Текст книги "Танец Опиума (СИ)"

Автор книги: Lime.lime

сообщить о нарушении

Текущая страница: 52 (всего у книги 55 страниц)

Рыжеволосому подчинённому ещё никогда в жизни не приходилось видеть столько боли в глазах одного человека. А ведь он связан с работой, которая подразумевает такие взгляды на каждом углу. Видеть, как мучается обыкновенная девица, – уже не правильно. Но наблюдать, как бьётся в истерике хорошо знакомая ему дурнушка, – попросту невыносимо.

– Его больше нет, – шептала Сакура, срываясь на всхлипах.

– Мне жаль… – изрёк Сасори, часто моргая. – Мне… так жаль… – и ему правда было жаль. Искренне. Будь его воля, парень бы посадил Сакуру на колени и, покачивая её из стороны в сторону, как младенца, убаюкивал и успокаивал колыбелью. Но ведь Харуно, может и нуждалась в объятиях, но уж точно не в его.

– Наруто больше… нет, – уже кричала она слепящей лампе над головой. – Братика… нет.

Сасори почувствовал, как по его щеке скатывалась одинокая слеза. Он никогда в своей жизни не плакал. Даже когда был ребёнком – никогда. Это считалось унизительным, особенно в кругах Итачи. Но как можно было не пролить горькую слезу, видя страдания той, к которой даже Акасуна привязался?

В его жизни, как и в жизнях всего окружения, никогда не было радости. Были убийства, грязь, похоть и даже чёрный юмор, но вот света в их тёмном царстве не существовало. Микото Учиха, да и та умудрилась каким-то расчудесным образом превратиться в циничную покорную личность. Не исключено, что она всегда была такой…

Но однажды, пять лет назад, он увидел розоволосую простушку. Тогда Акасуна назвал её фруктом потому, что та бросила вызов не только ему, но и всему Второму Миру Нелегалов. Харуно дала понять им всем, что их ценности, которые они так обожествляют, – последнее дерьмо. Девчушка, в кою Сасори никогда не верил, выиграла поединок и… перевоспитала их всех до единого. Она рушила традиции, нормы морали, понятия и убеждения, принеся с собой новое слово, которое вложила в копилку бесчувственных подонков. Слово – любовь.

И это была не та любовь, выстроенная из химических реакций в голове, преждевременных эмоций и затухающих чувств. Это были уважение, доброта, честность, откровенность… привязанность – именно это Харуно называла любовью. И девушка научила любить их всех.

Как мог промолчать Сасори, когда ему объяснили ситуацию? Он первым делом вызвался в добровольцы, собрал своих людей и раскидал их по всему Витэму, дабы найти обезумевшую от горя девушку и вернуть её в ту среду, где ей уже нашли особое место – в сердце.

И теперь Сасори было невыносимо видеть, как Сакура страдала. Страдала, потому что лишилась своего брата. Это равносильно тому, как если бы они все лишились дурнушки – потому плакал и Акасуна. Ему было страшно потерять эту девчушку, которую он считал своей кровью, своей сестрёнкой, своей милой подругой, хоть и не общался с ней так близко, как Итачи, Саске или Дейдара. Он любил её по-своему – своей собственной любовью, своим собственный сердцем.

«Но будет ли она счастлива, если я насильно оставлю её здесь?» – спрашивал себя Сасори, и его сердце обливалось кровью.

– Позволь мне уйти, – последовала тихая просьба из уст Сакуры. Её заплаканное личико отражало усталость и неимение сил больше сопротивляться. – Отзови своих людей и позволь мне уйти… Сасори.

Руки Акасуны непроизвольно подтянулась к рации, а затем его губы сами отдали команду:

– Операция отменена. Возвращаемся на базу.

У Сакуры не было сил, а потому она не произнесла слова благодарности. Зато сделала что-то более важное – девушка нагнулась и поцеловала в лоб рыжеволосого парня, а затем исчезла, оставив Акасуну лежать на холодной кафельной плитке и смотреть на ослепляющую лампу…

========== Глава XXIX. ==========

Её нелёгкий путь пролёг через весь океан и всю обширную Европу. Постоянное нахождение в стрессе и напряжении сказывалось, поэтому волей-неволей пришлось задуматься об остановке. Она и без того совершила слишком много пересадок и полётов – с неё хватит, хотя бы на последующие несколько дней. К тому же гадость, которой она питалась в перерывах между перелётами и переездами, дала о себе знать болями в животе. Пищеварительные органы всегда были самым слабым местом в организме девушки.

