Текст книги "Танец Опиума (СИ)"

Автор книги: Lime.lime

сообщить о нарушении

Текущая страница: 54 (всего у книги 55 страниц)

– Знаешь, чего я хочу, братец? – просовывая руки в рукава пиджака, спросил Итачи.

Саске в ответ нахально изогнул одну бровь.

– Я хочу, чтобы ты ещё на годок-другой исчез из моей жизни.

– Я рад нашей встрече не больше, чем ты, – парировал тот. – Но раз отец на последнем издыхании изъявляет желание провести с нами День Благодарения, приходится подчиняться.

– Слишком много слов. Отдай мне ключи.

– Нет, – Саске скривился.

Секунда определила дальнейшее развитие дел. Итачи из-за пазухи вытащил револьвер, направил дуло пистолета в сторону братца и выстрелил. Пуля промчалась в считанных сантиметрах от его лица и застряла где-то в стене позади брюнета. Тёмные глаза старшего Учихи пылали равнодушием и безразличием к жизни Саске. Последний нахмурился и бросил ключи в сторону Итачи.

– Да подавись, – шикнул он напоследок и направился вглубь дома.

– Что случилось?! – услышал Итачи отдалённый женский голосок и частое цоканье невысоких каблучков. – Господи! Саске! Ты в порядке? – но в ответ тишина. Видимо, младший Учиха прошёл мимо.

Итачи сунул револьвер во внутренний карман и миновал крыльцо небольшого частного дома, который был приобретён наспех только ради одного дня – Дня Благодарения. Как и сказал Саске, умирающий Фугаку изъявил желание провести первый и последний в своей жизни семейный праздник. Подходящего дома не было на примете, а потому старший Учиха купил новый. Финансы позволяли.

– Итачи! – окрикнул его знакомый твёрдый женский голос.

Мужчина обернулся только из врождённой вежливости и заставил свой взгляд присмиреть. Конан стояла на крыльце дома с ребёнком на руках. Маленькая малышка с чёрными, как смоль, волосами осознанным взглядом смотрела на Итачи тёмными большими глазёнками. Её ручки непроизвольно тянулись к брюнету, дабы познакомиться с незнакомцем…

Из-за Конан выглядывала небольшого роста брюнетка. По сравнению с Хаюми, Хината смотрелась простенько. Как раз-таки её голосок Итачи слышал в доме после своего выстрела. С решительным и твёрдым голосом Конан он едва ли может сравниться.

– Куда ты?

– По делам, – без особой охоты отозвался Итачи. Ему не нравилось, что его задерживают.

Из-за спины Конан и Хинаты показался светловолосый мальчишка с большими голубыми глазами, которые смотрели на Итачи ни то с робостью, ни то с вызовом.

– Дядя, но ведь Вы обещали сегодня… побыть с нами! – возразил он.

Итачи нахмурился. Он недолюбливал эту белую ворону в кругах своей «семьи». В большинстве случаев, старшему Учихе было наплевать, но только не сейчас. Единственный раз, когда мужчина вдруг собрался уехать по неотложным делам, все вдруг встали у него на пути. Бездонные пустые глаза потемнели ещё больше. Хината это сразу же заметила и ойкнула. Её рука поспешно легла на плечо сына и отдёрнула назад.

– Боруто, не стоит так разговаривать с Итачи-самой, – поспешно объяснила Хьюго, нынешняя Учиха.

– Но почему?

– Потому что папа – важный человек, – вдруг отозвалась двухлетняя девочка на руках Конан и тут же замолчала.

– Когда ты вернёшься? – тихо спросила Хаюми, даже не ожидая услышать полноценного ответа. Уже привыкла к эдакой самостоятельности Итачи…

– Через пару часов.

– Не опоздай к столу, пожалуйста. Твой отец очень слаб. Порадуй его хотя бы на последних его месяцах жизни.

– Хорошо, – спокойно отозвался Итачи.

– Скажи папе «пока», Сарада, – натянуто улыбнулась Конан, обратившись к девочке на руках.

– До свидания, папа, – важно проговорила она и замахала маленькой беленькой ручкой.

Итачи даже должного внимания не уделил. Ему было плевать на наследницу. Он только кивнул и направился к машине, припаркованной у самой калитки.

