Текст книги "My Joy (СИ)"

Автор книги: Volupture

сообщить о нарушении

Текущая страница: 38 (всего у книги 47 страниц)

– Но я с радостью пропущу вас наверх, если вы пришли по делам. Хорошего дня, сэр! – он подмигнул Доминику и вернулся на своё место, продолжая смотреть в окно возле своего рабочего стола.

***

Мэттью влетел в класс с горящими глазами, даже не пытаясь вести себя тише. Захлопнул за собой дверь, пару раз судорожно вздохнул и уставился широко открытыми глазами на Ховарда.

– Что ты здесь делаешь?

– Пытаюсь разобраться в сложившейся ситуации.

– Разве ты можешь что-либо сделать?

– Что я не могу делать, так это бездействовать. Я намерен импровизировать.

Беллами фыркнул и привалился к двери, расслабленно выдыхая.

– Знал бы ты, сколько раз, сидя за этой партой, – он указал на последний ряд, – я думал о том, что ты мог бы сделать, если бы мы оказались один на один в кабинете. Если бы был обеденный перерыв и никто бы даже и не думал подниматься сюда. Кому вообще могло бы взбрести в голову идти в класс тогда, когда можно побыть на улице?

– Разве что тебе.

– Ты сам меня позвал. Мы с Крисом и Морганом были за школой.

– Дай-ка угадаю, вы курили?

Мэттью поражённо уставился на Ховарда и мгновенно покраснел.

– Мне бы больше понравилось, если бы ты развил мою мысль, – он поджал губы и вскинул подбородок.

– Значит ли это, что если я коснусь поцелуем твоих губ, я вновь почувствую вкус табака? – Доминик шагнул ближе.

– Может быть.

– Значит ли это, что теперь ты будешь таскать мои сигареты и давать Мэрилин повод подозревать меня ещё больше?

– Я не…

– Если она почувствует этот запах, – Ховард встал к нему вплотную и повёл носом, вдыхая едва уловимый аромат дешёвых сигарет, – то в первую очередь подумает, что я, как твой наставник, не научил тебя хорошему?

– Ты научил меня многому, – рука Мэттью коснулась запястья учителя, но тут же исчезла. – И хорошему, и плохому, но разве это делает плохим тебя?

– Плохим меня делает то, что я заявился в школу, позвал тебя сюда и понятия не имею, могу ли я позволить себе хотя бы стоять рядом с тобой. Плохим меня делает и то, что я не знаю, нужно ли мне бояться за тебя, ведь ты и сам теперь способен дать отпор этому человеку.

Внезапно на них обрушился громогласный шум школьного звонка, оповещающего всех о том, что пора разбредаться по классам и продолжать получать необходимые и не очень знания. Беллами попятился назад, схватил свою сумку и напоследок, резко прижавшись к Доминику, поцеловал в губы, крепко сжимая в объятьях. А после, неприлично довольный и с сумасшедшей улыбкой, унёсся прочь, ничего не говоря. Этот невозможный ребёнок поражал своей любовью к импульсивному поведению и нелогичностью. Он мог быть едва ли не на грани истерики, но уже через несколько минут самозабвенно смеялся, развеселившись из-за какой-нибудь глупой шутки. Несмотря на то, что с ним иногда бывало непросто, все его странности складывались в одно очаровательное единое целое.

Покидая класс, где было проведено множество уроков английского и литературы, он не смел оглядываться. Попрощаться со школой окончательно ему довелось ещё в последний рабочий день, ведь именно тогда он решительно закрывал аудиторию с мыслью о том, что больше сюда никогда не вернётся. Теперь же обстоятельства складывались несколько иначе, и ему было прекрасно известно, что третьим уроком у учеников никогда не стояло его предметов, а это значило, что он наверняка застанет нового учителя в кабинете, где собирались и другие представители этой благороднейшей профессии.

Дорога до учительской была заучена до тошноты. Четыре лестничных пролёта, семьдесят две ступеньки и три крутых поворота, прежде чем уткнуться в красивую высокую дверь, из-за которой то и дело доносился женский смех. Доминик тоже любил считать, особенно когда рутинность каждого шага предсказывала сама себя, не предвещая ничего особенного. Он смог выпутаться из неё по весьма странной причине, о которой никому необязательно было знать.