Первую свою передышку Сакура осуществила в Италии. Город, где она очутилась, был далек от Рима. Он был мал и находился на окраине Апеннинского полуострова. Однако это, казалось бы, богом забытое местечко было знакомо девушке…

Харуно оказалась во враждебном к ней городе совсем одна – с сумкой на плече и картой, купленной в ближайшей сувенирной лавке, в руках. Ничего лишнего, как у солдата в военные годы. Во что значит – путешествовать налегке. Зато денег было навалом – сколько, чтобы без труда прожить круглый год и не знать забот и голода. В этом девушка увидела плюс, но, к сожалению, он был единственным.

Её мутно-зелёные глаза скользили по невысоким зданиям, изысканной архитектуре и по бегающим мимо, как тараканы, людям – равнодушные к ней, как и ко всем остальным. Строптивое ремя как будто бы обтекало Сакуру, как будто бы обходило стороной – шугалось её как бубонную чуму. Харуно не успевала за темпами, заданными маленьким, но по-прежнему суетливым городом. За три года так ничего и не изменилось…

Пока мимо пробегали люди, проезжали машины и пролетали птицы, разрезая крыльями воздух, Харуно стояла на остановке и ловила снежинки…

Удивительно.

В этом маленьком итальянском городке практически никогда не идёт снег, впрочем как и во всей стране в целом. Десять градусов тепла местные жители уже считают жуткими заморозками. Верно, кто-то решил сыграть злую шутку.

Девушка закрыла глаза и вспомнила, что Наруто не любил снег. И зиму тоже не любил. Он вообще по определению не переносил морозов. Боги, Черти, Дьявол или Ангелы – да кто бы там ни был! – верно, слишком озлобленны на Сакуру, раз решились нанести ещё один удар по изгрызенному совестью сердцу. Харуно не могла не помнить, как её брат мечтал перебраться куда-нибудь, где зима оставит его навсегда.

А вот Сакура любила и зиму, и снег, и морозы. Она всегда удивлялась братцу и его нетерпимостью к холоду. Хотя это было немудрено. Родился Наруто летом, летом и оживал. Рос светлым, тёплым и позитивным. У него даже волосы золотистые – никакого сходства с отцом! Отцом…

Харуно сжала кулаки, вдруг вспомнив, что они, получается, никогда не были с Наруто братом и сестрой. Если только формально – по документам, по бумажкам, по привычкам… И ведь только сейчас в розоволосую крашеную голову пришла одна мерзкая, но дельная мысль: а ведь никогда в жизни люди не говорили, что она с Узумаки похожи. Их путали с друзьями, влюблёнными, молодожёнами… да с кем угодно! Но вот родственных уз никто не видел в совершенно непохожих лицах.

А приходили ли в светлую макушку Наруто подобные подозрения? Ставил ли он под сомнения их родственные связи? Спросить бы… да вот только уже поздно.

Харуно быстро отыскала свободное такси и назвала конкретный адрес. Проезжая по улицам, которые Сакура с любопытством разглядывала из окна лимузина, она как будто бы снова проживала эти моменты. Казалось, это было тысячи лет назад – время, когда она ехала в обнимку с Итачи и верила в счастливый конец. Теперь пламя воспоминаний обжигало её – настолько хорошо она всё запомнила. Девушка не позволяла себе плакать, глотая через силу и через «не хочу» горечь утраты.

«Гранд Отель» снова в её мыслях стал отсылкой к работе официантки. Улица, где время убивало полуразрушенную забегаловку, носила то же название, что и гостиница, в которую она прибыла. На ресепшене Сакура очень долго вела переговоры со здешними работниками, настаивая на том, чтобы ей выдали определённый номер на определённое время. Персонал в ответ наставлял рога, упрямился, но в конечном итоге сдался перед упорством Харуно. Последняя и сама не знала, почему так отчаянно боролась за одну из причин её слез.