Ехал он долго и в полном молчании, думая о своём – запредельно далёком.

Когда мужчина выбирал новый дом, он намеренно выбрал именно эту страну и этот маленький городок. Дабы не наворачивать круги на вертолётах и самолётах, он предпочёл обустроиться ненадолго где-то поблизости…

***

– Привет, Сакура, – тихо шепнул Итачи, присаживаясь на скрипучую лавочку перед покосившимся крестом и заросшей могилкой без ограды. – Долго мы с тобой не виделись…

Казалось, Учиха-старший решительно намеревался услышать ответ, который ждет вот уже десять лет. Однако в ответ ему была мучительная тишина. Она, по правде говоря, уже опротивела мужчине и с тем же стала роднее собственной дочери. Итачи печально опустил глаза на свои руки, в которых зажимал маленькую увесистую вещицу, и продолжил свой печальный монолог:

– Кажется, с тех давних пор прошла целая вечность, – горькая улыбка скользнула по идеальному лицу. – Веришь или нет, но у нас с Саске всё хорошо. Правда хорошо… Надеюсь, что у тебя тоже там всё хорошо, – мужчина непроизвольно посмотрел на небо, хоть и не верил ни в одного бога, придуманного человеком. – Мы оба женились. Завели детей. И даже собаку завели на двоих… правда, её Саске на днях пристрелил… – Итачи усмехнулся, но этой усмешкой можно было разве что полы вытирать. – Он женился… Через пять лет после того, как тебя не стало. Он, по правде говоря, даже не задумывался над выбором – там ситуация так сложилась… На Хинате Хьюго. Она милая… прекрасная мать и жена. Мой братец вполне доволен, – Итачи недолго помолчал, вспоминая, что такого важного он забыл сказать дурнушке. – Ах, точно! У Хинаты мальчик родился. Она назвала его Боруто. Он такой же светловолосый и улыбчивый, как твой брат, Сакура. Он точная копия Наруто. Ей-богу, ничем не отличишь! Одно лицо…

После тех печальных событий десятилетней давности случилось всякое. И одним из важнейших событий стало рождение светловолосого паренька с улыбкой от уха до уха и большими голубыми глазами, как у его отца. Боруто по праву стал самым необыкновенным чудом, которое Дейдаре удалось сберечь в тот злополучный день, к тому же ещё и единственным…

Как и сказал Итачи, мальчик рос здоровым и весёлым ребёнком. Правда, семена учиховской гордыни всё же прорастали в нём, как бы тому не пыталась помешать Хината. Роскошь и богатство, его окружавшее, играло большую роль в становлении его личности. Плюс ко всему этому объектом подражания стал Саске, отчего мальчик, внешне, может, и походивший на своего биологического отца, воспитанием пошёл в отчима. Капризный и крикливый – вот были две главные черты, которые Боруто одолжил у младшего Учихи. Со своим названным дядей мальчик виделся всего дважды в своей жизни…

– А ещё Хината подарила Саске дочку. Мой братец не стал выбирать имя, поэтому Хината назвала её Химавари. Очень красивое, тебе не кажется? – и Итачи снова с надеждой глянул за заросшую могилку. – У меня тоже дочка… Сарада. Как бы я хотел сказать, что она похожа на тебя, но, увы… – тёмные глаза тоскливо смотрели как будто бы в никуда. – Моя жена… – старший Учиха совсем растерялся. Голос его был волнительным и дрожащим. Язык заплетался, выдавая простые фразы скороговорками. – Отец настоял – сказал, что я слишком долго проходил в холостяках, – на последних словах Учиха горько усмехнулся. – Он был со мной долгое время солидарен. Понимающе отнёсся к… твоей смерти и поэтому не настаивал целых восемь лет на моей женитьбе. А когда он завёл разговор, то я как-то гнуть свою линию не стал. Просто согласился… – Итачи пожал плечами. – Я взял в жёны Конан, – теперь мужчина говорил так, словно бы раскаивался перед своей дурнушкой. – Согласен, весьма необычный выбор, но… она была самым подходящим вариантом из всех.

