Текст книги "My Joy (СИ)"

Автор книги: Volupture

сообщить о нарушении

Текущая страница: 19 (всего у книги 47 страниц)

– Откуда ты узнал? – всё же спросил Доминик, чувствуя, что если не задаст этот вопрос, то потеряет покой окончательно.

– Попробуйте угадать сами.

– Уголовные ребусы не слишком успешно поднимают настроение, – огрызнулся он.

Пол рассмеялся, смотря в глаза Доминику прямо и смело, не прерывая этот контакт. Именно сейчас им нужно было выяснить всё, чем и с чем им обоим предстояло жить впоследствии, и возможность лишний раз пошутить давала возможность расслабиться хотя бы самую малость.

– А вы мне нравитесь, – произнёс тот, – но при этом не пытаетесь этого сделать – это мне нравится ещё больше.

– Всегда к твоим услугам, ведь иного выбора у меня теперь нет, – горько усмехнулся Ховард. – Насчёт догадок – я не собираюсь подписывать себе приговор самостоятельно, знаешь.

– Дело действительно серьёзное, сэр, – задумчиво ответил Пол, – но я вам ясно дал понять, что ничего не собираюсь делать с этим знанием, хоть мне и не особенно приятно хранить этот ваш секрет. Я видел вас на набережной, и сложно было не заметить то, как вы…

Доминик, конечно же, помнил это. Сложно было забыть единственный момент, когда они позволили себе нечто большее на публике, которой, к слову сказать, и вовсе не наблюдалось вокруг. Они сидели на скамейке, в районе моста Сулли, и это место казалось самым уединённым и спокойным в неспящем Париже, с невероятной возможностью любоваться пускай и не кристально чистой водой Сены, но всё же её неспешным течением под навесом крон старых деревьев, расположившихся по бокам. Мэттью тогда замёрз, безуспешно кутая нос в подаренный Домиником шарф, прятал озябшие пальцы в карманах и беспрестанно жался к учителю, не чувствуя никакой неловкости. А тот и сам, неприлично беспечно расслабившись, обнял его и поцеловал сначала в сладко пахнущие волосы, прикрыв глаза, а после и в губы, отстраняясь поспешно, чтобы убедиться, что их выходка осталась незамеченной. Тогда казалось столь естественным поддаться желанию, а теперь этот романтический порыв стал самой большой ошибкой в жизни. Но Доминик не винил себя, зная, что это рано или поздно случилось бы, и в этот раз ему очень даже повезло. Если Пол и в самом деле сохранит их тайну, не вмешиваясь в их отношения, которые теперь и вовсе стояли под вопросом, то был шанс оставить всё в секрете от остальной общественности. Он не ставил других условий, хотя мог легко настоять на том, чтобы Ховард больше не появлялся в радиусе километра от их дома, а в школе вёл себя так, будто ничего между ним и Мэттью никогда не было. И Доминик бы подчинился, потому что иного выбора у него не осталось бы, потому как неповиновение причинило бы вреда не столько ему самому, сколько психике Беллами.

– Тогда я был не один, и не стал вмешиваться, – продолжил Пол, пока Ховард пребывал в глубокой задумчивости, – и вряд ли бы сделал это в любой другой ситуации. Мне нечего было сказать, – он фыркнул.

– Что бы ты ни сказал, это подействовало бы безотказно, поверь.

– Это был шок что надо, сэр.

– Думаю, что пришло время попросить называть меня по имени.

Лучшим время было не только для этого, но и для возвращения обратно, но Доминик не хотел смотреть в лицо женщине, которую теперь водили за нос оба её сына, а вдобавок и учитель, которого она воспринимала исключительно как манну небесную на их головы.

– Хорошо, – Пол кивнул. – Вернёмся обратно?

