Текст книги "Книга чародеяний (СИ)"

Автор книги: Katunf Lavatein

сообщить о нарушении

Текущая страница: 52 (всего у книги 54 страниц)

– Потому что я считаю, что ошибся, и ошибся жестоко, – взгляд Берингара скользнул по его рукам, бледным и тонким, выхватывая едва заметную глазу дрожь. – Если бы я знал о твоём состоянии, я бы никогда так не поступил. Нужно было остановить это, а я подыграл, причём не тебе, как мне хотелось верить, а самому Хартманну.

– Да, так он и сказал, – усмехнулся Арман, и его лицо преобразилось до неузнаваемости. – Вы не представляете, друзья мои, скольких вещей можно добиться без помощи магии. Звучит абсурдно, не так ли? Задним числом да в моём пересказе, как будто читаешь слабенький авантюрный роман, но нет… Надо уметь рисковать, чтобы добиваться своего, это куда ценнее прочих качеств, которые так принято превозносить. Кто сказал, что бесстрашие – черта исключительно благородных людей? Нет никого более храброго, чем уверенный в себе мерзавец.

Ответом ему было подавленное молчание. Он говорил, как Хартманн, но выглядел, как Арман, повзрослевший лет на десять. Вид этого человека, длинноволосого, бледного, исхудавшего, изрекающего одну изысканную насмешку за другой, был им незнаком.

– Простите… – Арман заметил за собой что-то не то и прекратил улыбаться, хотя голос его оставался непривычно жёстким. – Бер, ты не ошибся, и ты тоже, Милош. Если бы кто-то из вас что-то заподозрил или сделал так, чтобы меня раскрыли, нам всем было бы хуже… так я считал.

– Спорим, пани бабушке ваш посол на один зуб? – буркнул Милош. – Вот когда родичи нужны, их никогда рядом нету.

– Тогда я не знал, насколько опасна книга. Вы действительно друг друга?..

– Да, да. Я пострелял, Бер отбился, всё в порядке. Нет, это бред какой-то, – продолжал Милош, – бред, да кто он вообще такой?

– Вот именно, – негромко заметил Берингар. Он не стал поправлять Милоша и напоминать о вмешательстве Пауля, потому что Арман уже слышал историю целиком. И потому что это уже не имело значения. – На этом строилась часть моих подозрений. Арман, как ты уже знаешь, совет старейшин решил довериться мне на время собрания. Им был нужен послушный глашатай, мне – возможность узнать больше о создателях книги, и это принесло свои плоды.

– А я думал, они хотят держать тебя при себе, как в своё время приняли в команду Адель.

– Не сомневаюсь, это тоже было одной из причин. Не забывайте, что это круг очень разных и очень старых людей… И те, что помоложе, не могут между собой договориться, а среди старейшин уже несколько столетий нет единого мнения. Кто-то поддерживал меня, кто-то верил в вину отца, – в словах Берингара слышался отголосок разочарования: совет старейшин никогда не был непогрешим, но поначалу казался таковым. Любой человек в конце концов оказывается всего лишь человеком, и чем тяжелее взваленная на плечи ноша, тем масштабнее последствия. – В конце концов они приняли решение Армана с лёгкостью, потому что и сами зашли в тупик. Возвращаясь к тому, что мне удалось узнать. Разное, но для нас имеет значение совсем немногое…

– Ты тоже знал о крови? – спросил Милош. – Я поздновато додумался, но Свен-то дело говорит – о печати никто до последнего не вспоминал.

– И не должны были, печать вообще не имеет отношения к предмету нашего собрания. Что касается списка магов, повязанных кровью с книгой, не все из них прошли через печать – только Арман и я, и господин писарь. Имел влияние кое-кто из них самих… не те, кого вы видели и слышали чаще прочих: простите, я поклялся не называть имён. Мастер по зачарованным чернилам, разумеется, а также все ближайшие кровные родственники…

– Адель тоже? – уточнил Милош.

– И Юрген? – Армана больше интересовало другое.

– Насчёт отца не знаю, старейшины не пришли к единому мнению. Они не могли понять, что важнее: то, что он мой родитель и я не могу передать ему часть своей силы, или то, что мы во всех смыслах одной крови. Проверить, как вы понимаете, не удалось.