Точнее было бы сказать, что это Конан вышла замуж за Итачи, а не Итачи женился на Конан. Женщина была сама по себе боец и за своё счастье сражалась до последнего. Она и правда была не самым плохим вариантом. Терпеливое ожидание и ненавязчивость, преданность и бескорыстная любовь оправдали себя, и за все мучения Хаюми всё же получила свой приз.

Хотя можно ли назвать призом то равнодушие к своей персоне, которое она «выиграла»? Видеть своего мужа и понимать, что он никогда ей не будет принадлежать так, как принадлежал он розоволосой девочке с татуировкой ромба на лбу? Как жить с осознанием того, что самый родной человек плевать хотел на существование своей жены и дочери? Как смириться с тем, что ей никогда не получить любви от человека, которому Конан посвятила всю свою грёбаную жизнь?

Тем не менее Хаюми привыкла. Привыкла не только к безразличию, но и к вечному отсутствию. Привыкла к тому, что Итачи никогда не будет ни с ней, ни её, ни даже где-то поблизости. Даже его собственная дочь едва ли могла расшевелить отсутствующее сердце своего отца.

Конан тащила свой крест на плечах также спокойно, как и Хината, с которой Саске лёг в постель только единожды, да и то только ради зачатия Химавари. А что ещё оставалось этой женщине? Выходя за Итачи замуж, Хаюми прекрасно понимала, что ей не суждено стать его женой по-настоящему. Этим она создаст только видимость цельной и счастливой семьи. Построит театр и поставит тысячи пьес. Ради того, кого Конан любит всем своим безжалостным сердцем бывшей убийцы.

Едва ли Итачи когда-нибудь осознает, как на самом деле несчастлива его жена. А если и осознает, то навряд ли шевельнет хоть пальцем, чтобы исправить положение дел. У него ведь нет больше сердца. Нет больше ничего даже похожего на этот орган…

– Сакура, – разрезал тишину Итачи, подняв голову. – Ты не думай… мы с братцем не забыли про тебя. Сакура, ты прости нас за то, что мы с Саске на твои похороны не пришли. Прости за то, что ни гроша не выделили при нашем-то богатстве. Прости, что не навещали тебя все эти десять лет. Прости, что сделали вид, будто тебя никогда не существовало, – на глазах Итачи навернулись предательские слёзы. – Прости за то, что убили твоего брата. Прости за то, что упустили тебя тогда. Прости за то, что не доглядели. Прости за то, что не смогли спасти… Прости, что опоздали. Прости нас за то, что позволили всему случиться. Прости нас за нашу опрометчивость и гордыню. Прости нас за то, что мы так сильно любили тебя! – он со свистом вдохнул в себя холодный воздух. – Сакура, прости меня за то, что я оставил там твоё тело…

Итачи уткнулся в свои ладони, стирая выступившие слёзы. Он несколько минут не мог отдышаться, после чего всё-таки соизволил поднять голову.

– Прости…

Итачи никогда не мог и уже точно не сможет простить себя за то, что оставил бездыханную Сакуру на том злополучном месте, где ей прострелили голову. Ни он, ни Саске даже на секунду никогда не задумывались, чтобы забрать её и похоронить со всем почестями на семейном кладбище Учих. Их дурнушку забрала подъехавшая к вечеру скорая, привезла в морг. Потом работники долго обзванивали всех, кто мог, так или иначе, знать погибшую. Никто не откликнулся, и неизвестную убитую похоронили на местном кладбище, не указав даже имени на могильном кресте.

Никто не знал, кто эта розоволосая девушка, где она жила и как её зовут. Она была призраком в Первом Мире, фантомом, пережитком чьего-то прошлого. А при захоронении в журнале её наименовали М703. Зарыли в землю, поставили деревянный крест и ушли.

И никаких поминок, никаких посетителей, никаких цветов. Ни одного гостя за десять лет бьющей ключом жизни. Только заросшая травой могила и крест, год от года косивший в право.