***

Теперь всё по-другому, повторял себе Доминик, прикрывая за собой дверь. Он был вымотан – эмоционально и физически, – и найти способ восстановить эти силы не представлялось возможным, потому что, как твердят многие, нервные клетки не имеют свойства восстанавливаться. Этот разговор мог состояться где угодно и при любых условиях, и, что самое страшное, – с любым человеком, кто застал бы то, что обычным людям видеть было не положено. Корить себя за неосторожность также было поздно, но сердце продолжало отстукивать свой судорожный ритм, несмотря на более или менее мирное разрешение ситуации. Он не знал, как себя вести с Мэттью, понятия не имел, что сказать в оправдание собственной слабости, и уже через двадцать минут он ехал домой, вызвав такси.

По дороге телефон коротко завибрировал, но Доминик не спешил вынимать его из сумки, прекрасно зная, что это сообщение от Беллами. Может быть, он спрашивал, что случилось, или же благодарил за всё, что было в Париже. Или же это могла быть и вовсе Хейли, знающая, что они приедут сегодня, и её вежливое любопытство спешило поинтересоваться у него, как всё прошло. Внезапно он вспомнил об одном её подарке, который он неизменно носил с собой, а ещё о тех записках, ведь ни одну из них он так и не прочитал, попросту забыв сделать это. Он был отвратительным другом, так себе старшим товарищем и из рук вон плохим учителем; по крайней мере, он думал так, пока ехал домой, вперившись стеклянным взглядом в водительское сидение напротив.

Первое, что он сделал, оказавшись в прихожей собственного дома, – это скинул верхнюю одежду прямо на пол, переступая через неё и направляясь в гостиную. Именно где-то там лежали те самые записки, которые наверняка смогут успокоить Доминика хотя бы тем, что их писала именно Хейли. Её жизненная позиция оставалась неизменной всегда, и никакое стечение обстоятельств не было способно лишить её контроля. Ну, разве что нехилая попойка с самим Ховардом, но вряд ли это можно считать слабостью.

Усевшись на диван, он закинул ноги на столик, чувствуя мнимое облегчение. В родных стенах он почувствовал себя в безопасности, и словно всё, чего он боялся, больше не должно его побеспокоить в ближайшем будущем. Это был отличный способ напиться, и удачно подвернувшаяся бутылка лишила его сомнений в ту же секунду.

На этот раз это оказались цитаты, и их количество поистине впечатляло. Хейли знала, что приводить в пример, предполагала и надеялась, что всё это не сбудется. Глупо было даже надеяться на счастье, построенное на обмане всех вокруг. Но разве у него был шанс улизнуть от предложения, которое ему делала судьба на этот раз? Он не хотел отказываться, да и не сделал бы этого даже сейчас, наперёд зная, что именно всё это принесёт. Сдаваться значило предать Мэттью и его чувства, которые, быть может, и кипели в нём только из-за возраста, но это не меняло ситуации. Ховард вообще старался не думать о том, что однажды всенепременно состоится тот день, когда Беллами потеряет интерес и займёт себя чем-нибудь другим, позабыв об учителе. Но в подобную минуту любая мысль казалась спасительной, способной отвлечь от главной проблемы, которая стояла перед ним.

«Великое отчаяние всегда порождает великую силу», – аккуратным почерком цитировала Хейли, мастерски предвидя все возможные варианты события.

В ответ в голове всплыли слова одной из сестёр Бронте, ненароком напоминая, что ни одна из них не закончила хорошо:

«Былое горе захлебнулось моим отчаянием»

Все старые страхи и пережитые потери вмиг стали такими далёкими, сосредотачивая всё внимание на текущей проблеме, которая на деле и не была проблемой вовсе. Он не знал, сдержит ли Пол обещание, и это было страшней всего – довериться кому-то, кого ты почти не знал, да и не очень хотел это делать. Но ситуация вынуждала, и в его интересах было сделать всё возможное, чтобы тот никому не разболтал. Нельзя просто подойти и предложить определённую сумму денег, купив покой себе и беспечное счастье Мэттью, потому что это не решит проблему того, что они не могут себе позволить ничего вне стен чьего-либо дома. И, каждый раз заходя в дом семьи Беллами, он чувствовал себя странно, не зная, как оправдать себя, если кто-нибудь бы спросил, что он там забыл. Все свято верили в силу дополнительных занятий, а Ховард, не отдавая себе отчёта, и сам начинал думать так же.