Сакура была уверена, что, оказавшись в стенах знакомого ей номера, где она дала согласие Итачи стать его девушкой, Харуно станет дурно. Но, как ни странно, было еще хуже. У дурнушки даже в голове не усваивалось – куда уже хуже-то? Есть ли вообще границы этого кошмара наяву? Возможно ли вообще остановить этот огонь, который тщетно пытаться потушить: разгорится ещё сильнее.

Поднимаясь пешком по лестнице на десятый этаж, Сакура походила на ожившего мертвеца. Она отказалась от помощи посторонних людей, отнеся всех без исключения к лицемерным мразям, и теперь тащила сумку на своём же горбу. Нет бы подняться на лифте, как нормальный человек, но помимо слепого упрямства Харуно чувствовала боль. Физическая нагрузка испокон веков помогала людям справиться со своими агониями, вот и девушка решила последовать народной мудрости.

Сакура не без труда преодолела первое препятствие и теперь шла по коридору, растягивая моменты и как будто бы проживая прошлое снова. У неё перед глазами впереди бежала задорная девчушка с горящими от восторга глазами. Она тыкалась носом в каждую дверь, заглядывала под каждую арку, убегала далеко вперёд и прытко возвращалась обратно. Незнакомка подгоняла темноволосого брюнета, который еле-еле плёлся позади.

Харуно остановилась и наблюдала за тем, как воспоминание подскочило к своему тёмно-синему чемодану, приподняла брови в лёгком изумлении. Тогда она заметила фамилию Учихи рядом со своим именем и не придала этому значению. Тогда это наивное создание всерьёз полагало, что сможет вернуться к своей обыденной жизни, разорвав все узы с проклятым порождением мафиози.

Золотисто-белый оттенок придавал этому зданию по-прежнему некое величие, но теперь в дуэте с Её Госпожой Одиночеством. У Харуно от этого зрелища дух не захватывало. Зато голова начинала кружиться. О восторгах и речи быть не могло.

Сакура поравнялась со своими воспоминаниями и вставила ключик в дверной замок. Два поворота – механизм сработал – раздался привычный щелчок. Вот только на этот раз щелчок оглушил девушку. Она облокотилась на дверь, чувствуя, что вот-вот свалится с ног от усталости и пережитого стресса, и очутилась внутри номера.

Ничего не изменилось. Вообще.

Все те же мягкие персидские ковры под ногами, открытые нараспашку двери балкона, прозрачные белые занавески, раздувавшиеся от сквозняка, как парашюты. Белый потолок с громадной блестящей люстрой. Приглушённый свет. На рыжих обоях – незатейливые массивные рисунки. Номер вытянут в длину. Западная часть – мини-кухня. Центр – громадный стол из красного кедра. Нелепая ваза с белыми цветами. На южной стороне – кресла и диван из какой-то очень мягкой ткани. На стене – громадная плазма. Восточная сторона скрыта стеной, за проёмом – спальня. Два шкафа-купе, прикроватные столики и дверь, ведущая в ванную. Двуспальная кровать на две ступеньки выше, чем вся остальная мебель. Шёлковое постельное бельё в серых оттенках. Красота, но теперь гнетущая.

Не хватало только одного. Итачи рядышком. За спиной.

Сакура мотнула головой, избавляясь от навязчивых мыслей о Итачи – о парфюме, сводящим с ума, об излишнем перфекционизме, о заботливом взгляде. Мотнула она головой и потому, что с упоением позволила себе вспомнить губы Саске, его нежность и ласку.

Харуно развернулась и захлопнула дверь с таким грохотом, что со стены свалилась картина. Сакура рухнула на пол, обняла свои колени и заплакала, чувствуя, как под слоями кожи разрывается её многострадальное сердце. Тоска тянулась по её телу мурашками, ностальгия – дрожью, скорбь – судорогами.

Сложно сказать наверняка, сколько просила Сакура в неподвижном состоянии, роняя на паркет горькие слёзы. Однако и слёзы когда-то кончаются. А после наступают дела житейские. Обыденность тоже не обошла девушку стороной. Харуно чувствовала себя грязной и потной, а потому сразу же ломанулась в душ, перед тем повесив картину обратно на гвоздь.