– После твоей… смерти всё пошло под откос, – продолжал Итачи, как только голосовые связки перестали неприятно ныть и дрожать. – Поверь, если бы у Саске были силы, он бы непременно тебя навестил. Ровно десять лет назад, в этот самый день, День Благодарения, он… сломался. Сакура, он ведь сильный малый, ты сама не понаслышке знаешь. На нём любые раны заживают, как на собаке, но…, но на этот раз Саске сломался. Господи… – Итачи покачал головой, прикрывая ладонями нос. – Господи… Сакура, он не смог пережить твою смерть. Ей-богу, он не смог. У него случилась страшная истерика, когда мы на вертолёте отлетали от поля. Никакие успокоительные не помогали…

На самом деле, всё было значительно страшнее, чем рассказывал Итачи. Сказать, что у Саске случилась истерика – не сказать ничего. Младший Учиха едва не убил пилота в приступе бешенства и ярости. Он кричал так сильно, что позже разговаривать попросту не имел возможности. Пока его из последних сил сдерживал Итачи, Саске плакал навзрыд, как маленький мальчишка, бился головой об стенки тесной кабины вертолёта и всем, что ни есть святого на земле, умолял вернуться. В бреду он убеждал, что Сакура жива, что это просто первоапрельский розыгрыш, случайность, иллюзия, обман… Она ведь жива, она не может умереть. Не может…

Итачи для блага собственного брата отвез его к родителям. Он не знал, куда ему ещё податься…

Жутко даже рассказывать, как Саске бросался на шею брата, тряс его за плечи и просил опомниться, мол, хватит, хватит нести какую-то чушь, хватит молчать, словно бы это конец… «Это не конец! Она жива! Итачи, вернись за ней! Она тяжело ранена!» – кричал младший Учиха, когда Итачи крепко прижимал братца к своей груди и не давал ему упасть на холодный мраморный пол. Фугаку еле справился тогда с этой восьмидесятикилограммовой тушей, когда уводил его с крыльца дома – подальше от Итачи. Микото хваталась за голову и плакала, когда её старший сын объяснял ей произошедшее спокойным, размеренным голосом – так, словно бы это было пустяком. У брюнетки от новости о смерти Сакуры ноги подкосились, и Итачи едва успел её поймать.

Словом – весь дом его родителей за десять минут превратился в обитель слёз, истерик и криков. Итачи так и не смог заставить себя остаться, ночью вернулся в Мортэм.

– Ты не обижайся на Саске. Не вини брата за его отсутствие – ему сильно досталось. Он и так слишком многое пережил за эти десять лет. Увидь он твою могилу – окончательно бы сломался… – Итачи качнул головой, пытаясь оправиться от болезненных воспоминаний и не дать воли слезам. – Последующий год прошёл как в тумане. В родительском доме Саске перестал разговаривать. Он почти не ел, не пил и совсем не реагировал на внешние раздражители. Отец настаивал на Реабилитационном Центре, но я даже слушать не стал. Я забрал Саске в Чёрный Дворец, в горы. Думал, что ему полегчает на природе. Мы жили там совсем одни. Представляешь, я сам готовил и убирался! – Итачи истерично засмеялся, а затем прикусил губу. – Однако там всё усугубилось. У Саске начались кошмары. У него было несколько нервных срывов. В итоге он перестал спать и у него начались проблемы со здоровьем. Сакура, я так боялся за него тогда… Он цеплялся за меня, как за последнюю надежду. Смотрел на меня так, как будто искал смерть в моих глазах, и ничего не говорил. Он не разговаривал со мной даже тогда, когда я умолял его сказать хоть слово. Просто молчал… и кричал иногда – истошно так, словно умирал.

Чёрный Дворец стал клеткой для младшего Учихи. Горы давили на него. Свежий воздух стал отравой. Он задыхался в собственном горе, как задыхаются астматики в пыльном помещении.

Для Саске его брат стал единственным живым человеком не только во всём этом пустующем, тихом до отвращения дворце, но и во всём мире в целом. И он действительно цеплялся за него, страшась, что потеряет последнюю нить, соединяющую его сердце с небьющимся сердцем дурнушки. Он мечтал уснуть и никогда не проснуться. Он мечтал встретиться с Сакурой хотя бы ещё разок. Последний разок… Хотя бы одним глазком глянуть и всего-то! Но вместо этого медленно умирал.