– Так на тебе проверяли… – Милош запнулся, подумал и до чего-то дошёл. – На твоей крови, верно? Но если ты тоже имел такое влияние на книгу, почему она позволила тебе… в смысле, не только мне, но и тебе сойти с ума?

– Кто знает, – равнодушно отозвался Берингар. – Возможно, сыграло роль то, что в тот момент моей крови, свежей крови, на печати не было; возможно, она стала и могла стать ещё опаснее, чем мы думаем. Позвольте, я продолжу то, что хотел сказать. Мой отец отвечал за защитные чары, и ему помогал герр Хольцер: как оказалось, в нём теплились зачатки боевой магии. Мадам дю Белле как гипнотизёр приложила руку к чарам для отвода глаз, чтобы книга не попала к людям раньше срока, госпожа Моргана защитила её от угрозы огня, но, честно говоря, мне так и не удалось узнать, какова была роль Хартманна. Он составил несколько статей, некоторые – анонимно, он участвовал в подчинении писаря, превратил его глаза в зеркала для наблюдения, но даже там его воля не была решающей.

– Тогда ты его заподозрил? – с надеждой спросил Арман. Всё понятно, заклясть зеркало не сложнее, чем ключ, а несчастный Арманьяк был больше вещью, чем человеком. Теперь оборотень чувствовал себя невероятно глупо ещё из-за того, что не догадался вовремя предупредить Берингара, хотя бы перед тем, как уйти в Берлин… Как бы было хорошо иметь такого союзника, действительно иметь, а не гадать, сколько ему известно и что он думает.

– Боюсь, что нет. Мои подозрения складывались долго и в основном из мелочей, – признался следопыт. – Сейчас я вижу, от каких незначительных и порой ошибочных вещей они зависели, и это удручает. Но раз мы говорим об этом…

– Времени навалом, – меланхолично заметил Милош.

– Пока да. Для начала мне не понравилось, как ты пропал. Разумеется, письмо было очень убедительным и мы все обрадовались, узнав, что ты отправишься отдыхать… Но мне показалось странным, что ты решился на такой шаг сейчас, перед самим собранием, да ещё и не оставил никаких адресов. Для тебя второе слишком легкомысленно, а первое… прозвучит грубо, и я прошу прощения, но тот Арман, которого я знал и вижу перед собой сейчас, скорее отложил бы свои проблемы ради решения чужих, а не уехал на юг.

Милош согласился, а Арман ужаснулся про себя. Ему казалось, что Берингар рассуждает слишком по-посольски, как если бы любая мысль, любая догадка в подобном духе могла принадлежать только Хартманну. Очень хотелось украдкой ущипнуть себя, но если он не спит, это позор, а если спит, ему ничего не поможет.

– А я тут подумал, почему чахотка? – вмешался Милош. – Это же когда кровью кашляют, верно? Таким ты точно не страдал.

Арман отмолчался, вспоминая, как его с детства прозвали чахоточным мальчиком. Так было принято, в каком-то смысле даже модно, но на краю сознания оборотня всё ещё маячил Хартманн: очевидно, он просто угадал, выбрал показавшуюся удачной болезнь, и хватит видеть во всём совпадения и связи. Хватит!

– Это меня не удивило. Милош, ты неправ, симптомы и стадии болезни бывают разные… и они мне хорошо знакомы, – негромко сказал Берингар. Арман и Милош молча переглянулись, не зная, что сказать, а он добавил ещё тише: – В своё время отец подбирал лечебницы, потому что наши знакомые знахари не смогли ничего сделать. Так что в поисках Армана мне даже не пришлось составлять новый список и искать самому.

Неловкое молчание длилось недолго – Берингар сам его нарушил, ему ещё меньше хотелось вспоминать.

– Среди других причин, больше похожих на случайности, я бы назвал самое первое собрание около книги. Сейчас мы понимаем, что Арман стремился выделить посла среди прочих, но в тот момент это было не самое удачное решение… особенно рядом с мадам дю Белле. Дело в том, что у этих двоих были примерно одинаковые полномочия и клятвы, насколько я понял со слов старейшин. Он не мог сразу зайти дальше, чем она. Со временем – может быть, но не сразу, не увидев книгу после долгого перерыва.