В одной измятой записке, которую Хейли, кажется, и вовсе хотела выкинуть, но передумала в последний момент, было написано:

«Не пей много»

Рассмеявшись хрипло, Доминик, вопреки написанному, глотнул из бутылки ещё, наконец ощущая градус в голове, медленно расползающийся по всему телу. Жалеть себя было легко, а залить стресс алкоголем – куда проще, и поэтому стало сложно отказать себе в этой малости, потому что иного выбора не было. Он не имел права рассказывать Мэттью о случившемся, поэтому лучшим решением оставалось в подобном состоянии вообще с ним не общаться и не видеться. Делая глоток за глотком, Ховард принялся нетрезво рассуждать о том, сколько дней ему потребуется, чтобы окончательно оправиться, но при этом он чётко осознавал, что ничего катастрофичного не произошло. Маленький конфуз, с удачным разрешением – не более. Но почему так сильно хотелось забыться хотя бы на этот вечер?

Коря себя за слабость, Доминик поднялся с дивана и направился в коридор, где бросил свой чемодан прямо на пороге. Где-то там, во внешнем кармане, лежал его телефон, который успел разрядиться, но настойчивость погнала в спальню, заставляя спотыкаться о ступеньки и бороться с собственным вестибулярным аппаратом. Искать зарядное устройство от телефона в чемодане не хотелось, а другим, лежащим этажом выше, оказалось воспользоваться проще, несмотря на длинную лестницу и количество выпитого.

На телефон тут же начали приходить сообщения, но читать Ховард их не спешил, решив дождаться, пока телефон не зарядится хотя бы на пару процентов. Оттягивая неизбежное, он уселся на кровать, и тяжёлая от усталости и всего прочего голова сама по себе потянула его к подушке. Устроившись как можно удобнее, он принялся разглядывать потолок в ожидании, и, незаметно для самого себя, крепко уснул.

***

Первой мыслью при пробуждении было, как ни странно, то, что сегодня последний день школьных каникул. Доминик не спешил делать резких движений, опасаясь резкой головной боли, но та не заставила себя долго ждать, настигая почти мгновенно. Застонав от такой несправедливости, Ховард повернулся на бок, чувствуя лёгкое беспокойство. Воспоминания о вчерашнем разговоре настигли мгновенно, на день вперёд убивая настроение. Он по-прежнему понятия не имел, какую модель поведения избрать, чтобы найти в действиях хоть какое-либо успокоение. Телефон, лежащий на столике рядом, моргал, напоминая о непрочитанных сообщениях, но желания вчитываться в беспокойные слова не было, ровно как и каких-либо других. Хотелось вот так пролежать весь день, жалея себя, заодно вспоминая все те дни, когда чувство подавленности лишало всяческих сил. Каждый раз Доминик обещал себе, что научится бороться с наступающей хандрой, ведь в ней не было смысла, а эмоциональная боль совсем не утихала из-за минут самобичевания, а наоборот – усиливалась в несколько раз. Единственным способом разорвать связь с реальностью всегда оставался алкоголь, которого всегда было полно в доме Ховарда. Коллеги дарили ему коллекционные вина, а старые знакомые, заезжающие пару раз в год, обязательно торжественно вручали ему бутылку с чем-нибудь настолько экзотическим, что пить потом это бывало страшновато.

Доминик перевернулся на живот и воззрился на низкий столик, стоящий возле кровати, где лежал телефон, всё ещё присоединённый к зарядному кабелю. Он попросту боялся посмотреть правде в глаза и признать, что теперь не сможет так просто делать то, что до какого-то времени казалось естественным. Период обострённой рефлексии начинался с неконтролируемого желания выключить все средства связи, зашторить окна и ждать своей участи. Разумная сторона напоминала о том, что от проблем таким образом не скроешься, а лишь накличешь их больше, а слабо трепещущееся в груди подсознание кричало о необходимости защититься от невесть чего. Ховард, откинув одеяло, сел на постели, коря себя за дурацкие мысли. Никто не должен за ним прийти, ведь Пол за один разговор не раз дал понять, что он не собирается делиться со всем светом собственным открытием. Он хоть и был поверхностным и гулящим, но это нисколько не умаляло его желания защитить брата от возможных проблем. Двоякость ситуации удивляла и самого Доминика – Пол мог воспринимать его и как опасность для Мэттью, и как защиту, и последнее предположение было вполне оправдано на практике.

