших школах история нацизма изучается поверхностно, не говоря уже о деятельности демократически настроенных группировок, пытавшихся устранить Гитлера даже ценой собственной жизни», —
писал позже Карл Штауффенберг. В таком же духе высказывался видный социал-демократ Клаус фон Донаньи, сын другого видного деятеля в группе Ганса Остера. Объяснение этому мы находим в словах Вернера Штельцера (сына Теодора Штельцера – тоже активного заговорщика):
«Я могу объяснить, по каким причинам германское Сопротивление не имело такого резонанса, как аналогичные движения в других странах, оккупированных немцами. Дело в том, что после безоговорочной капитуляции, в мае 1945 года, англичане и американцы потеряли всякий интерес к публикации данных о немецких инакомыслящих. Их выявление противоречило бы разработанному плану «перевоспитания». Прессе были переданы инструкции прекратить публикации по этой теме».
Однажды я спросил Радо, бывал ли он после войны в Западной Германии. (Радо, как директору Института картографии, много приходилось ездить по всему свету.) Он ответил мне: «Один раз я там был, но больше ноги моей там не будет». И поведал эпизод, подробное изложение которого заняло бы много места и увлекло бы мое послесловие в сторону. Рассказав эпизод, Радо протянул мне свежий номер газеты «Зюйддойчецайтунг» и сказал: «После того, что обо мне пишут в западногерманской прессе, в этой стране всегда найдется какой-нибудь фанатик «из бывших», пожелающий рассчитаться со мной».
Я взял газету. На ее полосе – портрет Радо, большая статья, а над ней заголовок: «Этот человек обошелся вермахту в 200 000 солдат!» Никто, конечно, не считал и не мог сосчитать, во сколько обошлась деятельность группы Радо гитлеровскому вермахту. Но как нам, так и нашим противникам ясно, что боец-интернационалист, коммунист Шандор Радо выполнил свой долг до конца.
В семьдесят восьмом году я в очередной раз приехал в Будапешт. Радо собирался лететь в Африку, в Нигерию, чтобы сделать карту этой молодой африканской страны. Ему шел тогда семьдесят девятый год. Он был полон сил и энергии.
До самых последних дней своей жизни Радо занимался картографией. Под его руководством была создана единая карта мира.
В одном из своих последних интервью об этой работе он сказал так: «В ней принимали участие семь стран. Когда десять лет назад я представил первую часть работы, состоящую из 234 частей, меня спросили – это было на Международном конгрессе географов, – когда атлас будет готов. Я ответил: через десять лет. Надо мной посмеялись: с 1891 года буржуазный мир пытается составить единую карту Земли, но безуспешно. Теперь признают, что это беспримерный успех в мировой топографии».
В восьмидесятом году Шандор Радо еще много ездил: Япония, Таиланд, несколько европейских стран. В том же году он поехал в Австрию с приемным сыном Андрашом. (С шестьдесят первого года у Радо была другая семья.) Андраш говорил мне: «У меня было такое чувство, что отец приехал в Австрию попрощаться со своей боевой юностью. Ему были дороги те места, где он начинал…»
Радо давно страдал диабетом. В январе восемьдесят первого года ему стало плохо. Но врачи тогда еще смогли помочь ему.
Летом он снова попал в больницу. Радо скончался 20 августа 1981 года. По случайности его смерть совпала с тройным праздником: образование Венгерского государства, «Новый хлеб» – праздник урожая – и День Конституции.
Радо похоронили там же, где и Елену Янзен, на будапештском кладбище. На могиле Янзен написано: «Член Коммунистической партии Германии со дня ее основания». На могиле Радо – только имя и годы жизни.
Почти никого не осталось в живых из сподвижников Шандора Радо. К счастью, жива и работает выдающаяся советская разведчица Рут Вернер (Соня). В 1988 году я приехал в Берлин, чтобы увидеть ее и поговорить. Встреча состоялась 6 ноября на квартире у Рут Вернер.
Кое-какие страницы романа-хроники «Красные пианисты» я дословно перевел ей.