Она искренне надеялась, что тёплая вода согреет её онемевшие конечности, но она принесла с собой ещё больше холода. Смерть в облике холода проникала до самых костей, заставляя свою жертву дрожать как осиновый лист.

Далёкие воспоминания заставили её после водных процедур подойти к зеркалу и взглянуть на то, во что она превратилась. Стало тошно. Жутко хотелось спать. Глаза Сакуры норовили вот-вот сомкнуться и уложить свою обладательницу прямо на кафельной плитке, в ванной комнате. Однако стоило Харуно приоткрыть дверь и ступить через невысокий порог, и сон как рукой сняло.

Сердце успело пропустить несколько ударов, прежде чем Сакура смогла сфокусировать свой взгляд и убедиться, что брюнет – не плод её больного воображения. Казалось, он никогда не вставал с кровати, а Харуно – никогда не входила из здешней ванной. Казалось, что они все три года пробыли здесь и не ломали друг другу жизни.

Он услышал её и обернулся. Во взгляде – тоска. И вдруг Сакура поняла – что-то всё-таки изменилось, и им не пришлось топтаться изо дня в день на мёртвой точке.

– Итачи, – только и шепнула Сакура, крепче сжимая полотенце, в кое она укуталась. Если бы не лоскут этой ткани, то девушка была бы нага, как младенец.

Учиха мигом поднялся на две ноги, проявляя тем самым высшую степень уважения. Он иной раз и присутствие матери ни во что не ставил, оставаясь сидеть, как каменная статуя. Чего уж зря воздух растрачивать, говоря о других людях…

Взгляд брюнета сделался виноватым и смущённым. Одним видом он словно бы извинялся за то, что потревожил покой девушки и застал её в таком нескромном виде.

– Сакура, – шепнул он в ответ и заметно напрягся.

– Как ты нашёл меня?

– Я слишком хорошо тебя знаю.

– Это не ответ, – с холодной взвешенностью ответила Сакура, стараясь быть сильной перед лицом старшего Учихи.

– Я… – начал тот, подбирая нужные слова. – Я подумал, что ты не сможешь проехать мимо этого города. Хотя бы потому, что захочешь попрощаться со мной. С Саске ты уже попрощалась, спалив свою комнату в общежитие. Теперь очередь разрывать связи со мной. Но… я этого не хочу.

– А я хочу, – сказала, как отрезала.

– Почему?

– Потому что это я убила своего брата.

– Сакура… – на лице брюнета исказилась мука. К его горлу подступил ком.

– Я хочу, чтобы вы убирались из моей жизни. Оба. И ты, и твой братец.

– Я…

– Ты не лучше его, – прервала его Сакура, не позволяя Итачи и слова цельного сказать. Она закрыла за собой дверь, но более не сдвинулась ни на шаг.

– Мне жаль, что я не смог остановить Саске…

– Ты и не пытался.

Харуно мотнула головой, едва успев смахнуть рукой слёзы прежде, чем они покатились бы по щекам. Она быстро проморгалась, сглотнула, но всё тщетно. Одно лишь напоминание о Наруто било по её внутренностям бейсбольной битой.

– …, но ты должна знать, что…

– Не слова больше! – у Сакуры скулы сводило от того, как сильно она сжала челюсти. – Просто выметайся… из моей жизни.

– Сакура…

Харуно сорвалась и быстрее пули направилась к входной двери. Она распахнула её, указательным пальцем ткнула в сторону коридора и выпалила:

– Уходи!

Итачи вздрогнул.

– Не прогоняй меня, – с мольбой в голосе попросил он, сделав пару неуверенных шагов по направлению к Сакуре. – В этом нет смысла… – Учиха заговорил на свой старый лад – лад, в котором нет места жалости или сентиментальности.

– Прочь!

Харуно гнала его и каждым резким словом причиняла боль. И вот уже боль дергала Учиху за ниточки – заставляла в ответ говорить грубостями и замыкаться в себе.

– Нет смысла делать что-то ради мертвого…

– Убирайся! – оглушительно взвизгнула Сакура, чувствуя, как слёзы переполняют её глаза и катятся по щекам. Неожиданная истерика уже дышала ей в лопатки.