– Нам это показалось разумным, – пробормотал Арман.

– Старейшины не придали этому особого значения, а я им не сказал. Тогда я решил убедиться, просто на всякий случай, что посла не подменили…

– Так быстро, – Милош покачал головой.

– Я наблюдал за всеми, в этом нет ничего особенного. Я проверял не только его, отчасти в этом заключалась моя работа в замке, – пояснил Берингар. – Следопытам не позволили искать телесные следы, поводов нарушить приказ у меня не было, пришлось обходиться словами – и я иногда беседовал с гостями замка, ориентируясь на то, что мне о них сказали. Чезаре Моретти едва не попался на лжи, правда, потом оказалось, что он просто забывчив. Так вот, Хартманн не ответил…

– Я не ответил, потому что плохо говорю по-немецки, но как ты мог быть уверен в этом? Вдруг посла подменил другой немец, как бы ты тогда понял?

– Не совсем такая логика, Арман. Я упоминал, что знаю Хартманна недостаточно хорошо, но о том, какой он сторонник германского объединения, известно многим, к тому же я служил с его сыном… Густав часто повторял за отцом, нравилось ему это или нет. И я ждал, что такой горячий патриот ответит на родном языке, ведь в этом нет ничего плохого. Но он выбрал ответить на латыни, к тому же отчитать меня за оплошность, чтобы слышали все вокруг; вот это было странно.

– Не знаю, что меня больше сводит с ума: то, что ты говоришь, или то, что я тебя понимаю, – сокрушался Милош. – Ничего не скажу про эту скотину, но ты-то явно не промахнулся бы с латынью… Ты даже Паулю по-немецки не ответил, потому что я рядом был!

– Этого недостаточно, – какая-то часть Армана оставалась холодной и жестокой, он намеренно выискивал слабые места в рассказе Берингара. Так же делал сам Хартманн, которому было тяжело признать достойного соперника в молодом следопыте: он попросту отказывался признавать, противореча сам себе, что какой-то «солдафон» в состоянии разгадывать его планы и ставить палки в колёса, а ведь к интриге в замке Эльц они подошли одинаково. Охотник и ищейка, а сам Арман – негодное ружьё, высшим счастьем для которого стало выстрелить в воздух.

Берингар пристально посмотрел на него, предпочёл не заметить тона и продолжил:

– Недостаточно для того, чтобы знать наверняка, а мы говорим о подозрениях. Ты сказал, сам Хартманн часто полагается на непроверенные догадки и домыслы. Смею надеяться, я не захожу так далеко, но того, что я замечал, хватало для определённой доли сомнений. Будь я уверен полностью, всё бы могло кончиться по-другому.

– Что ещё? – Арману не хотелось слушать об альтернативном развитии событий. Всё, чего он хотел, это разобраться в уже случившемся, если говорить о сбыточных желаниях.

– Другие мелочи. Похвала на собрании, некоторые неточности в обсуждении истории Пруссии, кое-какие случайные фразы… Но всё это легко списать на забывчивость, старость или на мою излишнюю мнительность. Ещё гибель Ингрид, в которой я также не был уверен наверняка.

– Ты сказал, что не знал о его способностях.

– Я и не знал. Я имел в виду, что много размышлял об убийце – это должен быть человек, знающий отца и бывавший у нас дома. Таких немало, но я раз за разом возвращался к нашим поискам предателя – к замкнутому кругу из старейшин, Хартманна, Хольцера, дю Белле… И в итоге не ошибся, хотя это не может радовать: мы верно определили виновных, только не добились от них ответа.

Милош проворчал что-то про голую правду и ответы, которые лежат под носом. Он тоже был раздосадован, но сказать ему было нечего.

– Ещё мне помог Милош, хотя на самом деле вышло наоборот.

– Что?!