Вежливо постучавшись, он распахнул дверь и заглянул за неё, ожидая увидеть кого угодно в такой час. Как правило, он не следил за чужим расписанием, не смотрел высокомерно, если кто-либо опаздывал на занятие и вообще вёл себя максимально отчуждённо в те моменты, когда это было позволительно. Проявлять интерес к чужому распорядку дня казалось чем-то вопиющим, и в ответ он получал то же самое, никогда не удостаиваясь упрёков от господина директора. Сам же мистер Брикман располагался этажом ниже, под самым носом у всех желающих, но добраться до него было не так-то просто.

На Ховарда незамедлительно уставились три пары глаз: две до боли в скулах знакомых и одна – что неудивительно – незнакомая. Доминик вежливо поздоровался со всеми и кивнул миссис Стаффорд, с которой он водил какие-никакие, но приятельские отношения и время от времени был не прочь угостить её чашечкой кофе. Оставшиеся же два учителя сразу же вернулись к своим делам, будто бы никто их ранее и не беспокоил. Внимательно вглядываясь в лицо человека, сидящего за столом, некогда принадлежащему ему самому, Ховард едва сдержался, чтобы не сделать нечто необдуманное.

– Мистер Андерсон?

Мужчина оторвался от лежащего перед ним листка и поднял взгляд.

– Чем могу помочь?

– Хотел бы переговорить с вами с глазу на глаз, если это возможно.

– Я, знаете ли, очень тороплюсь, – он многозначительно дёрнул бровями, – мой урок уже идёт.

– С каких это пор урок литературы стоит третьим по счёту? – Доминик усмехнулся и сложил руки на груди; учительницы, присутствующие в кабинете, мельком посмотрели на него, но тут же вернулись к своим делам, а мужчина, к которому он обращался так непочтительно, встал со своего места и театрально вздохнул.

– Раз уж вы настаиваете.

В коридоре близ кабинета стояла пронзительная тишина, и вряд ли их должен был кто-либо побеспокоить в ближайшие несколько минут. Доминик думал о Мэттью: всё, что он ни совершал в последнее время, так или иначе было связано с подростком. Каждый шаг сопровождался воспоминанием о его улыбке или грустном прищуре; о его осторожных и длинных пальцах, со временем научившихся многому; о его тихих шагах, сопровождающихся поскрипыванием половиц перед спальней. Всё делалось ради него, и даже сейчас, стоя перед человеком, которому хотелось плюнуть в лицо, Доминик изо всех сил держал лицо, пытаясь казаться дружелюбным.

Молчание явно затягивалось, и неловкую паузу решил разбить сам мистер Андерсон, неторопливо поправляющий манжеты своей идеально отглаженной рубашки.

– Вы, должно быть, отец одного из учеников? В таком случае вынужден сообщить вам, что я недостаточно осведомлён об успеваемости каждого из них и вряд ли я смогу вам чем-нибудь…

– У меня нет детей, – прервал его Доминик. – Но у меня есть эти самые данные об успеваемости всех и каждого.

– Тогда я бессилен перед вашей обширной осведомлённостью. Что-нибудь ещё?

Усмехнувшись, Доминик сунул руку в карман брюк и сжал пачку сигарет пальцами, пытаясь вспомнить, когда он в последний раз курил. Мысль бросить довольно часто появлялась в голове, но недостаточно для того, чтобы начать действовать в нужном направлении. Очередным толчком стало то, что Мэттью стал таскать его сигареты и портить здоровье уже в шестнадцать.

– Я зашёл передать вам привет от Пола Беллами, он мой старый друг – как и ваш, полагаю. Люди иногда поступают необдуманно хорошо, помогая другим обустроиться в этой жизни, и в итоге это оборачивается против них.

– Не понимаю, о чём это вы.