– Все верно, – сказала она. – Верна ваша оценка Фута.
Рут Вернер только что вернулась из Китая. Ее, как и Радо, видимо, позвала память в страну, где она начинала свою жизнь как борец за дело пролетариата и советский разведчик. Она работала с Рихардом Зорге. Позже перебралась в Европу.
– Александра Фута вы передали Радо, а второй ваш радист – Джон – уехал вместе с вами в Англию. Вы вышли за него замуж. Жив ли Джон? – спросил я.
– Он спит сейчас на втором этаже. Устал после прогулки, – ответила Вернер и посмотрела на пишущую машинку с чистым листом бумаги. Я стал прощаться: Рут Вернер – автор нескольких интересных книг, ее ждала работа.
ЖЕЛТЫЙ КРУГ
ПОВЕСТЬ
От автораВ 1967 году вышла в свет моя повесть «Кто придет на «Мариине» о советском разведчике Отто Енихе. В 1944—1945 годах Отто Енихе работал летчиком-испытателем на головном заводе Хейнкеля «Мариине» в городе Ростоке. Енихе испытывал новые бомбардировщики и реактивный истребитель, на который гитлеровское командование возлагало большие надежды. Новая машина, естественно, интересовала все союзные разведки и, конечно, советскую разведку. Наше разведуправление получило сведения о новой машине, так сказать, из первых рук.
После опубликования повести я получил много читательских писем с просьбой рассказать о дальнейшей судьбе Отто Енихе. Повесть «Желтый круг» посвящена Енихе и всем тем, для кого война не закончилась 9 мая 1945 года.
Глава перваяМаксимилиан Фак сидел в баре и не спеша потягивал коньяк. Завсегдатаи «Парамона» еще не собрались, столики пустовали, только за одним из них, в углу, восседали туристы, увешанные фотоаппаратами. Они, видно, долго бегали по улицам вечерней Вены и теперь для полноты впечатлений заскочили сюда, чтобы выпить бутылку мозельвейна.
Шанни, старый кельнер, обслуживал, как всегда, быстро, вежливо и невозмутимо, и только хорошо знавший его Максимилиан мог подметить, что тому не нравятся посетители. Максимилиана они тоже раздражали громкими разговорами, ему хотелось сейчас побыть в тишине. Это сразу поняли и оставили его в покое барменши – болтушка Стелла и тоненькая блондиночка Ингрид.
Максимилиан выпил вторую порцию коньяку, и алкоголь начал действовать – ему стало заметно теплее. Статья, сданная в набор, уже не занимала в мыслях прежнего места, и нервное напряжение отступало.
Он поманил пальцем Ингрид и заказал коктейль.
Ингрид была мастерицей своего дела, и коктейль получился отличный. Максимилиан понял это уже по цвету, только взглянув на бокал. Он разорвал пакетик, достал соломинку и один конец опустил в красноватую жидкость.
В баре тихо звучала музыка, рассеянный мягкий свет сочился сквозь маленькие дырочки металлических плафонов, вделанных в потолок. Круг для танцев, выложенный цветным стеклом, подсвеченный снизу электрическими лампами, тоже излучал свет – оранжевый, светло-синий, зеленый, фиолетовый.
Туристы наконец удалились, и теперь уже ничто больше не раздражало Фака, напротив, и музыка, и рассеянный свет действовали на него успокаивающе.
Неожиданно к нему подошла молоденькая официантка:
– Господин Фак, вас просят к телефону.
Эта официантка работала в «Парамоне» недавно и потому обратилась к нему так официально, все же другие называли его просто – Мак. Это пошло с легкой руки Ингрид, которая перекроила на свой лад не только имя Максимилиана, но и свое, сделав его таким же коротким и энергичным – Ин.
Фак слез с высокого круглого сиденья у стойки и направился в телефонную будку.
«Кто бы это мог быть? Шеф? Что-нибудь не в порядке со статьей?» – подумал он и сказал в трубку:
– Фак слушает.