– Ты всё равно его больше не вернёшь, – едва слышно ответил Итачи, медленно поступью приближаясь к девушке.

– Я всё исправлю! – кричала Сакура, и её голос эхом проносился по длинным коридорам «Гранд-отеля».

Особо любопытные поселенцы высунули свои носы и теперь внимали каждое слово, доносящееся до их острого слуха. А некоторым повезло больше – им довелось увидеть всё воочию: и холодного с виду брюнета, и доведённую до истерики девушку с полотенцем, едва прикрывавшим прелести молодого тела.

– А нечего больше исправлять, – отозвался Итачи, подойдя вплотную к Харуно.

– Почему? … – наверное, это самый глупый вопрос, который только могла задать Сакура. Она была вся в слезах и соплях. Ноги и руки тряслись.

– Потому что ты ни в чём не виновата.

Сакура опустила руку вместе с указательным пальцем, отступила от двери и вжалась в стенку, пытаясь проглотить ненавистную ей истерику.

– Тогда кто виноват? – кричала Харуно прямо в лице брюнета.

– ДА КАКАЯ РАЗНИЦА?! – взревел Итачи, поддев рукой дверь и захлопнув её с такой силой, что не только злополучная картина снова упала на пол, но и по самой двери пошла трещинка. – КАКАЯ РАЗНИЦА?! – Учиха схватил её за плечи, и девушка почувствовала, как его колотит дрожь. – Какой в этом смысл, когда я вот-вот тебя потеряю?

Итачи встал перед ней на колени, обнял её за талию и закричал:

– Это я виноват! Сакура, я виноват! Только останься! Хочешь – обвини меня! Хочешь – я обвиню целый мир? Ты только останься!

Своими резкими, несвойственными ему движениями, психопатскими наклонностями в речи и полной внутренней дисгармонией Итачи напоминал психопата, неизлечимо больного шизофреника. А шизофренией была она – зеленоглазая дурнушка.

Харуно вырвалась из цепких рук Итачи и в мгновение более краткое, чем молния, оказалась в другой части большого зала – возле кровати. Она была напугана. Но испугал её не брюнет, а те чувства, которые она к нему испытывала. А те были противоречивы, непостоянны и сильны. Это напоминало смерч, или ураган, или любой другой природный катаклизм.

Итачи поднялся на ноги, оглянулся и застыл на месте. Чёрные глаза были взволнованы, полны страха и любви. Он окончательно потерял самообладание, распрощался с тем, что называется здравым смыслом. Теперь-то он не сможет ей лгать и прятать свои чувства. Не сможет игнорировать желание прикоснуться к ней, обнять, поцеловать.

– Ты такой же подонок, как и твой брат! – визжала Сакура, надрывая голосовые связки. – И пусть ты не убивал Наруто, но скольких ты убил вместо него?! Сколько, Итачи? КОГО, ЧЁРТ БЫ ТЕБЯ ПОБРАЛ, ТЫ УБИЛ?!

– Отряд АНБУ Сая, состоящий из тридцати мне неизвестных человек. Чоуджи Акимичи, Ино Яманако. Неджи Хьюго. Тен-Тен Такахаши… – с каждым словом Итачи делал шаг к застывшей на месте Сакуре.

А Харуно узнавала имена. Чуоджи – парень с вечеринки. Ино – её подруга. Неджи – парень со званного вечера. Тен-Тен – спутница Хьюго.

– Юкимару, Идате, Казума, Блю, Мукаде, Тобио, Шибуки, Акацучи, Аято, Байу, Ооторо, Кей, Шибире. Я убил Заку.

А это были все те, кто подшучивал над Сакурой в университете: обзывали, шпыняли, подставляли или зло подтрунивали. Всех их Харуно люто ненавидела, но на том всё заканчивалось. Она бы никогда не подумала, что Итачи внимательно слушает каждый раз, когда девушка сетовала на одногруппников.

– Я убил всех тех, кто посмел притронуться к тебе, пока ты работала в забегаловке. Я убил твоего начальника, который закрывал на это глаза и вычитал из твоей зарплаты каждый раз, когда ты пыталась постоять за себя.