– Думаю, вы очень хорошо понимаете, – вынув руки из карманов, Ховард отвернулся от окна и посмотрел в глаза своему тёзке. – Уверен, вы проворачивали подобное множество раз, в конечном итоге остановившись на одной из учениц, но в этом случае это вряд ли сойдёт вам с рук, я об этом позабочусь, если хоть раз услышу ваше имя.

– Какое тебе дело, приятель? – Андерсон фамильярно фыркнул, резко меняя вежливое обращение на самое простецкое. – Или ты преследуешь свои цели? Кто он тебе?

– Пол – мой друг.

– Он никогда не говорил о тебе, как твоё имя?

– Меня зовут Доминик, ты занял моё место в этой школе, и в моих силах сделать так, чтобы ты его потерял, если продолжишь в том же духе.

– Что ты вообще знаешь обо мне? Ни черта, поэтому иди нахер, дружище.

Развернувшись на сто восемьдесят градусов, он ушёл, следуя по коридору в сторону, как хорошо помнил Доминик, столовой, где в подобное время обычно никого не было, что автоматически делало приём пищи более приятным занятием, нежели в общую перемену.

«Можно купить вам кофе?» – внезапно всплыло в голове, напоминая о тех самых днях, когда они с Мэттью были практически незнакомы. «Если позволишь купить тебе чай», – эхом отозвалась память. Всё началось совсем не с этого, но избирательность воспоминаний забавляла.

– Мудак, – выдохнул Доминик вслед завернувшему за угол Андерсону.

Он был зол и дезориентирован, отчего хотелось сделать какую-нибудь глупость. По сути сам Ховард был ничем не лучше Андерсона, однажды позволив себе оступиться и поддаться так называемым ухаживаниям со стороны Мэттью. Первые шаги подростка в его сторону, первые слова, первая прогулка до места, где Доминик вырос, первый поцелуй. Всё складывалось в одну симпатичную картинку, не лишённую проблем, но от этого не менее счастливую. Ни о чём жалеть не приходилось, было лишь желание набить морду тому, кто пытался посягнуть на честь Беллами без его ведома.

Джесси обнаружился на своём месте: он разгадывал то ли кроссворд, то ли судоку, и, стоило Доминику подобраться ближе, он сразу же стыдливо прикрыл журнал рукой, сделав вид, что усиленно наблюдает за камерами слежения.

– Всё в порядке? – спросил он, когда Ховард поравнялся с ним.

– Почему ты спрашиваешь?

– Ваш разговор не был похож на дружескую беседу, если вам интересно моё мнение. Какие-то проблемы, сэр?

– Никаких проблем, – склонившись над столом Джесси, Доминик прочистил горло и шутливо произнёс: – Левый верхний угол по горизонтали: одолжение.

– Спасибо, – парень рассмеялся и вписал слово, а после вновь сделался необычайно серьёзным: – Мне не нравится этот мистер… Эндрю?

– Андерсон.

– Он работает здесь всего ничего, а я уже начал улавливать неладное в слухах, которые на меня в излишке вываливают во время обедов.

– В любом случае скоро учебный год закончится, и кто знает, будет ли он работать здесь и в сентябре, – усмехнувшись, Ховард помахал Джесси и направился к выходу, не оглядываясь покидая пределы школы.

========== Глава 32 ==========

Последующая неделя вполне закономерно могла показаться самой счастливой в жизни Доминика. Он ясно отдавал себе отчёт в том, что его жизнь была наполнена приятными моментами и до последней недели июня этого года, но все они затмевались тем фактом, что он наконец принял ситуацию и позволил себе немного расслабиться. Его идеальным днём всегда был тот, когда не приходилось думать ни о чём серьёзнее, чем об ингредиентах на ужин: когда время текло тягучим потоком, обволакивая с ног до головы, и только ты распоряжался этими блаженными минутами.

Он просыпался ближе к полудню, проводил с полчаса в постели, листая книгу или новостные ленты в телефоне, а после выбирался на кухню – заварить себе чашечку крепкого чёрного кофе, без молока и сахара. Запах свежесваренного кофе, приятная музыка и шершавость страницы книги под пальцами – всё это задавало настроение на весь день, и Доминик каждый раз намеревался распорядиться им по назначению. Раз в пару дней звонила Хейли – аккуратно перед обедом, – рассказывала о себе и не слишком настойчиво интересовалась его делами, а после всегда желала одного – хорошего дня.