Добравшись до кухни, Ховард разумно рассудил, что должен во что бы то ни стало показать семейству Беллами все свои положительные стороны, чтобы когда-нибудь, в случае чего, они перевесили одну отрицательную. До дня рождения Мэттью было немало дней и месяцев, и невозможность поделиться хоть с кем-нибудь вчерашним потрясением вгоняла в мерзкий мандраж. Он мог бы заявиться к Хейли в любой момент, усесться на её белоснежный диван в гостиной, положить голову ей на колени и рассказать всё, как есть, а после долго слушать множество обвинений и предположений в свой адрес. Она умела помогать по-своему, ругая Доминика последними словами, но от этого и в самом деле становилось легче. Но сейчас он не чувствовал, что может рассказать ей о случившемся так просто. Ему пока что не было понятно, виновата ли свежесть воспоминаний, или же то, что всё было связано именно с Мэттью. Хейли пыталась предостеречь его ещё тогда, когда он и помыслить не мог, к чему всё это приведёт.

В холодильнике отыскалась минералка, и Доминик чуть подрагивающими пальцами открыл бутылку, надеясь, что газированная вода заменит ему то, о чём он начал думать уже сейчас, в десять часов утра. Символическая разница во времени между Парижем и Лондоном никак не сказалась на его биологических часах, и предыдущим вечером он с лёгкостью заснул чуть за полночь, с не совсем трезвой головой, полной тяжёлых мыслей.

Думая, чем занять себя в последний выходной, Ховард принялся убираться на кухне, передвигая предметы на столе в произвольном порядке, желая достичь какого-то особенного порядка, который внезапно возник в голове. После следовала прихожая, с попытками смахнуть пыль с книжной полки, а позже гостиная, где, по мнению Доминика, царил редкостный бардак. Хоть это было и не так, но желание перевернуть всё с ног на голову подвигло переставить половину вещей, уронить горшок с цветком на ковёр, а после двинуться на второй этаж, не забыв сесть посередине лестницы прямо на ступеньку. Доминик вспоминал Джима, подарившего ему этот дом, свою любовь и десять лет своей жизни, оборвавшейся так внезапно. Грусти больше не было, и пережитая потеря казалась чем-то если не далёким, то вполне естественным в своём отхождении на задний план. Нельзя жить потерей вечно, нельзя корить себя в том, в чём ты не виноват, и нельзя, конечно же, запрещать себе полюбить снова. Единственное «хочу», которое Доминик хотел бы оставить под запретом, было его желание узнать Мэттью поближе. Сидя на ступеньке, он разглядывал свои ладони, которыми он нарушал закон, но которые дарили взаимную ласку.

Ховард не был дураком, зная о последствиях, которые могли настичь его в любой момент, но рядом с Мэттью всегда хотелось поскорей забыть о грузе ответственности, беспрерывно давящем на затылок, и отдать себя ситуации, совершая акт откровенной лжи самому себе. Подросток казался старше своих лет хотя бы потому, что был лишён многих радостей, которые были у пресыщенных родительской лаской детей. Он научился самостоятельности, рассуждал о серьёзных вещах и никогда не жаловался, напоминая капризными жестами о том, что в его возрасте можно всё. Доминик знал немало детей, кто находился в похожей ситуации, но ни один из его учеников не был при этом особенно тактичным, отличаясь разве что повышенной степенью надоедливости. Мэттью тоже нельзя было назвать идеальным ребёнком, но он контролировал слова, слетающие с его языка, и при этом не ждал от учителей поблажек из-за проблем в семье. О которых, к слову, никто в школе и не знал. Ховард бы тоже никогда не выяснил этих подробностей, если бы не получил возможность бывать в доме семьи Беллами.