– Самое ненадёжное подозрение из всех, – вздохнул Берингар. – Я никак не мог взять в толк, почему из всех послов в Рыцарском зале ты выбрал именно Хартманна. Ты едва ли знаешь его, ты ненавидишь немцев, ты мог выбрать отца или его друзей, более надёжных друзей… И когда я осмелился сложить в уме отсутствие Армана – оборотня, как нам известно, и не последнего участника в судьбе книги, – с незначительными странностями Хартманна, всё показалось мне очевидным. Я так и решил, что Милош знает правду и помогает тебе, что именно поэтому он так легко поверил в чахотку и вызвался охранять прусского посла… Милош, теперь ты можешь представить моё жестокое разочарование после того разговора.

– О да, – виновато хмыкнул Милош. – Ты ждал, что я подтвержу все твои догадки и выдам лже-Хартманна, а я заявил, что всё это ерунда и чушь… Арман, если тебе интересно, я назвал тебя гением. Ты очень хорошо играл.

– Да, это было легко, – пробормотал Арман, и его выражение лица снова переменилось: точно так же смотрела Адель после знакомства с ведьмой-убийцей в Марльё. Его злило, что лгать не во благо оказалось так просто; количество времени и сил, вложенных в это дело, казалось Арману ничтожным по сравнению с тем, как ловко он уводил от неловких вопросов мадам дю Белле, дразнил Хольцера и даже препирался с датчанином Свеном. Для этого почти не пришлось прибегать к биографии Хартманна, хватило пообщаться с ним самим, а дальше… дальше все люди одинаковы. Он сумел обмануть сестру, скрывая от неё ожог, точно так же он сумел обмануть послов, Милоша, пана Росицкого, старейшин…

– И ты не передумал? – Милош покосился на него и предпочёл обратиться к Берингару.

– Нет, не передумал. Конечно, я был разочарован и в своей теории, и во многом другом, но посол Хартманн продолжал настойчиво добиваться книги… он не мог не привлечь внимание. Я полагал, что рано или поздно он вспомнит о печати, догадается о крови – как ни крути, настоящий посол в прошлом был близок к книге, ближе, чем нам всем хотелось бы. Об этом мы с вами также не знали, но у старейшин была теория, одна из многих, что кровь потребуется для овладения книгой. Ближе к концу осени они сами её опровергли – и испытали невероятное облегчение, ведь теперь получится свалить решение на других…

– Непочтительно, – заметил Милош.

– У меня больше нет иллюзий по этому поводу, – сухо ответил Берингар. – Итак, с тех пор решало собрание и только собрание, но Хартманн мог зацепиться за идею с кровью, я бы на его месте поступил так же. Свойства книги нестабильны, она менялась на наших глазах; наверняка тот, кто повязан с ней кровью, обладает мощным преимуществом несмотря ни на что, ни на какие другие условия выбора. Я бы назвал это логикой чародейства, поскольку многие обеты, в том числе господина писаря, требуют кровной жертвы.

– И писаря поэтому убрали?

– Поэтому тоже: его связь с артефактом, очевидно, была сильнейшей. Что касается дома господина Арманьяка, до пожара там наверняка оставались следы чар, не все из которых одобрял совет старейшин.

– А дальше? – потребовал Арман, утративший интерес к гибели писаря. – Что дальше решил ты?

– Я решил: раз Хартманн, которого я вижу, так уверен в победе, это не Хартманн, – сказал Берингар. – Ему ли не знать, что слабый колдун без особой связи с книгой может добиться своего на словах, но споткнуться на ровном месте, дойдя до дела? То, что Арман успел рассказать нам о его юности, вполне подтверждает, что он не раз оказывался в таких ситуациях. И больше не хотел.

– Гарантия, – Арман снова улыбнулся одними губами, глядя в потолок. – Гарантия успеха. Риск и страховка в одном флаконе… Как обычно… я или не я… оборотень к тому же… Знаете что? Я всё ещё удивлён, что ничего не заподозрили его приятели. Настоящий Хартманн просто не дожил бы в таких условиях. Холод, сырость, лестницы…

– А что с ним?

– Что-то с сердцем, я не уточнял.

– Вот и он не уточнял, – предположил Берингар. – Наши хитрые старики не чужды разговоров о здоровье, но только в том случае, если это не противоречит их интересам.