– Здравствуй, Мак!
– Черт побери! Иоганн? Здравствуй, дружище! Откуда ты?
– Из Зальцбурга. Мак, мне очень нужно увидеться с тобой.
– Когда ты уезжаешь?
– Я улетаю завтра, в шестнадцать сорок.
– Что у тебя – пожар?
– Что-то в этом роде. Ты мне очень нужен, Мак.
– Где тебя найти?
– Я остановился в отеле «Хаусзальцбург».
– О’кей! – Фак повесил трубку, спустился в бар.
– Где Ингрид? – спросил Максимилиан у Стеллы.
– Она у себя, готовится к выступлению.
У Ингрид был слабенький, но приятно звучащий в микрофон голосок. Она делала только первые шаги на эстраде и относилась к этому со всей серьезностью.
Фак зашел в комнату для переодевания. Ингрид стояла перед зеркалом в коротенькой нейлоновой рубашке и длинных белых чулках.
– Ин, я должен поехать в Зальцбург.
– Сегодня?
– Нет, завтра на рассвете.
– Когда ты вернешься? – спросила Ингрид.
– Черт его знает, но задерживаться я там не собираюсь, будь спокойна. – Фак подошел к девушке, и она подставила ему щеку для поцелуя.
Фак решил немного пройтись, подумать.
Он вышел на Штефанплац. Улицы уже пустели, и машин стало меньше. Они проносились с огромной скоростью, обдавая запахом бензина, и только на перекрестке, остановленные светофором, на минуту застывали, сверкая лаком в свете ярких витрин.
Фак никак не мог найти ответа на вопрос: зачем он так срочно понадобился Иоганну? Иоганн Мирбах, как и Фак, был журналистом, и их дружба, начавшаяся в плену, все еще продолжалась. Правда, в последние годы они виделись редко. От Вены до Гамбурга, где жил Мирбах, не такое уж маленькое расстояние, чтобы часто ездить друг к другу, да и время шло, а оно не сближает людей, если они живут в разных странах. И все-таки он должен съездить.
Фак хотел позвонить шефу, но часы показывали половину первого, и Фак решил, что тот, наверное, уже спит.
«Придется позвонить ему утром, из Зальцбурга. Кстати, может, Мирбах предложит какой-нибудь материал», – решил Фак.
Репортажи Мирбаха с Грюнзее[53] печатались не только в журнале «Штерн», но и на отдельных листках-приложениях, которыми были обклеены все афишные тумбы. Материалы были сенсационными, в них назывались огромные суммы фальшивых денег, сфабрикованных в гитлеровском рейхе и затопленных в озере в 1945 году. Но эта сенсация попахивала политикой, а «листок» Фака, как он называл свой журнал, политикой не занимался, и потому они до сих пор не заинтересовались этим делом. Фак тоже разделял взгляды своего шефа – людям надоела политика. Но у Мирбаха могли быть и другие материалы.
Надо съездить. Но ехать поездом не хотелось. Спальный вагон можно и не достать, а провести ночь сидя – это уже не для него. Максимилиан привык к комфорту и не имел желания ни на минуту расставаться с ним. «Поеду машиной, – решил он. – Часа четыре посплю и поеду».
Неподалеку от площади Героев находилось большое летнее кафе. Красные светящиеся трубки проглядывали сквозь густую листву кустарников на бульваре. Максимилиан заглянул сюда, чтобы выпить чашку кофе, и направился домой.