Время перевалило за обед, когда Доминик, обессиленный и в какой-то мере даже удовлетворённый проделанной работой, закончил разбирать книжный шкаф, в котором уже давно было пора навести генеральную уборку. Мстительно выбросив с десяток старых журналов и слишком потрёпанных книг, Ховард завершил уборку смахиванием внушительного слоя пыли, – кажется, пора было вновь обратиться к услугам Деборы, которой он дал оплачиваемые выходные на школьные каникулы. Да и зимний сад требовал к себе пристального внимания, и именно туда он отправился, прихватив с собой ноутбук, чтобы уже под музыку заняться тем, что он, как правило, не доверял делать самому себе, боясь навредить растениям ещё больше, погубив их тонкие стебельки своими не очень изящными пальцами. Ближе к четырём часам солнце высоко стояло над горизонтом, напоминая о том, что продолжительность дня стала увеличиваться уже в конце декабря – после дня зимнего солнцестояния, добавляя в сутки больше светлых часов, чтобы каждый желающий мог провести их так, как захочет. Доминик не смог бы с точностью сказать, чем бы он занялся, если бы не пребывал в такой отчаянной фрустрации из-за невозможности сделать хоть что-нибудь осмысленное, чтобы облегчить свои тяжёлые мысли. Из колонок ноутбука мелодично полилась мелодия, растворяя в своём ритме, и Ховард, поддавшись течению звуков, вздохнул и принялся за дело, пытаясь обмануть самого себя.

***

Ближе к вечеру в дверь позвонили. Доминик был готов поспорить на что угодно, что так нахально долго могут держать кнопку либо службы спасения, либо Хейли, привыкшая, что её друг редко открывает раньше, чем через пять минут. Её настойчивости можно было только позавидовать, и Ховард, по локти измазанный в земле и прочих субстанциях, коими он щедро удобрил все горшки, впустил её внутрь. Она оглядела его со смесью удивления, отвращения и умиления, и прошла на кухню.

– Когда ты в последний раз ел? – первым делом спросила она, распахивая холодильник, где если и было что съедобное, то вряд ли годилось для полноценного ужина.

– Вчера, в поезде, – почти честно ответил он. Вряд ли можно было считать настоящим приёмом пищи то, что он съел за ужином в доме Беллами, пока Мэттью сверлил его любопытным взглядом, а сам Ховард делал отчаянные попытки удержать нейтральное лицо. Пожевав что-то почти неосязаемое, он так же быстро ретировался домой, чтобы сейчас проводить время в бесконечных попытках разъяснить ситуацию хотя бы самому себе.

– Я не стала дожидаться, пока ты позвонишь или придёшь, потому что этого не случилось бы, – без обиняков проговорила она, выуживая из морозильной камеры холодильника пакет с какими-то овощами. – И, судя по твоему виду, ты бы не позвонил мне и завтра, и послезавтра, и…

– Хейли, – прервал Доминик её тираду и замолк сам, понятия не имея, что ему сказать ещё.

– С каких пор ты решил держать все переживания при себе? – положив пакет на стол, она повернулась к Ховарду, стоящему в проёме двери.

Он чувствовал себя нашкодившим котёнком, которого должны были вот-вот отругать, но ему и без того было паршиво, чтобы выслушивать нотации о необходимости оповещать лучшую подругу обо всех его переживаниях. Идя в наступление, он надеялся только на то, что она поймёт его.

– С тех пор, когда ты ясно дала понять, что не хочешь слышать о нём.

– Твоя глупая блондинистая голова не способна удержать в себе две мысли одновременно? – Хейли не осталась в долгу, сощурив глаза. – Как я могу относиться к кому-то предвзято, если даже не видела его ни разу?

Доминик молчал, закусив губу. Хотелось позорно сползти по стенке и пожаловаться на всё и сразу, несмотря на то, что ситуация была не столь деликатной, как могла бы. Судя по глазам Хейли, которая последив пару минут за переменой выражений лиц Ховарда, она начинала не на шутку волноваться.