– За год он превратился в скелет, ей-богу! Сакура, ты бы испугалась. Он сбросил почти половину своего веса… Я до сих пор помню, как выпирали его кости, и как слаб он был. Кашлял постоянно и хватался за мою руку, как ребёнок. И не разговаривал. За год он из здорового и крепкого парня превратился в призрак, и я испугался, что потеряю его, – Итачи поднял свои красные от слёз глаза и уставился невидящим взглядом на деревянный крест. – Сакура, я так боялся потерять своего младшего братика. Мне было так страшно, что и его не станет в этой пустом мире… Поэтому под конец того года я отвёз его к родителям и попросил помощи. Отец с матерью быстро подыскали нужное… место, но улучшений не последовало, – Учиха виновато покачал головой.– Ему стало хуже без меня, но и к нему меня не подпускали. Говорили, что Саске нужен покой и отдых от всего, что его раньше окружало. Из-за всех этих таблеток, которыми его пичкали, ему стало лучше в плане здоровья, но психика была подорвана. Он в этой Лечебнице на стенки бросался… и людей убивал всем, что под руку подвернётся… Я себе места не находил весь тот год, который Саске пробыл в этой чёртовой Лечебнице. И когда он вышел, мне казалось, что всё повернётся в лучшую сторону, но… стало ещё хуже, – Итачи болезненно нахмурился. – Он не пил, не баловался наркотиками… Он просто замкнулся в себе. Целыми днями мог сидеть перед окном неподвижно, а по ночам приходил ко мне и спросонья спрашивал, куда ты ушла.

«Итачи, – тихо шептал Саске, нагнувшись к самому уху своего брата, и легонько тряс его за плечо до тех пор, пока Учих-старший не просыпался. – Куда Сакура ушла? Время уже позднее, а её всё нет…»

– И я был растерян, – тихо говорил брюнет. – Я не знал, что ответить, Сакура. Я не знал, как ему объяснить, что тебя больше нет. Поэтому говорил, что ты поехала к Наруто в гости и скоро приедешь… Саске успокаивался и ложился рядом со мной, потому что один заснуть никак не мог. И когда я обнимал его, то чувствовал, как он дрожит, как он замёрз… Кажется, мы превратились тогда в двух маленьких мальчишек, которых бросили на произвол судьбы собственные родители, которые ютятся друг возле друга и пытаются найти утешения в тишине.

Итачи всё рассказывал и рассказывал, как страдал его младший брат, совсем не упоминая о своём горе. А ведь смерть Сакура постигла и его хрупкое сердце, которое вдребезги разбилось о череп своей возлюбленной.

В той кабинке вертолёта Итачи ещё не был сломан. Он тогда не понял, что произошло. Не осознал, что дурнушка осталась лежать мёртвой на залитой кровью траве. Не принял самого факта её гибели. Саске был в шоке, и, как старший брат, Итачи чувствовал ответственность за него, а потому не позволял своим эмоциям вырваться наружу.

Вся горечь и скорбь чёрным сгустком скопились внутри, где-то возле того места, где раньше находилось сердце. Эта странная субстанция дышала парами яда, которые медленно, но верно отравлял клетку за клеткой цельного организма мужчины.

Итачи отвёз брата своим родителям и отравился в Мортэм – домой. Он заехал на Мерседесе через ворота, оставил машину в гараже и побрёл домой, как делал это тысячу раз до этого. На крыльце он долго топтался, упрямо названивая в дверной звонок. Он ждал, когда ему, наконец, откроет Сакура и мило улыбнётся. Она снова удивится забывчивости Итачи, но ни слова не скажет. Девушка никогда не понимала, что Итачи «забывал» ключи намеренно – уж больно ему нравилось, когда розоволосая бестия встречала его после тяжёлого рабочего дня…

Но на этот раз никто дверь ему не открыл. Стоило тогда Итачи оставить позади крыльцо пустующего дома, как тот сгусток возле самого сердце отозвался болью в грудной клетке.

Итачи прошёл в свой кабинет, постоял пару минут по обычаю возле окна, понаблюдав за застывшими в веках соснами, а затем сел в кресло, тяжело вздохнув. А после этого он разом прошёл через все этапы переживания потери. Апатия, ярость, слёзы, ненависть, ужас, отрицание – чувства оглушили Итачи.