Кофе немного освежил Максимилиана, дома он принял душ. Похрустывающие прохладные простыни были приятны. Хотя шел уже второй час ночи, спать не хотелось. Он закрыл глаза, и в сознании возникло видение, которое столько лет преследовало его: он видел Мирбаха в полушубке, в шапке-ушанке, и пар… пар, окутывающий лица работающих на морозе, и синие ели, которые, как люди, ждут своего часа… и падают, падают под ударами топора, под визг пилы…
Как быстро они засыпали тогда, только бы представилась свободная минута, – на голой земле, на снегу, прислонившись к свежесрубленному дереву… Теперь же любой пустяк, даже такой, как поездка в Зальцбург, вызывал бессонницу. Что это – старость? Выглядит он неплохо: лицо холеное, белое, морщин почти нет, небольшая седина на висках придает ему привлекательность, так, по крайней мере, говорит Ингрид. Но ему бывает трудно говорить с людьми, не прошедшими через войну, даже с Ингрид. Она родилась уже после войны, а война – барьер, разделяющий жизнь поколений…
Когда он проснулся, вся комната была залита солнечным светом. Конечно, он проспал: шесть утра. Максимилиан быстро оделся и вышел на улицу. Пешеходы на тротуарах попадались редко, но машин уже было много. Его «фольксваген» стоял за углом.
Столбик бензомера показывал три четверти бака – можно ехать, не заправляясь в Вене. Фак завел мотор, выбрался на Грабен[54] и пристроился в колонну нетерпеливо пофыркивающих машин.
Выехав из города, Фак прибавил скорость, ветер засвистел в ушах, и стало даже прохладно, хоть поднимай стекла. Но этого делать он не стал, свежий воздух бодрил его.
Утром небо – ясное, ни одного облачка. Альпы, вырисовывающиеся вдали, еще не окутались дымкой. Ослепительно сверкал на вершинах снег, выпавший ночью.
Когда у Максимилиана появилась машина, он намеревался чуть ли не каждый день выезжать за город. Но это не получилось: все работа, работа, а потом уже просто лень.
В последние годы Фак возглавлял отдел искусства и редко покидал Вену, разве что приходилось иногда бывать в Зальцбурге, где проходили международные музыкальные фестивали.
В Линце Фак заправил свою машину бензином, а потом остановился около кафе. В низеньком прохладном помещении его встретила официантка, совсем молоденькая девочка. Она мигом принесла Максимилиану кофе. Мордашка была у нее очень славненькая. Максимилиан взял ее за подбородок.
– Вот тебе на булавки, – сказал он, сунув в карманчик ее беленького фартучка 100 шиллингов. Если бы у него имелось свободное время, он задержался бы здесь, повез ее в магазин, где она могла выбрать себе любую вещь, и чувствовал бы себя принцем, осчастливившим Золушку. Но нужно было торопиться.
Погода неожиданно испортилась. Начался ливень. Толстые струи дождя, как веревки, били по крыше, и «дворники» не успевали сбрасывать воду с ветрового стекла. Пришлось снизить скорость и включить желтые фары.
* * *
Когда Фак вошел к Мирбаху в номер, тот уже складывал вещи.
– Наконец-то. Думал, что уже не приедешь.
– Подвела погода, – ответил Максимилиан.
Они обнялись.
– Садись. Я сейчас.
Фак оглядел комнату. Все было очень чистым, свежим: мягкий серый пластик под ногами, стены, выкрашенные под цвет полуденного солнца (Фак не нашел другого сравнения), умывальник, слепящий белизной, у кроватной тумбочки – модерновый торшер, а на столе – цветы. «Мило. Сразу видно, что владеет «Хаусзальцбургом» женщина. Цветы, конечно, ей обходятся недорого: цветник во дворе. Здесь я и переночую», – решил Максимилиан.
– Ну вот и все, – сказал Иоганн, выставляя чемодан за дверь. – Ты подвезешь меня в аэропорт?
– Конечно. Так что у тебя стряслось?
– Шеф отзывает меня, а мои репортажи больше не печатаются.
– Но они имели колоссальный успех.
– Вот именно.
– Так в чем дело?
– Это я и хотел бы знать. Правда, кое-какие соображения у меня имеются на этот счет. Ты читал мои последние материалы?
– В общем… да, но что ты имеешь в виду конкретно?
– Значит, не читал. Не буду пересказывать, скажу только, что я кое-кого зацепил, и, видимо, крепко. Дело не только в фальшивых деньгах. Грюнзее хранит секреты почище. Ты знаешь историю концерна «Дегусса»?