– Я волновалась за тебя, вот и всё, – спокойно сказала она, присаживаясь на стул. – И буду делать это всегда, и неважно, с кем ты захочешь иметь дела, хоть с Папой Римским, чёрт возьми, – тон сменился на резкий, с нотками обиды в голосе.

– Прости.

Они постоянно делали это. Ругались в пух и прах по самым дурацким поводам, а после мирились, жалуясь друг другу в жилетку до утра, позабыв обо всех обидах сиюминутно, потому что столь долголетняя дружба не могла бы быть другой. За столько лет они, бывало, не разговаривали неделями и месяцами, красноречиво игнорируя существование друг друга, а после, когда случалось что-то действительно серьёзное, бежали едва ли не сломя голову друг к другу домой. Джим любил Хейли какой-то особенной любовью, называя её ласково «Хей», и Доминик иной раз не мог понять – обращается тот к ней, или же просто приветствует так коротко, потому что занят каким-нибудь рабочим делом, расположившись в гостиной. Пять лет назад, когда Хейли поссорилась с мужем (а после и развелась с ним с такой скоростью, что это до сих пор удивляло), она приехала к ним посреди ночи с чемоданом наперевес и заплаканными глазами. Она жила с ними чуть больше месяца, а после, отблагодарив за гостеприимство щедрее необходимого, выгнала мужа из дома, доставшегося ей в наследство от покойной бабушки, и заселилась обратно на уже вполне законных основаниях, потому как наследство не предполагало никаких делёжек недвижимости. Уилл, её муж, ушёл ни с чем, перед этим наведавшись к Доминику и Джиму и высказав всё, что думал об их отношениях, о них самих и заодно о Хейли, которая однажды уличила его в откровенной измене.

– Мне было бы гораздо спокойнее, если бы ты встретил кого-нибудь… хотя бы за двадцать, – она небрежно поправила прядь волос, избегая смотреть Доминику в глаза. – Но, что бы ты ни думал, я рада, что ты перестал намеренно тормозить события.

– О чём ты? – он сел напротив неё.

– Ты стал необщительным мудаком, вот о чём я, – Хейли сдержанно улыбнулась. – Забываясь в боли собственных потерь, ты не хотел видеть то, что было у тебя под носом. Он, наверное, был очень настойчив, добиваясь твоего внимания.

Ховард вздохнул. Если бы он и дальше продолжал «забываться» в тех чувствах, которые одолевали его последнее время, то ничего бы не произошло, и он, может быть, не чувствовал себя так сейчас.

– Его брат узнал, – сказал он после продолжительной паузы, за которую Хейли успела наведаться в ванную комнату, чтобы привести себя в порядок. Хотя она и без этого выглядела великолепно.

Она замерла, удивлённо распахивая глаза и тут же взмахивая рукой, чтобы прикрыть рот. Напряжённая поза говорила ярче всяких слов, что она требует объяснений.

– Что вы, чёрт возьми, делали, что об этом узнал его брат?! – не выдержала Хейли, повышая голос.

– Ты не поверишь, но фактически ничего. В некотором роде, я должен быть благодарен судьбе, что он увидел самый мизер того, что вообще происходило.

– Ты единственный в моей жизни мужчина, который так часто сбивает меня с толку хотя бы тем, что я не могу определиться, чего я хочу больше – надавать тебе пощёчин или обнять до потери пульса, чтобы ты не наделал ещё больше глупостей.

– Я в своём роде уникальный, – горько усмехнулся Доминик. Кажется, даже самый бессмысленный разговор с Хейли действовал на него безотказно – на душе становилось легче, а мерзкая тяжесть в висках и сердце чуть отступали. – И, поверь мне, я бы хотел повернуть время вспять – на тот день, когда Мэттью впервые остался после уроков в моём кабинете.

– Его брат расскажет кому-нибудь? – спросила практичная во всём Хейли, хмуря брови.

