Текст книги ""Военные приключения-2". Компиляция. Книги 1-18 (СИ)"
Автор книги: Аркадий Вайнер
Соавторы: Аркадий Адамов,Владимир Востоков,Вадим Кожевников,Александр Лукин,Алексей Азаров,Эдуард Володарский,Егор Иванов,Иван Головченко,Владимир Волосков,Валерий Барабашов
сообщить о нарушении
Текущая страница: 8 (всего у книги 357 страниц)
12. ЧАС ПРОБИЛ
Но час этот пробил гораздо раньше, чем предполагал Новгородский. На следующий день на его стол лег бланк Сосногорского справочного бюро, в котором сообщалось, что в городе проживают три Савицкие Анны Михайловны. Первая – пенсионерка, восьмидесяти двух лет; вторая – школьница, одиннадцати лет; третья – плановик одного из оборонных заводов, двадцати семи лет.
Первые две кандидатуры Новгородский сразу отверг. Занялся третьей. Поехал в районный отдел милиции. Начальник паспортного стола довольно скоро сообщил сведения о Савицкой. Замужем. Имеет сына шести лет. Муж, Савицкий Игорь Ипполитович, работник областного управления НКВД.
Это была находка. Радиоинженера майора Савицкого Новгородский знал отлично. Они не были друзьями, но жили по соседству и хорошо относились друг к другу. Все же, прежде чем обращаться к Савицкому, Новгородский зашел посоветоваться с Костенко.
– Вот как... – Костенко не разделил энтузиазма Новгородского. Вероятность того, что один из работников управления как-то связан с немецко-фашистской агентурой, привела полковника в скверное расположение духа. – А не сделаем мы глупости, обратившись сразу к Савицкому? Может, того... – Костенко сделал выразительный жест. – Может, сначала проверить...
– Да ведь Савицкий на все сто процентов наш человек, товарищ полковник, – живо сказал Новгородский. – Мы знаем его. А время терять нам никак нельзя...
– Наш-то наш, но ведь все бывает... – с сомнением сказал Костенко. – Не хочется мне что-то спешить...
– Давайте пойдем на риск, – продолжал настаивать Новгородский. – В Савицком я уверен. Он поможет нам. Свой же человек!
Костенко долго колебался, скорее для самого себя, нежели для Новгородского, высказал разные предположения и в конце концов решился:
– Ладно. Волков бояться – в лес не ходить. Вызовем майора.
Выслушав короткий рассказ Новгородского, Савицкий побледнел:
– Анна получает письма от любовника?
– Да.
Майор Савицкий был невысок, ладно сложен, худощав. Отличный спортсмен. Сильное, тренированное тело его, видимо, больше привыкло к спортивному костюму, нежели к мешковатой гимнастерке. Игорь Ипполитович то и дело одергивал ее. Взгляд серых с рыжинкой глаз беспомощно перебегал с Костенко на Новгородского.
– Не может быть, – ошарашенно произнес Савицкий. – Мы так хорошо... – Он не договорил.
– Вполне возможно, что это не любовник, – поспешил успокоить его Новгородский.
– А кто тогда?
Новгородский помедлил с ответом. Он вспомнил рассказ Огнищева и сам удивился своей забывчивости. Майор был старше своей жены на четыре года, а не на двадцать, как говорил Мокшин.
– Скажи, Игорь Ипполитович, – просто сказал он. – Ты веришь, что жена может тебе изменить?
– Черт те знает... – Савицкий был крайне расстроен. – Говорят, не ручайся даже за печку...
Костенко с Новгородским переглянулись, улыбнулись.
– Но вообще-то никак не могу поверить, – растерянно продолжал Савицкий. – Женились мы по любви. И вообще... Анна так хочет дочь!
– Вы ждете ребенка? – спросил Костенко.
– Да.
– Скажи, Игорь Ипполитович, твоя жена работала или училась в Ленинграде? – жалея угнетенного майора, поинтересовался Новгородский.
– С чего ты взял! Она коренная сосногорка. Здесь родилась, жила, кончила машиностроительный техникум. И вообще, как мне помнится, за всю свою жизнь в Ленинграде ни разу не бывала.
– Вот как! – повеселел Костенко. – И когда вы ждете ребенка?
– Да месяца через четыре.