До девушки нередко домогались посетители, но Сакура никогда не обращала на это должного внимания. Иной раз она отвешивала хорошего подзатыльника (за это её позже штрафовал начальник), но всерьёз – никогда не задумывалась над расправой. Как говорится: против лома нет приёма.

– Я чуть не убил Сасори, когда он упустил тебя в больнице пять лет назад. Я убил всех, кто так или иначе грубил, обижал или повышал на тебя голос. Всех до одного.

Итачи подошёл вплотную к девушке, но прикасаться – не смел. Он стоял на ступеньку ниже, чтоб Сакуре было хорошо видно его лицо.

– Зачем? – одними губами спросила Харуно и поняла, что чувствует себя в безопасности.

– Я хотел защитить тебя. Хотел, чтобы твои мечты сбылись. Хотел, чтобы ты была счастлива. Я просто… хотел защитить тот мир, в котором ты жила. Оградить тебя от всех мерзостей. Но я облажался. Я круто облажался. Ты увидела кровь и смерть близких. Ты почувствовала на своей шкуре несправедливость и жестокость. Ты услышала крики. Ты стала свидетелем всего того, отчего я пытался тебя отгородить. И ты заслуживаешь покоя, но… я погибну без тебя. Я не могу представить мир без тебя… – на последних словах Итачи совсем стих, а пальцы его руки едва касались бархатной щеки дурнушки.

– Почему?

Учиха несколько долгих секунд молчал, а затем, на той же ноте, ответил:

– Потому что я люблю тебя больше собственной жизни. Всегда любил.

– Все эти пять лет?

– Все эти пять лет.

Их голоса сошлись на едва различимый шепот.

– Любил?

– Любил. И люблю сейчас. И буду любить вечно.

Они, казалось, совсем успокоились и пришли в норму. Вот только теперь ни один, ни второй не пытались замкнуться в себе и спрятать те чувства, которые испытывали. Сакура подалась вперёд и шепнула:

– Я люблю тебя больше жизни, – и впилась в его губы поцелуем. Мягко, не спеша, как будто бы это было нормой – вот так ругаться каждый день, походя во время ссоры на отпетых истериков, а затем обвивать руками сладкие моменты, как обвил талию Сакуры черноглазый брюнет, и переплетаться языками. Словно бы они делали это каждый день – так просто переставать быть адекватными людьми, ломать друг другу психику колкими словами и жизни поспешными решениями, а затем отпускать в свободное падение белое полотенце на её теле и снимать неторопливо с его плеч строгий пиджак. Как если бы это было привычкой – невольно рассыпаться на молекулы от невыносимой боли, а следом – падать на кровать, утопая в шёлковых простынях и мягком матраце, целовать её шею и медленно расстегивать пуговицы на его рубашке.

Тонкие девичьи пальцы перестали дрожать. Доверив своё тело его сильным рукам, она вдруг осознала, что находится там, где её положено – в данном месте и в данное время. Кожа покрывалась мурашками лишь от мысли, что брюнет рядом, а выбившиеся пряди волос щекочут её выпирающие ключицы, на коих Итачи уже оставил красные пятнышки.

Руки Учихи огрубели, и, скользя по коже талии, они наслаждались бархатом и нежностью, изгибами и пластичностью. Сакура не чувствовала ничего, кроме мягкости. Она уже ногами стаскивала с мужчины брюки. Они упали с кровати вслед за другой одеждой на гладкий паркет.

Харуно царапнула плечо Учихи, а следом изловчилась и оказалась сверху, прижимая кисти его рук к бархатному шёлку постельного белья. Взгляды их пересеклись, и девушке довелось увидеть дурман в чёрных глазах Итачи. Это было желание, смешанное с химией любви и дикой потребностью в её имени. Именно его Учиха шепнул одними губами, а следом растворился в поцелуе, которым Харуно, наконец, смогла насладиться. Но ей было мало. Слишком мало…

Теперь Сакура уже не сжимала кисти его рук, а переплетала свои пальцы с его, прижимаясь своей грудью к его. Изгибая спину, как кошка, она сосками проводила по литым мышцам, а плоским животом едва касалась кубиков пресса. Дурнушка чувствовала лоном поднявшееся естество, но не хотела торопить события, как это всегда случалось с Саске.