– Кое-что слышал. Я только не пойму, чего ты от меня хочешь?
– Чтобы ты помог. Многие нужные люди живут в Австрии, с ними надо встретиться, поговорить…
– Послушай, Иоганн, это авантюра. Чем ты располагаешь? Насколько я понял – ничем. Разрозненные факты, сомнительные документы, домыслы, догадки… Если «Дегусса» подаст в суд, то, в лучшем случае, ты отделаешься огромным штрафом.
– Конечно, у меня еще нет достаточно пороха, чтобы сделать хороший залп. Но мы его сделаем, если ты поможешь мне.
– Это все не по мне.
– Я знаю. Но знаю также, что ты не хочешь, чтобы все повторилось.
– Что все?
– И война, и плен…
– Что я должен сделать, Иоганн?
– В Цель-ам-Зее живет некий Розенкранц, бывший гаулейтер Верхней Австрии. У меня есть сведения, что ящики в Грюнзее были затоплены в сорок пятом году по его приказу. Конечно, я не надеюсь, что он тебе признается в этом, но мне важно знать, что он будет говорить о Грюнзее. Разговор, разумеется, начинай не с этого. Постарайся войти к нему в доверие, насколько это возможно, а потом спроси… Выло бы очень хорошо, если бы ваш разговор удалось записать на пленку… Очень прошу тебя, сделай это. К сожалению, сам я не могу к нему поехать. После материалов, опубликованных в «Штерне», он не станет со мной разговаривать.
Фак вздохнул:
– Хорошо, я съезжу. Но учти, это только ради нашей дружбы. Политика меня не интересует.
– Спасибо, Мак.
Они спустились вниз, и Иоганн подошел к девушке, сидящей за конторкой в нижнем холле:
– До свидания, Лотта. Это тебе… – Мирбах протянул ей свою книгу очерков с автографом.
– Спасибо, господин Мирбах, счастливого пути…
Девушка была очень мила и трогательна в своем простеньком, но хорошо скроенном платьице с глубоким вырезом на груди. Красивы были ее тяжелые рыжие волосы.
– Я не видел ее раньше, – сказал Фак, когда они вышли на улицу.
– Старый плут. Ей только шестнадцать…
Тут Мирбах увидел новый «фольксваген» Фака:
– О! У тебя новая коляска…
– Нам с Ингрид надоела старая, – ответил Максимилиан. Ему было приятно, что Мирбах обратил внимание на его «фольксваген».
Они забрались в машину.
– Ну, рассказывай…
– Рассказывать особенно нечего. Вернее, всего не расскажешь сразу. Надеюсь скоро приехать в Австрию, и тогда поговорим. Как ты? Не женился? – спросил Мирбах.
– Нет.
– Что ты пишешь?
– Недавно написал статью об искусстве… Об искусстве фотографии.
– Об искусстве фотографии?
– Да. Это, конечно, не пособие для начинающих фотографов. Просто у меня возникли кое-какие мысли, и я попытался соотнести изобразительное искусство с искусством фотографии.
– Это любопытно.
– Недавно я приболел и провалялся неделю в постели. Не работал, лежал, читал, думал… И вот подумал…
– Все-таки меня беспокоит вызов. Не могу понять, что за этим кроется? – проговорил Мирбах.
– Через час будешь в Гамбурге и все узнаешь. – Фак остановил машину у входа в аэровокзал.
Мирбах достал из портфеля рукопись и протянул ее Факу.
– Посмотри, когда будет время. Это главы из моей новой книги, – сказал он на прощание.
* * *
Возвращаться сейчас в Вену не имело смысла. Правда, на мгновение Фак заколебался, когда подумал об Ингрид, мысленно увидел ее у зеркала в короткой рубашке… Но все равно до Вены он доберется поздно ночью и, конечно, не станет ее будить.
Фак решил пройтись по Зальцбургу и направился вдоль набережной реки Зальцах. Вода, рожденная в далеких Альпах из снега, дышала холодом. Фак невольно поежился.