Костенко с Новгородским опять переглянулись. Полковник одобрительно кивнул шишковатой головой. Капитан по-свойски сказал:
– Ладно, Игорь, не волнуйся. Надо выяснить одно дело...
Анна Савицкая в тот день не работала, отдыхала. Договорились, что майор позвонит жене и попросит принести чего-нибудь поесть – сошлется на занятость, невозможность сходить в столовую. Игорь Ипполитович с готовностью принял этот план и тут же из кабинета позвонил домой.
Разговор мужа с женой оказался недолгим. Он состоялся в мастерской приемного радиоцентра.
– Тебе, говорят, кто-то письма шлет... – сказал Савицкий после короткого разговора на домашние темы.
– Ты что, с ума сошел! – Анна удивленно воззрилась на мужа продолговатыми зелеными глазами.
– На главном почтамте от кого письма получаешь? До востребования. Тебя видели.
Анна изумленно приоткрыла пухлые розовые губы и вдруг засмеялась. Засмеялась громко, безбоязненно.
– Так ведь я тебе говорила.
– Ничего ты мне не говорила! – продолжал сердиться Савицкий.
– Да как же... Помнишь, я тебе о своей тезке Анке Мигунец говорила. Что со мной работает... О красивой.
– Ну и что? – менее уверенно сказал майор, что-то припоминая.
– Я еще тебе рассказывала, что она, дура, неудачно замуж вышла. Муж старше ее на двадцать лет...
– Какой муж?
– Да Лебедев какой-то. Геолог. А у Анны старый друг нежданно объявился. Первая и единственная любовь. Вот она и мучается теперь. Этот друг ей пишет до востребования, а муж ревнивый, каждый шаг контролирует. Анне самой на почтамт бегать никак не по пути, да и муж может проверить. Вот она и упросила меня Христом богом, чтобы я была посредницей в их переписке.
– Сводней вроде бы! – возмутился Савицкий.
– Как тебе не стыдно, Игорь! – обиделась Анна. – У человека жизнь поломана. Горе у человека, а ты... С кем ошибки не бывает! А Анна такая слабохарактерная. И вообще, я никого из них, кроме Анки, не знаю. Мы же рядом с почтамтом живем, что мне стоит пойти получить письмо и передать его ей. Может, от этого у человека вся будущая жизнь зависит! Мне – ерунда, а человеку каждое письмо – радость!
– Что же, он на твое имя пишет?
– Ну да. А я передаю Анке. Вот и все.
– Черт знает что! Почему я об этом ничего не знаю?
– Ну как же, Игорек... – виновато сказала Анна. – Неудобно как-то. Вместе работаем. Страдает. Не откажешь. А ты тоже того...
– Чего того?
– Ну... ревнивый... Надумаешь еще ерунду какую-нибудь...
– Ревнивый... – Савицкий смущенно покосился на дверь смежной комнаты, в которой находились Костенко и Новгородский. – С каких это пор я стал ревнивым?
– Ты всегда был таким, – ласково, но безапелляционно заявила Анна, и полковник с капитаном неожиданно услышали звук поцелуя.
– Кажется, свидание сворачивает с намеченного курса, – улыбнулся Костенко.
– Похоже. Теперь без стука туда не зайдешь, – согласился Новгородский.
С одобрения полковника он подошел к двери и вежливо постучался.
– Да, – сказал Савицкий.
Полковник с капитаном вошли, и Анна зарумянилась. Майор конфузливо пригладил растрепанный чуб.
– О! Да тут рандеву! – довольно искусно удивился Костенко. – Извините. Не помешали?
– Нет, – сказал Савицкий, а его жена, не поднимая взгляда, стала торопливо прятать в сумку принесенные кастрюльки.
– Куда же вы спешите, Анна Михайловна? – дружелюбно сказал полковник. – Покормите Игоря Ипполитовича.
Анна растерянно опустила красивые полные руки и искоса поглядела на вошедших.
– А для нас ничего там не найдется?
– Пожалуйста... – Анна все еще не могла прийти в себя. Ее, видимо, терзал стыд при мысли, что начальство могло слышать звук поцелуя.
Костенко простецки заглянул в одну из кастрюлек.
– Котлеты... Настоящие, мясные?
– Да. Говяжьи...
– Боже мой, какая прелесть! – Полковник плотоядно потер руки. – Пусть Игорь Ипполитович хоть сердится, хоть нет, а одну штучку я у вас съем.