Губы Харуно скользили по его скулам, подбородку и шее, пока Учиха ласкал её, заставляя дышать чаще и громче. Длинные розовые волосы были мокрыми и падали на ключицы Итачи. Контраст температур заставлял мужчину хотеть возлюбленную ещё больше, восхищаться ею, как не восхищался ничем в своей жизни – даже обыкновенными вещами.

Он едва приоткрыл глаза и заметил медальон, свисавший с шеи Харуно. Это заставило Учих вздрогнуть, снова изменить положение, нависнув над девушкой, и заглянуть в туманные зелёные глаза, полные наваждения и доверия. Кончиками пальцев он коснулся нагретой телом символа.

– Ты его носишь? – чуть слышно спросил Учиха, словно бы и правда был удивлён. Где-то в глубинах своей весьма противоречивой души он знал, что Харуно никогда не подведёт его – не перестанет носить символ её принадлежности к Итачи.

– Всегда.

И они снова встретились поцелуем, провожая уходящий день долгожданным воссоединением тел и сердец. Она царапала ему спину, выгибаясь всё сильнее после каждой фрикции. А он оставлял жуткие засосы на её груди, словно бы клеймил её своею. Пусть люди увидят всё: и разодранную в кровь спину, и красные пятна, переходящие в синяки. Пусть они услышат её крик, срывающийся с губ, и его стоны. Пусть все знают, что Сакура принадлежит ему. Пусть это знает каждый на этой чёртовой прогнившей планете.

А потому Итачи двигался чаще, но не резче. Каждое его движение было плавным и по-своему грациозным. Ведь он ни физически, ни морально не мог причинить Харуно боль. Казалось, это запрограммированно в нём – приносить дурнушке только крики приближающегося оргазма, только смех, вызванный забавным рассказом или веселой шуткой, только слова любви, чтобы брюнет мог и дальше жить… ради неё.

Сакура громко вскрикнула, впившись ноготками в широкую спину, и запрокинула голову. Мышцы сократились, приятно обхватив член, и Итачи шумно выдохнул, кончив. Девушка почувствовала, как тепло разливается внутри неё и как сердце обливается кровью…

В ней закипали чувства. Эта любовь обжигала дурнушку. Она буквально тонула в ней, захлебывалась, не успевая и глотка свежего воздуха в лёгкие набрать. Любовь к Саске. Любовь к Итачи. Любовь к Наруто. Смерть Наруто. Ненависть к себе. Ненависть к братьям Учиха. Любовь…

У неё по щеке текли слёзы, а он ловил их губами, убирая с милого личика выбившиеся пряди светло-русых волос. Она утыкалась носом ему в его грудь, а он прижимал её ближе, вторя снова и снова:

– Я больше никогда и никому тебя не отдам. Никогда… Никому…

========== Глава XXX. ==========

Она собиралась впопыхах и тихо, совсем как мышка. Боялась шума. Боялась пробуждения Итачи. Боялась собственной тени. Если что-то пойдёт не так, то дурнушка уже никогда не сможет уйти. Кипящие в ней сила и адреналин были последними рывками к свободе, к жизни, где нет полюбившихся ей мафиози.

Сакура закинула последнюю вещицу в сумку и суетливо оглянулось. Её не покидало чувство, что она умудрилась что-то оставить, забыть. Что-то, что очень и очень важно для неё, несмотря на горесть всех минувших событий.

Дурнушка собралась уже было уходить, но вдруг остановилась у самого носа старшего Учихи. Видимо, он был прав, говоря вчерашним днём о том, что Сакура явилась сюда подсознательно – дабы проститься с ним и больше никогда не возвращаться к терзающему прошлому. У Харуно нервы сдавали при мысли, что эта последняя их тёплая встреча.

Она стола перед ним, как призрак в ночи, и не могла отвести взора. Как такое милое создание судьба смогла обратить в порождение ада? Как такие бездонные глаза, чья чернота была пристанищем любви, могли наблюдать за смертью? Эти руки, эти губы, это тело – всё это должно было дарить миру любовь.