Они помолчали, обдумывая услышанное и смиряясь с ним, только у Армана в голове было пусто – он отключился от всего, как только разговор прервался. Затем потребовал, так же капризно и жёстко, как в прошлый раз:

– Поколдуйте. Прошло достаточно времени, я уверен, всё уже в порядке.

Берингар с Милошем переглянулись, но не стали ничего говорить: оборотень не до конца избавился от чужих привычек и сам в глубине души это понимал. Какое-то время Милош ругался с пулями в своей ладони и в конце концов воскликнул:

– Глупые вы куски свинца! У меня ничего.

Берингар ограничился тем, что покачал головой. С точки зрения магических следов он ничего не чуял, не видел и не слышал.

– На что это похоже? – спросил Арман, не успев подумать, что вопрос для любого колдуна болезненный. К счастью, друзья предпочли отшутиться.

– На то, как ухаживаешь за девушкой, а она не отвечает, – описал Милош.

– На прогулку с завязанными глазами, заткнутыми ушами… и заложенным носом, – ответил Берингар и слегка улыбнулся.

Если бы Арман был в себе, он бы почувствовал без всякого труда, как им сейчас тяжело и страшно, но возвращение никак не приходило – он по привычке, которой так просто не отнять, держал себя в рамках господина посла и мыслил не совсем так, как хотел бы сам. Отчасти эта броня – доспех, блестящий снаружи и смазанный ядом изнутри, – берегла его от отчаяния, от бессмысленной истерики, которая напугала бы друзей ещё больше.

Через какое-то время в комнату вошла Чайома. Арман привык видеть её, находясь в другом облике, поэтому совершенно не знал, как себя вести; сама Чайома говорила мало, и он не понимал, каково её мнение насчёт поддельного посла.

– Всё по-прежнему, – сообщила она, отвечая на незаданный вопрос Берингара. Чайома остановилась подле кровати, но не казалась ниже молодых людей, сидящих в изножье на возвышении. – Старые мудрецы спорят между собой: живо ли то, что кажется мёртвым, и как далеко простирается смерть.

– Лично у меня ничего не живо, – с досадой буркнул Милош, сообразив, что речь о смерти магии. О той самой, запоздало подумал Арман, из-за которой создали книгу. – И матушки до сих пор нет… Матушка бы прилетела, я знаю. На чём она теперь прилетит? На воздушном шаре?

– А что думаете вы? – спросил Берингар. Чайома медленно качнула головой, и в такт качнулись её деревянные бусы.

– То, что мертво, уже не восстанет. Об этом говорили вещие.

– Пророчество? Не может быть, – вырвалось у Армана. Все посмотрели на него. – Я же не этого хотел…

– А чего ты хотел? – осторожно уточнил Милош. – Ты ведь сам решил уничтожить книгу, верно?

– Это никак не связано!

– Не обманывай себя, – неожиданно резко сказал Берингар, не глядя ни на кого. – Всех касается… Вспомните, что я вам говорил. Магия – это общий дар, знание, как вершить чародеяния. Каждая наша запись оживляла магию, забирала её часть на бумагу. Заговорённые чернила писаря и всё остальное…

– И что? – Арман из последних сил отказывался верить. Нечто подобное в длинной речи говорил и он, но имел в виду один артефакт, одну-единственную вещь, пускай в неё вложились многие, пускай она прошла через десятки сложных чар. – Это ведь не значит, что… не значит, что я…

– Дай мне закончить. Целью книги с самого начала было именно это: уберечь саму возможность магии, сохранить знания о ней, а в знании заключается главное, в нашем знании и нашем опыте. Каждый, чья история была записана, дал своё добровольное согласие, и это сродни маленькой клятве. Ничего бы не вышло, имей мы на руках одну теорию, а вот истории о прикладном чародействе, которые собирали мы с вами… это кое-что другое. Стихийные ведьмы назвали бы их «живыми».

– Игра слов, – жёстко перебил Арман. – Игра слов и только. Если я назову книгу магией, это не сделает её таковой.