И день становился таковым, стоило только захотеть.

После обеда в дверь звонили, а после начинали тихо скрестись с другой стороны, ловко проскальзывая в дом через зимний сад, почти опустевший на лето. Мэттью нравилось ухаживать за цветами – копаться в земле, стоя на коленях, осторожно перебирать зелёные листья, а ближе к вечеру, когда вязкая жара покидала дворы, накрепко закрывать калитку заднего двора, чтобы никто не мог увидеть того, что там происходило.

Высокий забор лишал любопытствующих возможности увидеть, и это давало простор для действий куда больше, нежели себе можно представить. Доминик устраивался в любимом плетёном кресле, брал в руки газету и, конечно же, даже и не думал читать её: всё его внимание было устремлено исключительно на хрупкую фигуру неподалёку. Мэттью сочетал в себе два приятных качества: хорошо скрываемую слабость и постоянно демонстрируемую твёрдость духа. Доминик гордился им и поощрял, не забывая при случае подставлять плечо поддержки.

Любимой частью «программы» для Ховарда был момент, когда Мэттью, облачившись в сменную одежду для работы в саду, начинал разматывать шланг, чтобы полить все кусты и цветы. Самым главным было – вовремя спрятаться за газетой, чтобы не спугнуть настрой подростка, который, увлёкшись, начинал напевать что-то себе под нос, топать ногой в такт и покачивать головой, погружаясь в мелодию, создаваемую самостоятельно.

Он был необычайно красив в этот момент. Собранные в маленький пучок волосы, блестящая от пота шея (с цепочкой на ней), красные пятна на лбу и щеках и, конечно же, все остальные части тела, не оставшиеся без внимания. Он прикусывал нижнюю губу, старательно орудуя шлангом, и даже не подозревал, каким именно взглядом оглаживал его тело сидящий в стороне Доминик, казалось бы читавший сводки новостей. Но кому были интересны политика и общественная жизнь, когда рядом вертелся кто-то столь привлекательный и желанный?

Доминику нравились подобные дни. Он чувствовал себя преступно счастливым и отчасти беззаботным. А также безработным, но он вполне мог себе позволить отпуск длиной в неполные три месяца. Каждое лето у него было много забот в школе, но стоило наступить середине июля – вместе с оплачиваемым отпуском приходила хандра. Джим всегда брал дополнительный месяц отпуска на работе, чтобы провести это время с Домиником: поездки по стране, путешествия за рубеж, совместное ничегонеделание. В одиночку справляться с подобным оказалось непосильной задачей.

Из раздумий Доминика вырвали упавшие на лицо капли воды. Он вздрогнул и вскинул голову, незамедлительно получая в лицо новую порцию воды, только теперь из шланга. Мэттью смотрел на него с широкой улыбкой, в его глазах горел нисколько не скрываемый азарт.

– Я не люблю, когда ты думаешь, – сообщил он, вновь направляя шланг на Доминика. Тот соскочил со своего места и, пытаясь прикрыть лицо руками, потерпел маленькое поражение.

– Кто-то должен делать это, – отплёвываясь от воды, ответил Ховард и пошёл в наступление.

С настроением творилось нечто удивительное. Хотелось совершить что-нибудь необдуманное и, может быть, даже безрассудное. Прижать подростка к себе, поднять его на руки, поцеловать в губы, объявив всему миру о том, что Мэттью – только его. Что у них есть право быть вместе и любить друг друга.

В два прыжка добравшись до Беллами, он ухватил его за плечи и потянул на себя. Бегло осмотрев высокий забор на наличие посторонних глаз, Доминик удовлетворённо выдохнул и начал действовать. Мэттью рассмеялся, выворачиваясь, и снова пустил в ход водное оружие, сбивавшее дыхание с нормального ритма. Он продолжал плескаться и веселиться, никого и ничего не смущаясь – так и эдак менял напор в шланге, носился по траве и счастливо и заливисто хохотал.