Эмоциональный взрыв выразился в буйстве и неумении себя сдержать. Он разбивал хрупкие вещи, громил мебель и рвал подушки на мягком диване. Весь кабинет был перевёрнут вверх дном. Ни от одной вещи не осталось ничего цельного – только щепки, осколки и лоскутки. Последним, что закончило своё печальное существование, стала склеенная руками Сакуры ваза.

Итачи скатился по стене на пол, усевшись прямо на хрупкие осколки своей некогда склеенной вновь души, и заплакал. Заплакал навзрыд, рвал на себе волосы и кусал локти…

Первый год своей жизни без неё Итачи провёл в подвешенном состоянии. Он не чувствовал под ногами твёрдой земли. Учиха повяз в апатии и нежелании жить. Всё, что приносило ему удовольствие: сосны за окном, уютные вечера после тяжелого рабочего дня и вещи, к которым он испытывал свою знаменитую нездоровую привязанность, – всё стало ему отвратно.

Второй и третий годы были полностью посвящёны Саске, в котором он пытался найти опору и смысл для дальнейшей жизни. Страх, что и младший братик вполне способен раствориться в пустоте скорби, заставил Итачи трястись как осиновый лист. Никогда ещё чувства не причиняли ему столько боли.

Когда пошёл четвертый год, Итачи начал гнить в воспоминаниях. Он почти не смотрел на реальную жизнь, вечно оглядываясь в прошлое и ища какие-то невероятные способы туда вернуться.

На пятом году его охватила ярость, завязавшая ему глаза и вложившая в руки мачете и пистолет. Столько крови мир не видывал со времен Мадары. Столько жестокости даже тысяча маньяков не могла вложить в убийство. Насилие вернуло себе своё законное место и стало неотъемлемой частью жизнь Итачи, чьи чувства снова умирали, а добрая душа засыпала вечным сном.

Шестой и седьмой года были проведены в пьяном угаре, под конец которых Учиха-старший высунул свой нос из своей каморки где-то на краю американских штатов, чтобы попытаться наполнить затхлые лёгкие свежем воздухом. Однако мир ему опротивел. Всё казалось ядом, и Итачи начал задыхаться в том, что так или иначе имело смысл. Ни астрофизика, ни литературные книги, ни даже собственная родня не привлекали его. Брюнет перестал чувствовать и ощущать.

От полной изоляции от мира его спас Фугаку, настоявший на женитьбе и предъявив претензии на продолжателя рода древней семьи Учих. К концу восьмого года Итачи переступил порог своего дома уже женатым человеком, а ещё через год впервые увидел лицо своей новорождённой дочери, не проявив к ней, увы, ни малейшего интереса.

По истечению десяти лет Учиха-старший вернулся в то глубокое состояния безразличия, в котором прибывал до встречи с Сакурой. И тогда всем стало казаться, что розоволосой девчушки вообще не существовало в природе. И уж тем более она не была знакома с Итачи…

– Потом я увёз его из того дома… Твоего дома, – продолжил свой рассказ Итачи. – Саске не хотел уезжать, впрочем, как и я, но чем дальше мы были от тебя, тем лучше становилось состояние братца. Следующие пять лет дом пустовал, и даже вся слуга была уволена к чёртовой матери. Всё осталось лежать именно так, как было. Там осталось всё: и твои вещи, и наши совместные фотографии, и даже твой запах в твоей комнате… Ничего не изменилось. Совсем ничего… – Итачи сжал кулаки. – Последующие два года Саске провёл в апатии, пятый и шестой год – в воспоминаниях. Именно тогда мы вместе с ним вернулись в дом. И когда мы зашли внутрь, оказалось, что ничего не изменилось…

Эта поезда, состоявшаяся более четырех лет назад, показала истинное положение дел. К тому времени Итачи с Саске были уверены, что отошли от того предсмертного состояния души после трагической смерти их дурнушки. Они вернулись, чтобы попрощаться с прошлым, но в итоге в него окунулись.