– А что сделает? Ты готов дать другое определение магии? Мы слишком много говорили об этом вслух и на письме, – Берингар тоже не собирался останавливаться. – Вспомни о клятве писаря, об особом образе записей. Пишущий пропускает через себя определённое количество магии, он делится ею через других – и сохраняет на страницах книги. Пока история не записана, она не имеет трети свой силы.

– Твои слова, – невпопад вспомнил Милош. – Это ты говорил. В Безансоне…

– Тогда я повторял за старейшинами. Арман, ты прав насчёт слов, нельзя придавать им слишком много значения, но нельзя придавать слишком мало. Я всего лишь хочу сказать, – устало закончил он, – твой приказ умереть – кому он был отдан? Кто его получил?

Арман не смог ничего ответить. Он по-прежнему не верил, но в холод бросило всё равно. Как тогда… в самом начале. Знала ли матушка Эльза, к чему приговаривает его? Хотя ясновидица ни при чём, она могла только предупреждать, не называя вещи своими именами. Спрашивать старейшин бесполезно, судя по тому, что сказал Бер – они либо смирились, либо тоже ещё не поняли.

– Я готова подтвердить слова сии, – вмешалась Чайома, о которой спорщики умудрились забыть. – О хранилище чародеяний и о том, чем оно стало. Неясно лишь то, сколько магов и земель накрыла смерть. Может статься, далеко за морем ничего не произошло. Может статься, те, кто не оставил своё слово, в безопасности.

Чайома добавила, задержав тяжёлый взгляд на Армане:

– Ноша твоя горька, потомок Гёльди, но в ней правда. Во всём, что ты говорил чужими устами… Мне неведомо, что будет дальше, но в моих мыслях осуждения не будет.

Она ушла.

Арман постарался осознать то, что сделал, и не смог. Добил его Милош, тоже вспомнивший Эльзу фон Беккенбауэр:

– Помните, что нам тётушка в Дрездене сказала? Что всё кончится плохо, хотя мы поступаем правильно… Получается, нечего жалеть.

– Не могу поверить, что тебе не жаль, – Берингар обратился к Милошу, и что-то в его голосе было таким же, как тогда в нижнем зале – обречённым, как будто лёд больше не прятал всего и по нему пошла маленькая трещина. – Разумеется, Арман поступил правильно, а то, что названо неизбежным, и вовсе не подлежит ни жалости, ни осуждению. Оно просто есть. Но неужели тебе не жаль?

– Магии? Не знаю, – протянул Милош, он выглядел скорее потерянным, чем грустным. – Честно говоря, сам себе удивляюсь… но до меня пока не дошло. Просто не верится, что так в одночасье всё может взять и исчезнуть. Наверняка у матушки что-то осталось, хотя бы капелька.

– Чайома права, всякое может быть, – рассеянно согласился Арман. Он устал и хотел спать, пусть и боялся заснуть, но теперь друзья вошли во вкус – им тоже не нравились белые дыры.

– Чайома-то ладно, а что там со старушкой Вивиан? Лично я запутался, ты говоришь, она причастна, но в нижнем зале ничего не знала…

Арман глубоко вдохнул и ничего не сказал. Он сам в последний момент разобрался, и то не до конца, в делах мадам дю Белле: по большому счёту, вина пожилой ведьмы заключалась в устранении писаря, чего хотели многие, и в том, что она одалживала своих маститых гипнотизёров Хартманну, чего хотел он один. Ложное обвинение Юргена Клозе её устраивало, как и жертва Арманьяка, и заглохшее расследование, но многочисленные жертвы на пути, убийство Густава и подмена Хартманна прошли мимо мадам дю Белле.

– Между ними точно что-то было, – заявил Милош. – Прямо в театре, да? Ну старики дают, хотя не всегда же они были стариками.

– Не знаю, – признался Арман, борясь с зевотой. – Хартманн в своих дневниках говорил о событиях, а не о чувствах, и мне заявил, чтобы я на них не рассчитывал… Я просто перечислил те места, где у них были «свидания» и они обсуждали всякую политику… Это было лучше, чем позволить ей задать прямой вопрос. Я бы не ответил…

– Хватит на сегодня, – негромко сказал Берингар и кивком велел Милошу подняться. Арман удивился, что следопыт не продолжил бесплодные расспросы об отце, и снова мысленно укусил себя: Бер предпочёл дать ему отдохнуть, а не выдоить досуха бесконечными разговорами. Он был другом, а не врагом, и думал не только о себе. – У нас будет время обсудить всё остальное. Арман, мы уходим. Есть ли что-нибудь, что нам нужно знать прямо сейчас?