– Ты не поймаешь меня, – в очередной раз отпрыгнув в сторону, сказал он.

– Почему же? – Доминик был готов ринуться с места в любой момент, но ждал случая, чтобы застать Мэттью врасплох.

– Ты неповоротливый!

Именно это и послужило нужным сигналом. Ховард ринулся с места, догнал Беллами и повалил его на траву, нависая сверху, не забыв зафиксировать его руки над головой, прижав их к земле; маленькие кулаки аккуратно уместились в его ладонях.

– И кто теперь из нас неповоротливый? – прошептал он, склоняясь совсем близко.

– Ты.

– Достаточно ли я поворотлив в постели? – Доминик перешёл на шёпот.

Мэттью распахнул глаза и сжал губы, не желая отвечать на столь неудобный вопрос. Это было провокацией, и они оба знали об этом. Также Ховарду было хорошо известно, что любое упоминание о сексе было способно вызвать в голове подростка целую цепочку воспоминаний о прошедших днях, а заодно – о кое-каких фантазиях, которые время от времени слетали с его языка.

Промолчав пару минут и не сделав ни единой попытки вырваться, Мэттью расслабился и, устроившись поудобнее, наконец сказал:

– Крис и Морган спрашивают у меня всякие пошлости.

– Например?

– Например… – он глянул Доминику в глаза и опустил взгляд куда-то вниз, освободившейся ладонью огладив его по спине. – Кто лишил меня девственности.

Ховард удержал лицо и невозмутимо поинтересовался:

– Что ещё?

– А после того, как они узнали, что именно ты, Морган спросил о размере твоего члена.

– Даже так? – едва сдерживая себя, он приподнял одну бровь. – И что же ты ответил?

– Я ведь… не знаю. Не знаю точно. Поэтому я сказал, что его размеров вполне достаточно, чтобы… чтобы… – Мэттью запнулся и, всё-таки залившись нежно-розовым румянцем, продолжил: – Достаточно, чтобы доставлять мне удовольствие. Я люблю это.

– Любишь заниматься сексом со мной? – улучшалось не только настроение, к нему прибавилось лёгкое возбуждение, обещающее разрастись до приличных масштабов буквально за пару минут.

– Люблю, – Беллами обнял его за плечи и повёл носом по шее Доминика, шумно вдыхая. От кожи наверняка пахло мылом и одеколоном, напоминая о недавно принятом душе.

– Что ты любишь ещё?

– Люблю тебя.

– Это что-то новенькое, – пошутил тот, мгновенно получив тычок под рёбра. – Ещё?

– Мне нравится просыпаться рядом с тобой. Нравится, когда ты шепчешь моё имя, крепко сжимая пальцами мои бёдра. Нравится…

Он запнулся и сжал пальцами ткань футболки на спине Доминика.

– Мне нравится, что хорошего гораздо больше, чем плохого. Я чувствую себя в безопасности, когда ты рядом.

– Тебе совершенно нечего бояться.

– Что было бы, если мама узнала? Или Пол?

Отчего-то этот разговор, начавшийся столь игриво и многообещающе, начинал беспокоить.

– Может быть формально ты больше и не мой учитель, но любой дурак догадается, что всё началось ещё тогда, когда я был твоим учеником.

– Детка, что стряслось?

– Я боюсь. Боюсь, что ты уйдёшь.

Мэттью уткнулся лбом в ключицы Ховарда и замер в таком положении, не шевелясь несколько долгих секунд; он что-то обдумывал, решаясь сказать нечто очень важное для себя.

– Мне кажется, что мама знает о нас.

– С чего ты взял?

– Она стала часто спрашивать, куда я направляюсь, а ещё – о тебе. Она сама ночует дома через день, почему я должен оправдываться?

– Думаю, что если бы она узнала о нас, то не отказалась бы от возможности посетить меня лично и попытаться… разобраться в сложившейся ситуации.

– Ненавижу, когда ты так говоришь, – Беллами сел и подобрал под себя ноги.