– Пожалуйста! – ободрилась Анна. – Тут как раз всем по штуке.
– Ну, Юрия Александровича можно и не кормить. Он только что из столовой.
– Какая жалость. Только-только проглотил казенные харчи, – подтвердил Новгородский. – Вот если бы компот! – И обратился к майору: – А мы как чувствовали, что Анна Михайловна придет. Есть одно дело. По женской части.
– Это что за дело? – чуть улыбнулась Анна: Новгородского она хорошо знала.
– Поконсультироваться надо...
– Вот что, – сказал Костенко, – вы тут говорите ваши разговоры, а мы с Игорем Ипполитовичем закусим. Принимается такой план? Не помешаем?
– Нет, – сказал Новгородский.
– Котлетки еще тепленькие! – совсем повеселела Анна, подсунула мужу кастрюльки и потребовала от капитана: – Что там у вас женское?
Анна Савицкая была женщиной понятливой и энергичной. Не задавая лишних вопросов, она быстро сообразила, что от нее требуется. Ей не нужно было долго объяснять, что Мигунец ведет через нее переписку далеко не любовную.
– Артистка, однако... – произнесла Анна, сердясь на свою близорукость, и упрямо поджала по-девичьи яркие губы. – Ничего. Мы тоже не лыком шиты. Все сделаю как надо. Игорь будет знать о каждом ее шаге. Не вспугну. Можете не сомневаться.
Костенко с Новгородским не сомневались.
– Действительно находка, – согласился наконец полковник с капитаном, когда они вернулись в кабинет. – Не женщина – клад.
– Можно считать, что на работе эта Мигунец-Лебедева будет под надежным наблюдением, – подытожил Новгородский.
– Можно считать, – подтвердил Костенко. – Кто, однако, эта Мигунец? Действительная или фиктивная жена Лебедева?
– Во всяком случае – сообщница, – сказал Новгородский. – Скорее всего агент. Их брак – маскировка. Любовник Мокшин – тоже фикция. Сама система связи выдает их с головой.
– Когда эта связь расшифрована, – вставил полковник. – А вообще, неплохо придумано. Переписка любовника с любовницей втайне от мужа. Правдоподобно. Факт. Связь есть, а Лебедев в стороне. Несомненно он резидент. Причем битый, осторожный.
– Похоже.
– Что ж, будем ждать письма. Оно подскажет нам дальнейший план действий.
– Будем надеяться, – сказал Новгородский.
Ждать пришлось недолго. На следующий день из военной цензуры капитану переслали долгожданный конверт. Новгородский внимательно осмотрел его со всех сторон, несколько раз прочитал написанный четким, убористым почерком адрес, проверил почтовый штемпель. Письмо было опущено в почтовый вагон пассажирского поезда. Волнуясь, капитан заспешил в химлабораторию.
– Главное – конверт, – сказал он химикам. – Есть все основания полагать, что на самом письме тайнописи нет. Проверьте сначала конверт.
Часы ожидания тянулись долго. Они показались бы еще более долгими, если б не поступили сведения о Булгакове и Кунице.
Из госпиталя, в котором, как значилось в документах, лежал коновозчик, сообщали, что Булгаков Иван Нефедович ни в июле, ни в августе, ни в последующие месяцы 1941 года на лечении не находился. Новгородский ничуть не удивился тому и тут же отослал справки Булгакова на экспертизу.
Позже из окружной военно-медицинской комиссии сообщили, что Куница Павел Тарасович действительно комиссовался в августе месяце и по состоянию здоровья (вследствии контузии почти ослеп на левый глаз) освобожден от несения воинской службы. Это обстоятельство несколько смутило капитана. Он поехал в управление железной дороги.
Начальник отдела кадров долго рылся в пухлых папках, пока нашел копию приказа о зачислении Куницы на работу.
– Вроде бы все в порядке, – сказал он. – Направлен на станцию Хребет управлением.
– А почему путевым рабочим? Ведь вот здесь значится, что Куница в течение семнадцати лет работал диспетчером и дежурным по станции на Октябрьской дороге. – Новгородский подал кадровику трудовую книжку Куницы.
Тот поглядел в нее.
– Действительно дежурным. Путаница какая-то. Сейчас вызовем кого надо.