– Есть, – снова встрял Милош, но в этот раз по делу. – Что будет делать наша посольская скотина? Арман, конечно, постарался и сделал его героем, но если магия и вправду сдохла вместе с книгой… Щекотливая ситуация, – злорадно заключил он.

Берингар снова воздержался от комментариев, а Арман сказал только:

– Он придёт. Не знаю, что он будет делать… но придёт.

Хотя бы посмотреть на дело рук своих. Что бы ни стряслось с замком, с книгой, с оборотнем, он точно явится, чтобы узнать наверняка – и строить новые планы.

– О нет, – застонал Милош. – Опять эти ваши заумные расчёты, кто чего ожидает, кто что скажет и подумает? Я больше не могу!

– Нет… я просто знаю, – пробормотал Арман и провалился в черноту, которая не была толком ни сном, ни явью, ни обмороком. Вскоре он очнулся и хотел закончить фразу, объяснить свою уверенность, привести посольские аргументы, уточнить, как давно из замка исчезли соглядатаи, но рядом сидел пан Росицкий. – Пан Михаил… давно вы здесь?

– Минут пятнадцать, – вежливо ответил тот и поправил подушки за головой Армана. – Ты отдыхай, не беспокойся… что бы там ни было.

Лицо пана Росицкого было таким ласковым, а глаза лучились столь искренней заботой, что Арман даже не вспомнил о своих кошмарах, связанных с этой кроватью, комнатой и замком. Он кивнул, но говорить не смог, а потом перевернулся на бок, чтобы добрый пан Росицкий не видел его слёз.

***

В замке Эльц стояла тишина. Конечно, кто-то шептал, говорил и даже кричал, многие топали ногами, кряхтели, чихали и кашляли; разумеется, то и дело хлопала дверь, или стучал полый доспех, или шуршали по полу длинные плащи, но тишина всё равно стояла, Милош ощущал её всем сердцем и кожей. Они действительно оглохли, получили по башке, ненадолго спятили… так ему хотелось верить, и он верил, пытаясь отыскать в себе хоть искорку прежнего огня. Странно, когда он был, этот огонь, Милош его не замечал. Нельзя сказать, что он резко почувствовал себя другим человеком, он даже не сильно переживал, но отсутствие чего-то, что трудно описать словами, сказывалось.

Тяжкие думы не давили на него со всей силой отчасти из-за Армана – вот кому точно хуже, – отчасти из-за того, какую кашу заварил господин посол. Каша-то ладно, не из такого варева выбирались, только котёл опрокинулся… Кое-как отдохнув, Милош снова выбрался на свет, убедился, что ни из Берлина, ни из Праги никто не приезжал, и разыскал Берингара.

– Я знаю, что надо делать! – заявил Милош, налетая на него в коридоре замка. Берингар по привычке отступил на полшага во избежание ожогов, объятий и пистолетов, но ничего не случилось. – Ты всех арестуешь – старушку Вивиан, её прислужников, потом приедет Хартманн и ты арестуешь его…

– Прекрасный план, – хмуро отозвался Берингар. Он тоже пытался выспаться и, судя по непривычно саркастическому тону, тоже не преуспел. – Был бы, не лишись мы все дара.

– Как это связано? – не понял Милош. – Военные всё равно военные, а ублюдки всё равно ублюдки.

– Есть одна загвоздка… Давай отойдём с дороги. Для начала, я не могу никого арестовать, по званию я не могу даже распоряжаться остальными стражниками замка.

– Но они слушались тебя!

– Как представителя совета старейшин, – уточнил Берингар. – А их, в свою очередь, все слушались как верховных колдунов, но магии больше нет… не гримасничай, пожалуйста, пока будем рассуждать так. Если магии больше нет, нет и магического сообщества, понимаешь?