– Ненавижу чувствовать себя подобным образом, – Доминик тоже сел и облокотился на руки, уставившись в небо. Мутноватые облака обещали забрать немного солнца, давая передышку от невыносимой жары.

– Ненавижу свою слабость. Я ничего не могу сделать.

– Ненавижу, когда ты думаешь, что слаб. Это совсем не так.

Обмен жалобами иссяк так же быстро, как и наполнил разговор негодованием. Всё это копилось не так уж и долго, но всё же должно было излиться в один день.

– Люблю, когда ты говоришь, о чём думаешь.

– Ненавижу, когда мистер Андерсон смотрит на меня, – всё-таки продолжил жаловаться Мэттью.

– Люблю, когда ты злишься. При этом смешно морщишь нос и кривишь губы, думая, что это очаровательно. Это и в самом деле очаровательно.

– Ненавижу, когда в столовой дают холодный чай. Ненавижу, что тебя нет там, когда я хочу купить тебе кофе. Ненавижу, что ты не можешь быть рядом двадцать четыре часа в сутки.

– Детка, – Ховард резко выпрямился и присел ближе, незамедлительно закидывая руку Мэттью на плечо. – В чём дело?

– Я не люблю неизвестность.

– Сначала ты должен убедиться, что твои опасения правдивы. Но прежде чем ты спросишь у Мэрилин, не считает ли она, что мы вместе, хорошенько подумай, – он усмехнулся.

– Дурак, – Беллами толкнул его локтем в бок и фыркнул. Подобная реакция была привычной и в какой-то мере даже полюбившейся – в ней был весь Мэттью.

– Что бы ни случилось, я всегда буду рядом.

– Даже если не сможешь быть рядом?

– Даже в этом случае.

Доминик любил делать это. Он всегда старался сдерживать данные им обещания, потому что никогда не давал их напрасно. Хотелось верить, что на это раз не придётся превозмогать невозможное, чтобы ответить за сказанные слова.

***

Конец учебного года подарил Мэттью уверенность в собственных силах. Он осмелился пригласить Доминика, не забыв заручиться согласием директора, сообщив, что этот год «мог стать последним для Беллами в школе», пускай это и было откровенным враньём. Мистер Брикман, по словам Мэттью, долго разглядывал его через свои смешные очки, то сдвигая их на переносицу, то надвигая как можно ближе к глазам, в конечном итоге разразившись коротким: «Если мистер Ховард захочет». Другие ученики также поддержали подобную инициативу, и в пятницу, третьего июля, все явились на последний урок, который по сути таковым не являлся, в парадной форме, словно празднуя нечто особенное.

Для Мэттью этот день стал особенным хотя бы потому, что рядом был Доминик. Он стоял с другими учителями и изо всех сил старался поддерживать разговор, тогда как взгляд то и дело устремлялся на Беллами, веселящегося в компании школьных приятелей. Незабвенный мистер Андерсон отказывался растворяться в воздухе, маяча перед глазами и периодически ругая особо завравшихся учеников, посему его присутствие стало неважным уже через час.

Странная школьная традиция разрисовывать рубашки друг друга совсем не нравилась ни Ховарду, однажды получившему на подкладе своего пиджака нецензурную надпись, стоило ему оставить этот предмет одежды в классе без присмотра, ни Мэттью, получившему под конец учебного дня несколько посланий, написанных чёрным маркером. Это было забавно, это было памятно, это было… волнующе.

Доминик улыбнулся миссис Томпсон, заместителю директора, одной из своих лучших улыбок, придержал её за талию и получил в ответ целый ворох сплетен за последние две недели. В школе творились странные дела: бюджет упорно распределяли не так, как того требовали другие учителя, директор позволял себе лишнего на собраниях, а ученики и ученицы упорно являлись в школу с родителями, чтобы забрать документы. К тому же, итоговые экзамены ученики одиннадцатого класса, по общим сведениям, должны были сдать из рук вон плохо.