Над горами, над возвышавшимся на скале замком небо было еще светло-серым. Но чем ближе к городским домам, к улицам, чем ниже, тем оно становилось как будто гуще и темнее. Кое-где на набережной уже загорелись цветные рекламы. Красные, синие, зеленые отражения лениво колыхались на поверхности воды.
Маленький мерцающий огонек светился на горе Хохзальцбург, в ресторане Томаса. Фак давно не был у Томаса и решил там поужинать.
«Фольксваген» легко шел в гору по спиральной дороге, и не прошло и десяти минут, как фары машины осветили небольшой домик с виноградной лозой у входа. Два огромных черных сенбернара с лаем бросились к машине. Это были старые знакомые Максимилиана, но собаки были такие огромные, такие свирепые на вид, что Фак решил на всякий случай посигналить хозяину. Тот не замедлил выйти на крыльцо.
– Добрый вечер, господин Фак, – крикнул он еще с порога. – Цезарь! Шегги! На место! – приказал он собакам.
Фак выбрался из кабины:
– Здравствуй, Томас!
– Рад вас видеть, Максимилиан. Заходите. У меня, правда, сегодня немножко шумно.
– Туристы?
– Да.
В ресторане кто-то играл на аккордеоне, и два голоса, мужской и женский, негромко пели.
Фак прошел за Томасом в ресторан, к отведенному для него месту в северной комнате, украшенной ветками, длинными, причудливой формы корнями, виноградными лозами. Весь ресторан Томаса был сделан в духе старого тирольского дома, и убранство внутри было таким же простым, как и полагалось в таком доме, – ветки, цветы…
Томас через несколько минут принес зайчатину, вино, салат, фрукты.
Фак понимал, хозяин очень занят: надо обслужить туристов.
– Иди, Томас. У меня все есть, спасибо. Если нужно будет, я позову тебя.
В соседней комнате пели гости. Тягучая, мощная мелодия показалась Факу знакомой. Мелодия была красивой, но, к сожалению, слишком выделялся высокий голос.
«Да это русские!» – Фак направился в соседнюю комнату. Он давно не видел русских.
Что-то в них изменилось. Но что? Они, конечно, совсем не так одеты, как в войну. Но дело не только в этом. Он стал вспоминать русские слова, хотел подойти к туристам, поговорить: «Черт побери, я крепко все позабыл…»
Фак сначала был на Урале, валил лес, а потом его перевели в другой лагерь для военнопленных. Из глубин памяти выплыл пустырь с пешеходными дорожками, обсаженными «вениками». Почему-то эти зеленые кусты назывались «вениками». Ведь веники у русских были совсем другими…
Туристы спели еще две песни. Стали собираться. Рукопожатия. «Данке шён, данке шён…» Одна высокая черноволосая девица свободно болтала по-немецки и тоже повторяла: «Шён данк, шён данк», – как говорят не в Австрии, а в Германии: видно не раз бывала там… И Томас, и Мария вышли провожать гостей. Это вызвало оживление, улыбки…
– Ты был в Сибири, да? – спросил Томас, вернувшись.
Томас несколько раз спрашивал Фака об этом и то ли забывал, то ли лишний раз хотел поговорить об этом, и каждый раз Фак отвечал:
– Да, в Сибири.
Фак не был в Сибири, но, по рассказам, Урал – та же Сибирь. Тот же лес, те же холода… Но на Урале Фак чувствовал себя лучше. Южные сухие степи наводили на него жуткую тоску, вызывали чувство безысходности… Именно здесь он заболел. Потребовалась срочная операция, и русские врачи сделали ее, спасли его… Этого, конечно, нельзя было забыть…
Фак тоже стал прощаться. Заметно посвежело. Уже стоял глубокий вечер. Теперь не только снизу, от река тянуло холодом, но и с гор подул холодный ветер.
Включив вторую передачу, Фак начал спуск. Тысячи огней мерцали внизу. Весь город был освещен, широкая черная лента реки разрезала его на две части.