Кадровик позвонил куда-то, и вскоре пришел сотрудник, который оформлял Куницу на работу. Он посмотрел бумаги и вспомнил:
– А-а... Куница. Здоровый такой. Как же, помню. Единственный мужчина, которого мы приняли на работу в августе. Помню. Он и вправду на Хребет попросился. Сказал, что родные там живут.
– А почему рабочим?
– Во время эвакуации попал под бомбежку. Его контузило. По-моему, что-то со зрением случилось. Он откровенно признался, что не может работать в прежней должности. У нас везде нехватка в людях. Особенно на небронируемых должностях. Вот и послали...
Попросив на несколько дней документы Куницы, Новгородский покинул отдел кадров. Решающее слово оставалось за экспертизой.
Вечером к капитану зашел заведующий лабораторией.
– Вы правы, – сказал он. – Само письмо интереса не представляет. А на внутренней стороне конверта симпатическими чернилами написана шифровка.
– Конверт не подпортили?
– Нет.
– Слава богу! – с облегчением передохнул Новгородский. – А то закатили бы нам скандал в военной цензуре!
– Закатили бы, – охотно согласился заведующий лабораторией.
«Этот конвертик еще сослужит нам добрую службу! – весело подумал капитан, когда заведующий ушел. – Мы все-таки доставим его адресату. Любопытно, что кроется за этой цифирью?»
В тот же вечер капитан пошел в шифровальное бюро. Дешифровщики долго разглядывали принесенный им листок и многозначительно переглядывались.
– Что, новенькое что-нибудь? – забеспокоился Новгородский.
– Не знаю, – честно признался старший дешифровщик, совершенно не похожий на кабинетного работника, здоровенный, светловолосый парень, с квадратным подбородком и пудовыми кулачищами. – Пятизначными группами шифруют многие, но...
– Что, трудно? – Новгородский давно знал дешифровщика, но все равно при каждой встрече удивлялся его нематематической внешности.
– Да. Ключ подобрать очень трудно.
– Но нам нужно знать содержание документа как можно скорее.
– Понимаю.
– Хотелось бы к завтрашнему дню...
– Вы очень многого хотите.
– Но ведь дело-то архисрочное!
– Товарищ капитан, – белобрысый богатырь рассердился, заговорил официальным тоном: – По-моему, вам известно, что несрочных дел у нас нет.
– Ну хорошо, – смирился Новгородский и неумело польстил: – Будем надеяться на фортуну и вашу проницательность.
– Не умеете, капитан. Комплименты – не ваше амплуа, – усмехнулся молодой человек.
Новгородский вернулся к себе в кабинет очень недовольный разговором и еще больше самим собой. Он сел за стол и вынул из сейфа всего одну папку. Личное дело старшего инженера проектно-сметной группы геологического управления Лебедева.
– Итак, милейший Игорь Серапионович, – хмуро сказал Новгородский вслух, глядя на красивое крупное лицо, смотревшее на него с фотокарточки, – ваш час пробил...
13. ПЕРВЫЙ УДАР
Володя удивлялся Вознякову. Никакие житейские неприятности не могли даже на время загасить в нем страсть поисковика-геолога. Только-только начальник партии закончил тягостный разговор со Стародубцевым, был хмур и подавлен, а уже через какие-то полчаса снова шуршал картами, перебирал разрезы скважин и рассуждал:
– Лешачье месторождение! Ясное дело, мы нащупали его. Оно за рекой, за линией сброса. Но откуда обломки диаспорового боксита в реке? Как вы, Василий Гаврилович, думаете?
– Право затрудняюсь, Олег Александрович. Я не мастер на гипотезы. Вы знаете. Мне больше импонируют факты.
– Ха! Факты! Факты обсосать любой может, – отмахнулся Возняков. – Вы попробуйте объяснить непонятное. А вы, Огнищев, что думаете?
Того вопрос застал врасплох.
– Надо получше обследовать береговые обнажения, – высказал он прописную истину.
Возняков опять отмахнулся.
– Все обследовано. На брюхе оползано, можно сказать.
– Тогда я не понимаю.
– Я тоже не понимаю, – признался Возняков. – А вот Николашин, кажется, догадывался. Он что-то узнал из разговоров с местными старожилами и хотел проверить, да не пришлось покойничку...
– Покойничку? Он что, умер? – быстро спросил Мокшин.
Володя заметил, как он напрягся, беспокойно заозирался.