Дом остался нетронутым, несмотря на то, что пустовал он свыше пяти лет. Окна целы, замки не взломаны, машины в гаражах стоят нетронутые. Все стены дома заросли вьюнками и дикими растениями. Сад прекратил своё существования вместе с красными розами. Сосны уже не казались такими высокими, какими воображал их всю свою жизнь Итачи. Внутри дом пустовал. В холодильнике остались продукты питания, которые за столь длительное время превратилось в перегной. На полках – тонны пыли. По углам прятались крысы и мыши, под крышей – птицы вили гнезда.

Застывшее во времени место гармонично сочеталась с бьющей ключом жизнью. Застой мягко переплетался с бытием. Органика – с мертвечиной. Комнаты потускнели, запылились, обесцветились. Они потеряли свой запах, воспоминания, предназначение. И только одна дверь во всём этом злополучном доме светилась – из окна в конце коридора на неё падал свет солнца. Если бы Учихи верили в судьбу или бога, то они, безусловно, сказали бы, что это их происки.

Комната Сакуры была нетронута. Занавески плотно занавешены. Царил полумрак. На столе – оставлен ватман с недоделанным чертежом и домашним заданием к университету. Кровать не убрана. Шкаф открыт, а на его полках царил хаос из оставленных вещей. В последний раз, когда Сакура была здесь, она торопилась на встречу с Наруто, ничего не успевала, а потому оставила после себя полных бардак.

На полках книжного шкафа, помимо книг, стояли рамки с фотографиями. Именно они стали виной того состояния, в которого впали братья Учихи. Они просто упали на кровать и жадно дышали запахом своей дурнушки. Его уже не осталось на этих простынях, но мужчины были, казалось, опьянены воспоминаниями…

В этом полумраке они провели несколько дней, доводя себя до обезвоживания. Без еды и воды, они все время спали, а короткие периоды бодрствования слышали медленное биение своего сердце и растворялись в воспоминаниях.

Их нашёл Пейн, посланный Фугаку на поиски своих сыновей. Учихи загремели в больницу. У них тогда случилась истерика, когда братьев пытались оторвать от кровати и простынь. Саске несколько месяцев затем восстанавливал сердце, лечил аритмию. А Итачи снова ушёл в долгий запой, напрочь отказавшись от реальности. Однако они оба намерены были вернуться, чему помешал категоричный Фугаку.

– Отец обвинил меня в легкомыслии и слабости. Он побывал в нашем доме в Мортэме, собрал все фотографии и твои вещи и спалил их к чертям собачьим. Хотел спалить и дом, но я на коленях умолял мать отговорить отца. Так этот треклятый домишко и оставили, а мать успела забрать простыни… – Итачи утёр со щеки слезу. – У нас не осталось больше ни одной твоей фотографии, ни одного упоминания о тебе, ни единой записочки. Отец постарался уничтожить всё… Узнав о том, что тебя больше нет и в вещах, Саске сорвался. Он прямиком из больницы сбежал невесть куда. Только спустя месяц он позвонил мне и попросил помощи. Я не сказал об это ни отцу, ни матери, которые сходили с ума от неизвестности. Когда я встретился с братом, единственное, что он попросил, – отвезти его в дом, – Итачи задыхался. – Я ни о чём не думал и сделал то, о чём он меня просил. Дом был пуст. Мебель, конечно, осталась, но без тебя он всегда был пустым и мёртвым. Ты не поверишь, что он сделал… – Итачи еле говорил, захлебываясь в собственных слезах. – Саске взял меня за руку и сказал, что тебя больше нет… – Учиха покачал головой. – Господи, Сакура, он впервые это сказал… и когда он это сказал, я… я перестал чувствовать. Не было ничего, кроме боли и пустоты.

– Затем мы перевернули весь дом, в надежде найти хоть что-нибудь. Когда мы поняли, что это гиблое дело, собрались и уехали. И больше никогда туда не возвращались…

Итачи прикусил онемевшую губу. Он даже боли не почувствовал.

– Знаешь, Сакура, мы сейчас с Саске даже не общаемся. Всё вернулось в прежнее состояние. Он ненавидит меня, а мне на него плевать. Ты неимоверными усилиями так долго пыталась наладить наши отношения… и всё коту под хвост. Я больше ничего не чувствую, а Саске захлебывают эмоции, обида и злость. Мы снова убиваем всех подряд. Перестали ценить чужие жизни.