Последнее время озарения были одно отвратительнее другого, но, к сожалению, Милош всё понял. Полномочия полномочиями, важные красивые слова, а в самом деле, кто станет слушать просто группку дряхлых стариков? Просто молодого капрала с просто шпагой?

– Сообщество пока об этом не знает, – заметил Милош, и Бер признал его правоту:

– С этим согласен. Мне бы не хотелось их обманывать… в последнее время этого слишком много, но, кажется, выхода нет. Ты прав и насчёт того, что преступления не аннулируются.

– Ага, – Милош не припоминал за собой такой формулировки, но в любом случае кивнул. – Значит, берём всё в свои руки, задерживаем ублюдков… Если Арман прав, когда сюда заявится Хартманн?

– Вообще-то ему не стоит, – Берингар осматривал лестницы с углы с удвоенным вниманием, потому что теперь не мог полагаться на свой дар, но их слушали только латы и портреты: похоже, маги опять сгрудились где-то внизу, ведь Рыцарский зал пустовал. – Даже со сбежавшими соглядатаями у него маловато сведений о замке и о состоянии Армана. Рискованно…

– Ты недостаточно наслушался о риске? – фыркнул Милош. – Скотина зарвалась, и ей всё равно.

– Наслушался достаточно, и всё-таки осмотрительность Хартманну не чужда. Извращённая, но осмотрительность, – Берингар помолчал и добавил, пока они не присоединились к толпе стражников: – Я возьму на себя тех, кто остался, и по возможности задержу мадам дю Белле: она не в приоритете, но хотя бы рядом. Ты подумай, как нам лучше прижать Хартманна, не навредив Арману. Если он выехал сразу, будет здесь через час-другой… Не уверен, что я рассчитал правильно, зимняя дорога непредсказуема.

– Понял, а при чём здесь Арман? Не смотри на меня, как на идиота, мы ведь знаем, что он не виноват… – Милош мрачно замолчал. – Ах да. Только мы это и знаем…

– Боюсь, большинство не поддержит Армана, даже узнав всю правду. Особенно узнав её, – негромко заключил Берингар. Впереди уже маячили прусские мундиры. – Подумай об этом, может, ты найдёшь лучшее решение.

Милош тряхнул головой: пока в неё ничего не приходило. Бер сказал ему подумать, значит, он в него верит… Пока не получалось. Они спустились в единственный просторный зал первого этажа замка, способный уместить всех, и Милош ещё острее ощутил разницу между «было» и «стало». Соратники Берингара теперь смотрели на него совсем иначе: неприязнь сменилась надеждой, раздражение – уважением, и вообще плевать они хотели на звания. Считали ли они его безвольным рупором совета старейшин или нет, не имело значения, распорядиться-то больше некому. Милош почувствовал неуместную гордость и приободрился.

– Что нам делать? – просто спросил сержант Нейман. Неплохой парень, а вот справа от него стоял Хубер… очень несчастный Хубер, который больше не пытался сопеть и только шмыгал носом. Милошу стало его жалко, хотя он изо всех сил противился этому чувству.

– Вы не обязаны исполнять мою волю, – напомнил Берингар, но было ясно, что ни он, ни остальные возражать не намерены; он уже занял место в центре тесного кружка и бегло осматривал стражников замка, оценивая, на что они способны. Милоша никто не прогонял, но всё же он предпочёл отойти в сторонку и наблюдал за происходящим из-за локтя громилы Баума. – Благодарю за доверие. Я не готов злоупотреблять им, но есть вещи, которые мы можем и должны сделать здесь и сейчас, на благо магии, что бы с ней ни случилось.

– Разрешите спросить…

– Я слушаю.

– А что с ней случилось?

– Совет старейшин пока не пришёл к единому мнению, – ровным голосом сказал Берингар, как будто не он только что утверждал, что старейшины больше не колдуны и ничего не решают. Милош задумался, как давно их чудесный немец выучился складно врать. Жизнь научила! Их всех научила… – Есть разные версии событий, и подтвердить их сможет только время. От лица старейшин я выражаю вам благодарность за то, что вы не потеряли головы и не покинули свой пост, как худшие из нас. Дезертиры понесут наказание позже.