Всё это совсем не волновало Ховарда, только и успевающего кивать миссис Томпсон, пока он неотрывно следил за ошивающимся рядом с учениками мистером Андерсоном. Тот вежливо улыбался девушкам, наклоняясь, чтобы рассмотреть надписи на их рубашках, застёгнутых только на пару пуговиц, а ещё он, что раздражало больше всего, не убирал руку с плеча Мэттью. Заметив один единственный взгляд Доминика, Андерсон сжал пальцы сильнее и ухватил лежащий на столе маркер, начиная что-то выводить на плече Беллами. Подросток, казалось бы, не обращал на него никакого внимания, что-то рисуя на спине Моргана, так удачно, во всех смыслах, подвернувшегося под руку.

Раздражение нарастало вместе с напряжением. Доминик не мог попросту взять и подойти к ученикам, попросту не имея на то никаких оснований. Он был своего рода приглашённой звездой, посетившей частную вечеринку, и единственным его обязательством было вот так стоять чуть поодаль от двух классов, веселившихся в просторном зале, и вести с учителями светскую беседу, от которой сводило скулы из-за желания зевнуть.

Через какое-то время Мэттью закончил с Морганом и, словно только заметив присутствие Андерсона, удивлённо посмотрел на него снизу вверх. Он был ниже того на полторы головы, и смотрелся рядом с ним совсем крошечным и неспособным дать отпор в случае чего. Последней каплей мог стать момент, когда Андерсон склонился к уху Мэттью и что-то прошептал ему, отчего подросток распахнул глаза и удивлённо оглянулся, принявшись искать взглядом обозлённого на весь мир Ховарда. Найдя Доминика глазами, Беллами лишь улыбнулся и вновь сосредоточился на маркере, удерживаемом в руке, чтобы вновь изобразить на чьей-нибудь спине очередное сомнительного содержания произведение искусства.

Постаравшись отвлечься, изо всех сил убеждая себя, что ничего не сможет произойти, Доминик отошёл в сторону, извинившись перед болтливой миссис Томпсон, и ухватил со стола нечто похожее на канапе, наверняка сделанное ученицами. Резкая несочетаемость продуктов ударила по рецепторам и помогла отвлечься, а предложенный взявшимся будто бы из ниоткуда мистером Брикманом стакан пунша довершил композицию более чем удачно. Увлёкшись закуской и разговорами с подоспевшей будто бы из самого пекла миссис Томпсон с двумя тарелками наперевес, Доминик упустил момент, когда помещение начали покидать люди – один за другим. Вместе с другими из виду пропали и Мэттью, и мистер, чёрт бы его побрал, Андерсон, и это заставило напрячься ещё больше.

Ускользнув от надоедливых миссис, успевших порядком достать за годы работы в школе, Доминик направился вверх по коридору, надеясь найти Беллами в компании закадычных друзей, но вместо этого обнаружил звенящую тишину распахнутых настежь классов. Все словно разом провалились сквозь землю, не оставив после себя ни шороха.

Набрав номер Беллами, Доминик приложил трубку к уху и стал прислушиваться, не останавливаясь и медленно следуя по коридору. Беспокойство нарастало вместе с количеством длинных гудков в телефонной трубке. В конце коридора послышался девчачий смех, а ближе к лестнице – громкие шаги. Кто-то хлопнул дверью, кто-то что-то уронил, из-за чего очередной кто-то, не выдержав, звонко вскрикнул, разрывая тишину. Но ни один из раздавшихся голосов не принадлежал Мэттью.

– Всё в порядке? – неожиданно донеслось сзади, и Ховард вздрогнул, резко разворачиваясь.

Перед ним стоял господин директор, достаточно расслабленный для того, чтобы незамедлительно начать решать незначительные вопросы, которые можно было отложить на время.

– Всё отлично. Вышел позвонить сестре.

– Хорошо проводите время, мистер Ховард? Я был рад, когда ученики запросили вас в качестве подарка на последний учебный день.

– Тоже невероятно рад, сэр, – Доминик хотел отделаться от него побыстрее, но ни в коем случае не мог показаться грубым, потому как положительные рекомендации с бывшего места работы ещё никому в этом мире не повредили. – Был счастлив увидеть весь учительский состав и учеников – не всех из них, надо сказать.