Итачи ни капли не преувеличивал и не приуменьшал. Саске превратился в неуравновешенного, обиженного на весь мир ребёнка, который не знает слова «нет». Всевластие и безнаказанность туманом застилали ему глаза. В конечном итоге, Итачи сместил его с места Главы Десяти Отделов и назвал мальчишкой. Младший Учиха возненавидел братца. Они и по сей день грызутся, как собаки. И не осталось ничего от той любви, доброты и тепла, которую они дарили друг другу долгие несколько лет до и после смерти Сакуры.

– Мы выиграли войну, Сакура. Мы уничтожили Сенджу, стерли их с лица земли. Весь гнев Акацуки свалился на них, как снег на голову. Потрясённые твоей гибелью, они сделали всё, чтобы отомстить. И мы с Саске в том числе. Вот уже как пять лет затишье. Вот уже как пять лет наши враги трепещут. Мы выиграли войну, но победа не принесла нам наслаждения… Та цена, которую мы выплатили, слишком велика. Какой был в этом смысл? – Итачи горько усмехнулся. – Эту войну я затеял ради тебя. Ради того, чтобы ты жила в мире без насилия и грязи. Ради того, чтобы извести всех, кто, так или иначе, может потревожить твой покой. Все мы сражались ради тебя…, но ты умерла. И всё, чего мы достигли, превратилось в прах. Сейчас я ясно понимаю, что совершил ошибку. Я ошибался, Сакура! На самом деле, мы выиграли сражение, но проиграли войну. Ведь в конечном итоге всё свелось к твоей жизни. Всё свелось к тебе…

Итачи вспомнил, какой кровавый был конец у этой длительной войны. Пять лет назад она закончилась, но народ до сих пор помнит, как голыми руками Итачи, словно помешанный, убивал Главы враждебной семьи. Никогда люди не забудут того, как Саске загрыз убийцу Сакуры, зубами вырвав бедняге трахею. В памяти подчинённых Учих навсегда останутся фрагменты той истории, как Акакцуки ножами, руками и зубами убивали всех, кто был причастен к Сенджу…

– Все это наводит меня на мысль, что ты была в нашей жизни зря. После себя ты не оставила ничего. Даже Дейдара, который тебя знал, погиб в тот день, когда спасал тебя. Ты даже нам никогда не снилась. Я тысячи раз засыпал и буквально умолял Вселенную дать мне шанс увидеть тебя во сне, но мои мольбы улетали в пустоту… точно так же, как и ты. Тебя просто забрали у нас, а взамен оставили только нестерпимую боль и обрекли на вечное страдание. За пять лет счастья с тобой мы вынуждены расплачиваться всем остатком своей жизни, обрекая на такую же боль своих детей и жён, к которым мы с Саске едва ли что-то испытываем. Иногда я даже сомневаюсь, существовала ли ты на самом деле, или ты плод нашего воображения… Ведь не бывает такого, чтобы после человека вообще ничего не осталось… Совсем ничего.

Подул прохладный ветерок, и Итачи невольно прикрыл уставшие глаза.

– На самом деле, я пришел сюда, не чтобы плакать. Я думал, что сдержусь… – Итачи решительно смахнул остатки слёз с глаз и щёк и горестно улыбнулся. – Я пришёл, чтобы попрощаться с тобой, Сакура. Пришёл, чтобы сказать, как сильно я тебя люблю. Что никогда тебя не забуду. Я хочу, чтобы ты знала: мы с Саске оба тебя любили. И когда ты ушла… мы не смогли… оба не смогли смириться. Мы не счастливы, Сакура. Мы уже больше никогда не будем счастливы… Мы слишком сильно тебя любили… слишком счастливы были с тобой…

– Хватит, – вдруг шепнул кот-то позади старшего Учихи, дрожащим, сорвавшимся от слёз голосом. – Итачи, пожалуйста, хватит…

По щекам Саске скатывались крупные слёзы, которые тот даже не пытался скрывать. Слова о слабости здесь были неуместны. Итачи сразу понял, что его младший братец в силу своей развитой интуиции сразу после его ухода последовал втихушку за ним и, как следствие всего этого, слушал весь его разговор с Сакурой.