Сакура не удержалась. Она наклонилась к нему и поцеловала его в холодный лоб. Даже задержалась ненадолго, чтобы запомнить этот изменившийся за пять лет запах. Мурашки пробежали по всему её телу.

Итачи что-то забормотал себе под нос, и Харуно от страха шарахнулась к двери, везя по полу сумку. Захватив с тумбочки кофту и закинув её себе на плечо, девушка исчезла за дверью.

«Гранд-отель» она покинула быстро. Да и до аэропорта добралась без пробок. Казалось, на другой конец света её несёт сама судьба-злодейка. И только сидя во взлетающем самолёте она вспомнила, что забыла медальон. Жаль, что так поздно. Была бы она ещё на земле, то непременно бы вернулась за ним. Ведь это единственная вещь, которая будет напоминать ей о той боли и о том счастье, которое она испытывала рядом с Учихами.

Харуно с неприятным чувством опустошенности вспоминала об оставленной на прикроватной тумбочке вещице и смотрела в маленькое окошко на безмятежные облака и солнце, восходящее на востоке.

Она оставляла позади себя город, где впервые влюбилась в Итачи. Оставляла позади себя целую жизнь, которую душа в душу прожила с Саске, со своим несостоявшимся женихом. Миновала она и смерти, несчастные случаи, насилие, своё сердце…

Сакура ясно осознавала, что больше никогда не влюбится. Больше никогда не испытает тех ярких эмоций, которые переживала с Учихами. Никогда не почувствует уюта и комфорта. Не забудется за просмотром фильмов и сериалов. Не улыбнётся утру и вечеру. Харуно не простит ни себя, ни Саске, ни Итачи. И дурнушка больше никогда не станет дурнушкой. Она превратится в фантома, в носителя информации, в пристанище былых воспоминаний.

И Сакура размышляла об этом всё время тяжёлого перелёта, а затем и целые сутки, пока тряслась в душном, пустом автобусе на последних сидениях. Всё мелькало перед глазами, появлялось яркой вспышкой и снова исчезало в тумане и дорожной пыли. Всё потускнело, посерело, как будто бы смерть Наруто высосала из этого мира всю цветовую палитру.

В небольшом суетливом городке она долгое время плутала в поисках автовокзала, откуда очередная попутка довезет её до деревенского поселка. Там, на свежем воздухе, в большом частном доме, расположенном в поле, ждала своего жениха Хината. До того знаменательного дня, когда милая девушка объявила о своей беременности, молодая пара проживала в центре ближайшего города-миллионера. Однако Наруто не мог позволить своей невесте и будущему ребёнку дышать выхлопными газами и слушать ругань на каждом шагу, а потому все деньги «на чёрный день» спустил на этот домишко, куда и отправил Хинату незадолго до своего уезда.

Намикадзе не планировал оставаться здесь жить, но вот по выходным выбираться на чистый воздух – запросто. Ну, а пока что Хината переживала свою беременность, блондин решительно был против её переезда в город и сам старался какими-то изворотами успевать в город на работу.

И в этот загородный домик Сакура добралась только в конце этого сумасшедшего дня. Уставшую и голодную, её высадили в центре деревни и отправили на все четыре стороны. С тяжёлой сумкой на плече, потная и грязная, Харуно мечтала побыстрее отыскать нужный дом и на часок-другой осесть в ванной. Она с упованием думала о горячей воде и горячей еде, когда шлепала по грязи в новых кроссовках.

Местные жители, одичавшие в двух переполненных домами улицах, смотрели на путницу любопытными глазами и явно хотели помочь ей отыскать свой путь. Однако их отпугивала враждебность в глазах незнакомой чудачки. Сакура воровато оглядывала по сторонам и щурилась, пытаясь в наступивших сумерках рассмотреть номер дома.

Плутала она так до самых потёмок, потратив целый час драгоценного времени. Только к одиннадцати вечера она обнаружила необходимый ей, богатый по сравнению с другими участок, отперла калитку и поднялась на красиво обложенное крыльцо. В окнах с резными вставными горел приветливый свет. Дом был небольшим, но чрезвычайно уютным и симпатичным. Если бы здесь были Учихи, они бы изрядно удивились, узнав, что уют не скрадывается из денег, а красота – не родная сестра роскоши.