– Ваше терпение всегда граничило с безумием, – мистер Брикман обмахнулся какой-то кислотно-салатовой папкой и важно сложил руки на груди. – Вряд ли мы найдём вам достойную замену.

– Что скажете о новом учителе?

– Мистере Андерсоне? – директор весьма характерно дёрнул бровью, но тут же взял себя в руки. – Он славный малый, но до вашего профессионализма ему далековато.

– Какие-нибудь жалобы?

Мистер Брикман огляделся, почти театрально посмотрев сначала влево, а затем вправо, и сделал полшага навстречу Доминику с серьёзнейшим лицом.

– Кое-что есть.

– Сплетни никогда не были моим основным увлечением, но… – Ховард кивнул.

– Не думаю, что я предложу ему и дальше замещать ваши предметы, мистер Ховард. Обо всех и всегда ходят слухи, но не каждый из них находит подтверждение. Люди могут говорить что угодно, приводить доказательства и свидетелей, но чаще всего это оказывается чем-то несущественным.

– На этот раз что-то серьёзное? – Доминик постарался изобразить искренние интерес и удивление в одном выражении лица; должно быть, у него получилось, иначе как было объяснить озабоченный вид директора, который, казалось, собирался раскрыть все тайны мира в течение пяти минут.

– Я не могу говорить об этом, но слухи дойдут до вас очень быстро, мистер Ховард. В лице вас мы потеряли одного из образцовых учителей школы. До встречи, Доминик, вынужден отбыть, очень много дел.

Прежде чем отпустить мистера Брикмана восвояси, Ховард склонился к нему и что-то прошептал на ухо, вызывав немалое удивление у господина директора; чуть подумав, тот кивнул. Они пожали друг другу руки, и Доминик чуть ли не бегом отправился к лестнице, чтобы попасть на четвёртый этаж, где находился кабинет, в котором он провёл даже слишком много занятий. Слова об образцовом учителе стучали в голове и отдавали эхом в ушах, издеваясь и подкидывая воспоминания одно за другим. Первые неловкие мысли, столь же нерешительные шаги навстречу друг другу, первый поцелуй и первая близость.

Когда-то Доминик и в самом деле был учителем образцовым настолько, насколько вообще мог быть человек в этой профессии. Учитывая всю подростковую злобу, порой граничащую с ненормальным поведением, скептицизм и здоровая доля флегматизма позволяли Доминику справляться с этим достаточно легко.

Единственное, с чем ему не удалось справиться, были сочувствие, забота, нежность, желание разделить переживания. Мэттью вклинился в его жизнь неспешно, но в то же время быстро и накрепко, лишив раз и навсегда возможности избавиться от него, чего и не хотелось.

Добравшись до нужной двери, Доминик распахнул её и застал в кабинете, на свою беду, картину примерно такого содержания, какого и ожидал. Мэттью сидел на широком подоконнике, сжавшись, казалось, вдвое, и изо всех сил старался раствориться в воздухе – так, словно его здесь и не было. Над ним нависал Андерсон, удерживал за плечи и грозился соскользнуть пальцами на оголённую шею. Беллами снял галстук от школьной формы ещё утром, не желая стеснять себя в движениях, и это сыграло с ним злую шутку.

Наблюдать со стороны за развернувшимся представлением было странно. Почти сюрреалистичная картина перед глазами порождала лишь одно желание, почти преступное и ничуть не возвышенное. Руки сами по себе сжались в кулаки, и оставаться незамеченным становилось всё сложнее. Доминик сделал шаг вперёд, пытаясь за раз запомнить как можно больше, надеясь прочувствовать ситуацию и больше к ней никогда не возвращаться. Ему следовало держать себя в руках, что ему всегда удавалось неплохо, и на этот раз холодная голова должна была пригодиться.

Первым Доминика заметил Мэттью. Распахнул глаза, сжал зубы и оттолкнул от себя Андерсона. В его глазах не было сожаления или страха, подобной решительности оставалось только позавидовать. Ховард приложил палец к губам и подержал его в таком положении пару секунд, дождавшись едва заметного кивка Беллами.

– Ты должен вести себя смирно, если не хочешь, чтобы другие узнали о…