– Мы, вроде как, договорились с ним. Он тоже не святой, и количество грехов, которые он успел насобирать в Париже, явно перевесит то, что я спал с…

Хейли принялась усиленно обмахиваться полотенцем, всем своим видом выражая, что подобные откровенности явно не входили в список её сегодняшних дел.

– Снова это чувство, мой дорогой, – она положила полотенце на стол.

– Я бы не отказался от объятий, – вынес вердикт Доминик, и та соскочила с места в ту же секунду, обходя стол и обнимая его уверенным, но осторожным захватом.

Это длилось несколько минут, и расчувствовавшийся Ховард принялся усиленно моргать, чтобы не позволить себе лишних эмоций, но сладковатый парфюм подруги только способствовал мерзкому пощипыванию в носу. Будто зная, к чему может привести промедление, она отстранилась и вновь подошла к холодильнику, резко распахивая его.

– Сейчас мы пойдём в магазин, – повелительным тоном выдала она. – После приготовим ужин, выпьем чего-нибудь почти неощутимого, а потом завалимся на диван и будем смотреть какую-нибудь дурацкую мелодраму.

– Только не «Дневники Бриджит Джонс», – фыркнул Доминик.

– Может быть, «Гордость и предубеждение»? – рассмеялась та, наспех записывая список покупок в телефон.

– Я уже не настолько разбит, – не остался он в долгу.

========== Глава 17 ==========

Умения Хейли в области готовки удивляли едва ли не каждый раз, когда Ховарду доводилось пробовать её стряпню. Она с маниакальной тщательностью отмеряла каждый ингредиент, прекрасно помня множество рецептов наизусть, и в итоге получалось нечто невообразимое, и то, чем так вкусно тянуло с кухни, нешуточно разыгрывало аппетит. Этот поздний ужин они разделили в гостиной, обложившись разнообразной едой и включив первый попавшийся диск. Хорошая еда и приятная компания делали своё дело, и уже к концу фильма Доминик снова почувствовал себя почти что в порядке. Хейли терпеливо ждала, когда он сам начнёт рассказывать, никак не обозначая своего нетерпения, которое она, несомненно, испытывала. Речь шла о благополучии Доминика, и она всегда ясно давала понять, что данная тема волнует её очень сильно.

– Я не знаю, что ты хочешь услышать, – произнёс он наконец, когда белые титры поползли по чёрному экрану, пытаясь донести до зрителя список задействованных в съёмках фильма лиц.

– Я бы хотела услышать что-то вроде «эй, Хейли, всё будет в порядке, потому что я улажу это дело так быстро, что ты и не успеешь впасть в очередной ежемесячный приступ апатии».

– Возможно, я улажу всё, но… – он замолчал, даже не пытаясь мысленно себя убедить в благополучном исходе. – Но я буду вынужден находиться в постоянной зависимости от прихоти этого человека. И даже если я порву любые связи с Мэттью, ничего не изменится.

– У людей не будет повода увидеть в вас странную пару. Если с братом мальчишки тебе удалось как-то договориться, то остальные окружающие сделают всё, чтобы разрушить то невесомое счастье, которое ты нашёл в нём.

– Ты ведь знаешь, что права, – Доминик отпил из бокала, устраиваясь на диване с ногами. – И я знаю, что ты права, но подобные казусы делают нас внимательными, а я был таковым и до этого. Так попробуй представить, сколько осторожности я буду проявлять теперь, если позволю себе продолжить общаться с ним в неформальной обстановке.

– Ты всё ещё его учитель, – напомнила она.

– Именно поэтому я не могу перестать общаться с ним. К тому же… – он замолчал, закусив губу.

– Ты втрескался в него, как подросток, – заключила Хейли, удивлённо вскидывая брови. – Не то чтобы я надеялась, что в таком возрасте ты поддался минутной блажи…

– Я не могу отказаться от того, что он даёт мне. Может быть, через полгода он найдёт себе кого-то из ровесников; может быть, просто не захочет продолжать это, но сейчас я намерен взять то, что мне предлагают. И я уверен, что бы ни случилось, он не расскажет никому.