– Да нет. Я так... к слову... – растерялся Возняков. – Болтаю всякий вздор. Думаю частенько о Трофиме Степановиче... – Начальник партии не умел лгать, он покраснел, и выражение лица у него стало вымученным. – Не обращайте внимания. Это, видно, нервы...
– Да. Скорее всего, – согласился Мокшин. – Чем черт не шутит, может, объявится где-нибудь наш Николашин. С пьяным всякое может случиться.
Мокшин не поверил Вознякову, это было очевидно, но говорил почти искренне. «Ну и артист!» – подивился Володя.
– Да, с пьяным всякое может случиться, – с жалкой улыбкой поспешил подтвердить начальник партии. – Всякое...
Возняков был настолько расстроен своей болтливостью, что перестал жестикулировать и опустил руки. Они повисли вдоль тела, длинные, худые, сразу потерявшие свою живость. Володе стало жаль Вознякова, он поспешил ему на помощь.
– Найдется ваш Николашин. Не иголка. Поберегите нервы. Сильно расстраиваетесь – вот и ползет всякая чушь в голову.
– Да, да, – огорченно согласился Возняков, думая о чем-то своем. – Именно ползет. Вы уж не обращайте внимания.
– А я и не обращаю.
Возняков уныло собрал со стола карты и сложил в сейф.
– Пойти по хозяйству распорядиться... – сказал он и ушел из камералки.
– Олег Александрович, видимо, действительно что-то знает, – сказал Мокшин, когда дверь захлопнулась. – Тебе не кажется?
Володя легкомысленно отмахнулся:
– Дался вам обоим этот Николашин. Ничего особенного. Затаскали мужика, вот и заговаривается. Тебя бы так...
Мокшин поежился. Почему-то боязливо покосился на окна, за которыми уже сгущалась ранняя вечерняя синь. Володя это заметил.
– Пятый час, а уже темно. Давай кончать. Мне в Медведёвку сегодня надо. Потанцую! – Он зажмурился. – Кажется, век на танцах не бывал.
– Как ты туда добираться будешь? Ведь суббота, – сказал Мокшин.
– А на лесовозе. На шпалорезку лес сейчас круглые сутки возят.
– Верно, – согласился Мокшин и стал собирать бумаги.
Они уже оделись и собрались уходить, как в камералку неожиданно вернулся Возняков. Начальник партии был возбужден, недавнего уныния как не бывало.
– Вот! – торжественно сказал он, со стуком положив на стол два куска керна. – Подходим!
Володя по примеру Мокшина взял один из образцов, повертел в руках. Обычный серый известняк. Ничего особенного он в нем не увидел.
– Смотрите лучше! – весело шумел Возняков. – Видите? Доломитизации уже нет.
– Это что же... – без всякого энтузиазма сказал Мокшин. – Выходит, надо скоро ждать рудное тело?
– Конечно! Именно эти известняки покрывают бокситы. Так что надо быть в готовности. Главное – сразу на двух буровых! У Осинцева и Ушакова. Это в двух километрах друг от друга. Вы понимаете, что сие значит?
– Понимаю, – со значением в голосе сказал Мокшин, и, поняв смысл, который вложил он в это слово, Володе захотелось изо всей силы залепить ему в лицо тяжелым куском породы.
Возняков же был далек от всяких подозрений. Он по привычке рассуждал вслух:
– Образцы эти подняли часа два назад. Вероятность аварий теперь сведена к минимуму. И Ушаков, и Осинцев обсадили скважины трубами. Значит, вывалов не будет. Если будут бурить с такой же скоростью, как сейчас, то...
– То завтра к вечеру можно ждать боксит, – досказал за него Мокшин.
– Почему к вечеру? – энергично возразил Возняков. – Днем. Даже утром! Все может быть! Так что выходной день назавтра отменяется.
– Понятно.
– Не вижу энтузиазма, – рассердился на Мокшина Возняков. – Приказываю, товарищи участковые геологи, завтра с утра безотлучно находиться на буровых. Запаситесь провиантом и всем прочим. Ясно?
– Ясно! – бодро отчеканил Володя.
– Надо так надо, – согласился Мокшин, что-то решив. – За мной дело не станет. Возьму у Тихона Пантелеевича ружьишко и отправлюсь пораньше на участок.
Володю его слова насторожили.
– Это хорошо, – одобрил Возняков. – Только зачем ружьишко?
– Поброжу по лесу. Постреляю. Может, добуду на общий стол зайчишку или глухаря. На днях несколько штук вспугнул. А то на вышке без дела сидеть – мучение чистое. Помрешь со скуки.
– Ладно. Берите ружьишко, – согласился Возняков. – Только смотрите у меня. Не прозевайте рудное тело. Ко времени быть на месте. Голову оторву, если контакт прозеваете!
– Не прозеваю.
– Проверю. К обеду я сам буду на участке. Раньше не поспеть, – с сожалением сказал Возняков.
– Ему что... Привык мотаться день и ночь, – ворчал Мокшин, когда они шли домой. – И другим покоя не дает. Торчи там сутками теперь. Жди его величество боксит...
– Для этого и работаем, – сказал Володя. – Отдохнем после войны.
– Работаем... – Мокшин, видимо, не считал нужным таить при Володе свое настроение. – Работать надо с умом. Без горячки. Если нужно тебе круглосуточное дежурство на буровой – поставь сменных коллекторов.
– Где их взять. Людей без того не хватает!
– И ты туда же! – проворчал Мокшин. – Молодой. А я уже уставать от этой вечной лихорадки начал. Вознякову что! Он будет спать сколько захочет, а ты изволь в раннюю рань на участок тащиться.
Володя промолчал. Не хотелось впутываться в никчемный спор. Он уже ненавидел Мокшина и чувствовал, что скрывать эту ненависть ему становится все труднее. В споре могло вырваться неосторожное слово. «Вознякова мажешь, сволочь, – мрачно думал он. – Подожди, себя клясть будешь!»
Семья Вознякова жила в Сосногорске. Жена работала врачом, сын и дочь учились. Володя слышал от сотрудников, что Олег Александрович очень любит их и сильно скучает в разлуке. Но беспокойный характер и привязанность к своей профессии заставляли его долгими месяцами быть вдали от семьи.
Откровенная неприязнь к Вознякову, которую Мокшин не желал скрывать, а главное, его слова о ранней охоте встревожили Володю.
«Что-то ты задумал, волчина, – продолжал сердито думать он. – Ясное дело. Только что? Нет. Тебе, Володька, нельзя сегодня ехать в Медведёвку. В другой раз». Вспомнив о Наде, он с еще большей неприязнью покосился на продолжавшего ворчать Мокшина. Из-за этого человека с нетерпением ожидаемое первое свидание могло не состояться.
В последние дни Володя с Надей встречались всего два раза, да и то мимоходом. Надя все время куда-то спешила, была озабочена и утомлена. Оба раза они виделись в конторе, в присутствии многих людей, и потому поговорить не пришлось. Только одобрительный взгляд больших лучистых глаз был наградой Володе за сдержанность, ненавязчивость. А быть таким ему становилось все труднее. Его так и подмывало подойти к Наде, сказать ей что-нибудь хорошее, чтобы исчезла хмурая складка на переносице, осветилось сдержанной улыбкой нежное, почти детское лицо. Вчера он не сдержался – оторвал субботний листик календаря и тайком показал его Наде. Она чуть порозовела, промолчала и только взглядом сказала: жду. Сегодня она не приезжала в Заречье.
Сейчас Володя шел рядом с Мокшиным и от сознания того, что поехать к Наде все же не придется, был полон злости и непонятной грусти. Даже во вторник, когда осматривал вещи Мокшина, он не испытывал к тайному врагу такой ненависти, как сейчас.
Обнаружить тогда ничего не удалось. Носильные вещи, всякие житейские безделушки. Из заслуживающего внимание были только деньги. Двенадцать пачек красных тридцатирублевок. Новеньких, хрустящих, в банковских бандеролях. Несчастный жених оказался не таким уж нищим, как казалось после его грустных рассказов. Деньгам Володя не удивился. Он почему-то считал, что так и должно быть. Еще была в чемодане большая металлическая коробка. Как ни бился, открыть ее не удалось. Какой-то хитрый запор крепко держал крышку.
В тот день за ужином Мокшин был необычайно разговорчив, почти весел. Володе даже почудилось, что от него попахивает водкой. Квартирант сочувственно говорил о горестях неудачливого Вознякова, а Володе нет-нет да казалось, что во взгляде блестящих мокшинских глаз проскальзывала усмешка: «Что, обыскал? Нашел? Молокосос!» Эти ехидные поглядывания вывели Володю из себя. Он раньше всех встал из-за стола и ушел во двор колоть дрова.
В тот же вечер Володя связался по радио с Клюевым. Очевидно, злость помогла. Он не допустил ошибок в радиообмене и даже не волновался, когда услышал далекий писк клюевского передатчика. Все казалось само собой разумеющимся: и маленькая батарейная рация, скупо освещаемая ручным фонариком, и шуршащее под ногами сено, и вся ночная таинственность родного сеновала, на котором он был вынужден от кого-то и зачем-то прятаться. Он сообщил Клюеву результаты осмотра мокшинских вещей и даже пожалел, когда тот дал «ец» – конец связи. С сеновала уходить не хотелось. Было противно снова видеть ехидно-веселый прищур мокшинских глаз.
Уже потом, развалившись на своем сундуке, Володя понял, что злость его была напрасной. Мокшин был действительно пьян и городил чепуху. На свое имущество он не обратил никакого внимания.
«С чего бы он хлебнул?» – подумал тогда Володя.
– Ну, собирайся, жених! – сказал Мокшин после ужина. – Заждалась, наверно, невеста.
– Ты это брось!
– Молчу, молчу, – хохотнул Мокшин и бросил на спинку стула пиджак. – Облачайся.
– Да я передумал... Холодно. И вообще...
– Ты что, с ума сошел?! – всполошился Мокшин.
– Работа завтра важная. Какие уж тут танцы, – стал неохотно объясняться Володя.
– Работа! Вы посмотрите на него! Его такая дивчина ждет, а он о работе рассуждает. – Глаза Мокшина беспокойно ощупывали лицо собеседника. – До утра успеешь сто раз вернуться. На вышке отоспишься. Времени у тебя будет предостаточно. Это только Возняков может считать, что до руды дойдут завтра. А на самом деле...
– Ладно, поеду, – изменил свое решение Володя. Он счел ненужным возбуждать подозрительность Мокшина. – Щегольну в твоем обмундировании. Только ты того... если не вернусь вовремя... Загляни к Осинцеву. А то съест меня Возняков.
– Какие могут быть разговоры! – Мокшин явно обрадовался, засуетился. – Все будет в порядке. Езжай спокойно.
«Ему зачем-то надо выпроводить меня, – думал Володя, натягивая костюм. – Я в чем-то могу ему помешать. – Тревога росла. Вдруг его осенила догадка: – А если он задумал новое преступление?»
– Костюмчик будто на тебя шили, – меж тем оживленно продолжал Мокшин. – Красавец!
«Не радуйся, – мрачно думал Володя. – Никуда я не поеду. В сосульку превращусь, но до утра с дома глаз не сведу. На сей раз у тебя ничего не выйдет!»
Но события приняли неожиданный оборот. Едва он вышел за калитку, как кто-то крепко взял его за рукав. Это произошло так внезапно, что Володя вздрогнул, резко рванулся в сторону и ухватил в кармане полушубка теплую рукоять браунинга.
– Огнищев! – тихо сказал человек в тулупе.
Володя приблизился, присмотрелся: узнал Клюева.
– Что случилось?
– Срочное дело. Надо незаметно взять Булгакова и быстро доставить в Медведёвку.
– Я не могу уходить далеко.
– Почему?
Володя торопливым шепотом рассказал о своих подозрениях.
Они стояли у самых ворот. Вечер был темным, ветреным. Низкие облака закрыли луну, вдоль улицы с посвистом разгуливал ветер, бросая в лица пригоршни колкого сухого снега. Володе отчего-то стало не по себе. В пучке света, струящемся из кухонного окна, вихрились, плясали искрящиеся снежинки. Кругом пусто и тихо. Как в пустыне. Все живое поглотила и упрятала студеная январская темнота.
– Все же тебе придется поехать, – после недолгого раздумья сказал Клюев. – Дело серьезное и срочное. А я не знаю даже, где он живет.
– У доярки колхозной Ефросиньи Козыревой.
– Она дома сейчас?
– Не знаю. По-моему, вечерняя дойка еще не кончилась.
– Тогда надо спешить! – заторопился Клюев.
– А Мокшин?
– Вот еще морока, черт те дери! – выругался Клюев. – Не люблю спешки. Капитан срочно погнал, а Стародубцева не нашли. Куда-то в баню мыться пошел. Да и тебе приказано срочно явиться туда...
В снопе света, падающем из окна, метнулась тень. Володя решился.
– У тебя один пистолет?
– Два. А что?
– Тогда поручим отцу.
– Подходит. Мне, кстати, велели тебя через него вызвать.
Володя по завалине осторожно подобрался к окну, заглянул. Отец сидел на кухне один, чинил валенок. Володя поскреб ногтем по стеклу. Отец продолжал работать. Володя поскреб посильнее. Отец вздрогнул, поднял голову, затем встал и подошел к окну. Посмотрел на освещенное лицо сына, прижавшего палец к губам, нахмурился, кивнул головой и пошел к вешалке. Володя возвратился к воротам.
– Не нашумит он там? – беспокойно спросил Клюев.
– Все будет в порядке. Старый вояка. Еще нас кое-чему научит.
Тихон Пантелеевич выскользнул из калитки по-кошачьи бесшумно.
– Чего тебе? – приглушенно спросил он, ничуть не удивляясь присутствию постороннего человека.
– Ефросинья Козырева до скольких работает? – без всяких объяснений спросил Володя.
– Когда как. Раньше семи вечера они на ферме не управляются.
– Значит, ее еще нет?
– Не должно быть.
– Хорошо. – Володя вытащил из кармана браунинг и сунул отцу в руку. – Держи. С квартиранта глаз не спускай. Враг. Не ложись спать, пока я не вернусь. Будь начеку.
Тихон Пантелеевич только крякнул от изумления, но ничего спрашивать не стал, быстро упрятал оружие.
– Глаз с него не спускай. Головой отвечаешь. Куда пойдет – следи, – повторил Володя.
– Ладно. – Тихон Пантелеевич передвинул шапку на голове. – Ты вот что... Пришли-ка ко мне Назарку Осинцева. Давно просит валенки подшить. Пусть несет.
– Осинцева? Осинцева нельзя! – категорически отрубил Володя.
– Почему? – удивился старик.
– Нельзя!
– А! – Тихон Пантелеевич все понял. – Ежели из-за той ночи, то напрасно. У Комарова он был. На крестинах. Это точно.
– У какого Комарова?
– Да у Федора. Сменным мастером у Назарки в бригаде работает. Конопатый, здоровенный такой. Пацан родился. Крестины второго числа справляли. В соседней деревне Федор-то живет...
– Чего ж ты до сих пор молчал? – рассердился Володя.
– А я откудова знал... Сегодня с Федором разговорились – так он все и высказал.
– Тьфу, черт!
Клюев прыснул в рукав тулупа.
– Ругался Федор-то на попа, – продолжал шептать Тихон Пантелеевич. – Жаден оказался. Двух кур за крещение содрал...
– Какой поп?
– Да из Порошино привозили. Пацана, значит, крестить... Теща Федорова тайком пригласила.
Клюев, не в силах сдерживаться, продолжал тихонько хохотать, корчась в просторном тулупе.
– Черт знает что... – расстроенно пробормотал Володя, представив, как отругает его Новгородский за непроверенное сообщение об Осинцеве.
– Так позови Назарку-то, – сказал Тихон Пантелеевич. – Мне удобнее будет вечер коротать.
– Ладно, позовем, – вмешался Клюев.
Пароконная милицейская подвода, на которой приехал Клюев, стояла за огородами. Володя завалился в набитые сеном розвальни и взял вожжи.
– К Осинцеву?
– Давай. Теперь бояться нечего. Возьми! – Клюев сунул ему в карман тяжелый ТТ.
Не выезжая на главную улицу села, они окраинами добрались до дома, где квартировал Назар Осинцев. Старший мастер ничуть не удивился приглашению Тихона Пантелеевича. Даже обрадовался.
– Подошьет? Молодец старикан. Я его давно прошу. Как раз кстати. Завтра на вышку жить перебираться, а валенок прохудился, и подшить нечем. Кто знает, сколько суток там просидишь. Всяко бывает...
– Давай шпарь. Подошьет как надо.
– А ты куда собрался?
– В Медведёвку.
– Ого! Ты смотри у меня! – всполошился Назар. – С завтрашнего утра быть на вышке. Боксит ждем. Ребята жмут изо всей мочи.
– Возняков говорил.
– То-то! Опоздаешь – рыло намылю! – Назар подставил к Володиному носу пухлый кулачишко. – Дело не шуточное. Понял?