– Хотелось бы верить, что этот Мэттью такой святой, каким ты его описываешь, – практичность Хейли раздражала, но её подозрения имели под собой вполне чёткие обоснования.

– Он честный и добрый – эти качества он унаследовал от своей матери Мэрилин.

– Вряд ли она будет доброй, если…

– Перестань, Хейли.

Неловкое молчание разбавилось шумом выплёвываемого из нутра проигрывателя диска, и Доминик встал, чтобы убрать его куда следует. После он начал неторопливо уносить тарелки на кухню, а закончив, прикурил сигарету прямо там, несмотря на то, что раньше ни себе, ни кому бы то ни было ещё, не позволял делать это дома. Через несколько минут рядом присели, прижавшись к плечу, и продолжили молчать, вдыхая никотиновый дым в лёгкие, но совсем об этом не переживая.

– Он хотел познакомиться с тобой, – сказал Доминик, туша сигарету.

– Каких ужасов ты нарассказывал обо мне, что он захотел увидеть меня воочию? – попыталась пошутить Хейли, но вовремя замолкла, заметив выражение лица Ховарда.

– Билеты, помнишь? Концерт через неделю, и у меня есть ровно семь дней, чтобы разобраться в том, как быть дальше.

– У тебя есть только сегодняшний вечер, глупый. Завтра ты столкнёшься с ним лицом к лицу, и я уверена, что со времени разговора с его братом, ты даже не соизволил объясниться с Мэттью.

– Это было одним из условий – молчание по всем параметрам, – он покосился на полупустую пачку сигарет, коря себя за то, что в последние два дня выкурил столько, сколько не позволял себе за неделю.

– В любом случае, ты не должен прятать голову в песок. Только представь, что чувствует он сейчас.

Доминик не представлял. Замкнувшись в собственных проблемах, он даже и не думал о том, как сильно мог переживать Мэттью из-за его молчания. Со вчерашних пяти часов они не обмолвились ни единым словом, а точнее – сам Ховард не соизволил ответить хотя бы на одно сообщение подростка, попросту боясь их читать.

– Простого «всё в порядке» было бы более чем достаточно, – прошептала осторожно Хейли, касаясь подбородком его плеча.

– Он бы не поверил столь шаблонной фразе.

– Тогда возьми, чёрт возьми, свой телефон и напиши, что звёзды светят по-прежнему ярко, но ярче только его улыбка, в чём проблема?

Поморщившись, Ховард рассмеялся против воли. Внутренняя сила подруги вызывала восхищение и зависть, и её примеру хотелось следовать отчаянно сильно. Он проклинал свою слабость, но при Хейли не решился бы читать сообщения от Мэттью, поэтому разумно решил сделать это тогда, когда она уйдёт.

– Я согласна.

– Что? – Доминик вскинул голову, с непониманием глядя на неё.

– Познакомиться с ним, почему бы и нет? Надеюсь, он выдержит мою компанию, и не сбежит уже через пятнадцать минут.

Удивлённо глянув на подругу, Ховард затушил сигарету и отложил пачку подальше, во избежание. Пора было взять себя в руки, настроившись на первый учебный день в школе, после столь продолжительных каникул. Он успел сделать многое за это время, и большинство событий принесли ему радости столько, что хватило бы на пару лет вперёд, учитывая его размеренный и даже скучный образ жизни.

– Если всё будет хорошо, то… мы заедем к тебе после концерта, идёт?

Хейли кивнула, и Доминик попытался представить, что именно творилось у неё в голове. Возможно, она уже мысленно составила список блюд, которыми захочет порадовать их на позднем ужине, а может быть и целый ряд вопросов, которые будут заданы впоследствии за тем же приёмом пищи. Мэттью будет смущаться и отводить глаза, а Ховард стойко защищать их общие интересы, пытаясь отбить право на хоть какую-нибудь частную жизнь. Скрыть от подруги хоть что-либо было практически невозможно, и это лишний раз подтвердилось, когда они, перебравшись в зимний сад, по-прежнему заливаемый негромкой мелодией с диска, одолженного у Мэттью, спросила: