Текст книги "Книга чародеяний (СИ)"

Автор книги: Katunf Lavatein

сообщить о нарушении

Текущая страница: 17 (всего у книги 54 страниц)

Адель не знала, что именно имела в виду Барбара, и невольно подменяла понятия: ей не приходило в голову, что собеседница говорила об упрямстве, о той внутренней силе, которая позволила им жить и выживать в ожидании момента радости, который мог и не наступить вовсе. В голове всё спуталось, и тут её снова схватили за плечо.

Такое уже было – Адель по ошибке принимали за другую ведьму и быстро отпускали. Теперь ладонь не спешила никуда деться, а потом и вовсе надавила на плечо, заставляя повернуться.

– Ну, как ты?

С большим трудом Адель всё же вспомнила имя Марины: от этого отвлекали высокие груди и соблазнительные изгибы тела итальянки, а также волны вьющихся волос, которые щекотали кожу – в отличие от Барбары, она подошла слишком уж близко. Всё это заставило Адель ощутить неуютную дрожь: возможно, будь она мужчиной, она бы почувствовала кое-что иное, но так её с головой захлестнуло желание отойти как можно дальше.

– Неплохо, а почему ты спрашиваешь? – Адель уже не знала, чего от неё ждут, и задавала первые пришедшие на ум вопросы. Марина расхохоталась, запрокинув голову:

– Неплохо! Я надеялась, ты будешь больше благодарна, подруга моя!

С каких пор они стали подругами, Адель уточнять не стала. Марина явно намекала на то, что в прошлом уступила ей своё место, поэтому Адель сказала:

– Лучше, чем я ожидала. Гм… спасибо за то, что уступила. Вряд ли бы я попала сюда в другом случае.

– Вряд ли, – возмущённо фыркнула Марина, демонстрируя свою манеру повторять чужие фразы скептическим тоном. Адель с удивлением услышала в этом себя. – Не «вряд ли», а именно так ты и попала! Я сразу почувствовала, что тебе это не помешает… А книга – такой шанс.

– Ты жалеешь? – вырвалось у Адель.

– Конечно, – Марина не скрывала ничего, и она до сих пор была чудовищно близко. – Я тоже хотела развлечься, но есть те, кому это нужнее. Ясно же, что у тебя не было иных шансов познакомиться с ведьмами. Хоть какая-то старая карга должна была наплевать на то, что там делала или не делала твоя бабка!

Не бабка, а прабабка, и не старая карга, а пани Росицкая. Всё это Адель оставила при себе, понимая, что на месте Марины она бы проигнорировала и не такие мелочи. Удивительно, однако, получается: никто им никогда не помогал, но все всё знали и понимали! Марина с первого взгляда раскусила, что Адель надо на гору, хотя та и сама не ожидала такого исхода, Барбара и её мать и вовсе преисполнены нереализованной благодати… Адель размышляла с незнакомым ей доселе равнодушием. На фоне чужих эмоций её злость казалась такой маленькой, такой… надоевшей, что испытывать её не оставалось никаких сил.

– Вижу, тебя начинает отпускать, – сказала Марина прямо ей в ухо и снова засмеялась. – Пора развлечься! Ты же не девственница?

– Что-что? – Адель действительно не расслышала, она смотрела на Катаржину. Младшая Росицкая уже успела завести несколько подруг и в присмотре явно не нуждалась, где бы ни носило её мать.

– Не девственница, спрашиваю?

– Н-нет, – Адель с вызовом подняла голову, словно это что-то решало. Она и подумать не могла, что неприхотливый француз, с которым она с пьяных глаз разделила постель, окажется так к месту… Для него это была прихоть хмельного мужчины, для неё – робкая надежда на отношения и брак. Такая же, впрочем, глупая надежда, как хранимый в шкатулке дома любовный камень. Адель с усмешкой вспомнила о том, как пыталась разжечь в себе пламя любви к плохо знакомым мужчинам, чтобы выйти замуж и освободить от себя Армана… Какая же дурость! И она ещё считала это благородным поступком. Точнее, так считал бы брат. Если б знал…

– Хорошо, – Марина бесцеремонно схватила её за руку и повела за собой.

Они перепрыгивали через кусты, пили из чужих кружек что-то обжигающе хмельное, ели ягоды и жевали травинки, обходили козлов, спотыкались о котлы. Звёздное небо было скрыто за густым облаком, которое поднималось от ведьминских напитков. Звучащее тут и там пение, разномастное и абсолютно незнакомое, лишало Адель чувства направления, и она не смогла бы самостоятельно вернуться в ту точку горы, где оставила Росицких.

– Хочешь полетать? – Марина обернулась через плечо, и в её чёрных глазах сверкнули звёзды. – Или ты больше по пламени? Я вот да.

– Я помню… Я тоже больше люблю огонь, – призналась Адель. – Хотя в последнее время…

– Вот и отлично, – Марина остановилась и, скептически оглядев Адель, подошла к ней вплотную. Адель невольно отпрянула, когда их соски соприкоснулись: это было совершенно не то чувство, которое она хотела бы испытать. – Прекрати зажиматься, – велела Марина. В других обстоятельствах Адель ударила бы её за приказной тон, но что-то мешало ей. – Хочешь, чтобы я помогла тебе?

– Нет! – выкрикнула Адель, догадываясь, в чём заключается такая помощь.

– Тогда давай сама, – ухмыльнулась Марина и, протянув руку к ближайшему кусту, небрежно вытащила оттуда метлу. На похожей летала пани Росицкая. – Как будешь готова, полетаем немножко.

Во всяком случае, теперь Адель понимала, почему к ней так относятся: Марина была абсолютно пьяна. Она не качалась и смотрела прямо перед собой, но перегар и шальное поведение говорили сами за себя – в замке итальянка не казалась сдержанной, но по сравнению с собой нынешней та Марина была робкой пастушкой. Оглядевшись украдкой, Адель поняла, что здесь все такие, и лишь она одна никак не может раскрепоститься. Странное дело: она всю жизнь делала вещи, считавшиеся грубыми и неприличными, но в компании, где всё это считается общепринятым, оказалась серой мышью. В одиночестве нельзя быть героем, рассеянно думала Адель, беря в руки древко метлы. Не с кем сравнивать и некого спасать. Так когда-то сказал Арман, но он смеялся над собой… А она что? Дикая кошка дика до той поры, пока ей не покажут настоящую львицу! Сразу станет домашней…

Адель вздрогнула, когда прикоснулась к метле. Определённо, зачарованная вещь… Марина принесла выпить что-то ещё, она выпила. Живой огонь обжёг глотку и стремительно спустился к низу живота. Отстранённо испугавшись, что это какое-то мочегонное зелье, Адель быстро поняла, что напрочь спутала ощущения собственного организма. Тревожный, волнительный жар игриво щекотал её между ног, а чувство, охватившее её неимоверной дрожью, было более похоже на сладкую истому. Неожиданно сильное возбуждение заставило сердце Адель колотиться в разы сильнее. Она никогда не испытывала подобного с мужчинами, а сейчас ей казалось, что неконтролируемое желание плоти заставит её выкинуть что-то необычное.

Стараясь сдерживать этот телесный каприз, от власти которого у неё дрожали и подкашивались ноги, Адель подглядела, что делает Марина. Видимо, на метлу садились не так, как в седло, не было никакого «женского» способа – Марина просто оседлала древко, как будто это было что-то более удобное и привычное. Чувствуя себя глупо в поисках подходящего сравнения, Адель провела ладонью по древку на предмет заноз и не обнаружила ни одной; не было и грязи, и вообще местечко казалось крайне удобным, но почему именно сейчас?!

– Давай! – подначивала Марина, вертясь перед ней на метле. Она уже оторвалась от земли: Адель не знала, как это сделать, но это беспокоило её меньше всего – в конце концов, магия для неё всегда была зовом инстинкта, а не разума. – Понимаю, так надо! Давай-давай…

Надо – значит, надо, отстранённо подумала Адель и заставила себя сесть на метлу. Едва она устроилась, тело прошила приятнейшая дрожь, а в лицо бросилась краска. Адель не была уверена, что низкий сладострастный стон сорвался не с её губ, потому что звуки в голове немного шалили, то приглушённые стуком крови, то усиленные втройне.

Она взмыла в воздух неосознанно и тут же оказалась выше Марины. В голову Адель бросились воспоминания, которые она запрятала от себя, боясь признавать весь сотворённый ею ужас: сцена в соборе, боль в глазах брата, выбитое стекло, яркие разноцветные кусочки витража… После этого была отчаянная гонка по ветру в попытке убежать от самой себя, острые шпили крепостных стен и одиночных башен, колющие пятки верхушки деревьев, незваный дождь, невыразимая усталость и поле, на которое она рухнула. Вялые ранние цветы, грязь и кучи навоза чуть поодаль… Тогда она перестала лететь и перестала запоминать: всё потеряло смысл, когда Адель коснулась земли.

Но теперь она снова была там, наверху, и могла управлять своим полётом. Если в тот раз всё вышло спонтанно, теперь у Адель была метла, крепко зажатая между ног. Она перестала чувствовать себя неловко и рассмеялась, обхватив свой транспорт покрепче бёдрами. В лицо бил ветер, снизу доносилось пение и поднимались запахи костра. Ещё несколько ведьм носились рядом, играя в догонялки.

– Эй, эй! Ты, тёмненькая, давай с нами!

– Иди сюда, девчуля, вóдой будешь!

– А на что играете? – крикнула Адель.

– На всё! – ответили ей.

– Мало!..

Она покинула смеющихся ведьм и полностью отдалась полёту. В прошлый раз Адель летела, не отдавая себе в том отчёта, и это было похоже на страшный сон, теперь же настало время реальности. Так же, как в сновидениях, где мы несёмся по воздуху и то можем, то не можем управлять своим движением, неслась и Адель: она то поднималась пугающе высоко, то падала слишком низко, в последний момент с замирающим сердцем делая петлю. Она задевала верхушки деревьев и снова царапала голые пятки, а голова кружилась, подсказывая, что надо бы сбавить обороты. Внизу виднелись склоны горы Броккен, вершина и пологие выступы, в которых тоже нашли приют частички празднества. Более всех бесновались стихийные ведьмы, которым по сердцу высокие костры и непослушные ветры. Пение, как теперь поняла Адель, доносилось от чаровниц, способных одним своим голосом заколдовать человека. Тут и там торчали котлы, где ведьмы, пьяно хохоча, на спор варили зелья, за действие которых им по человеческим меркам светила дыба. Где-то тихонько молились духам травницы, а кто-то в самом деле рожал. Последнее зрелище моментально отрезвило Адель, словно её резко окунули в ледяную воду, и она поспешила вернуться туда, откуда взлетела.

Чего только не было на горе Броккен в эту ночь! Не первый и не последний шабаш в году, этот притягивал всех и буквально сводил с ума. Что было раньше – ведьмы или праздник? Как они поняли, что нужно собираться в этот день? Было ли решение плевком в душу церковникам или случайным совпадением даты? Ответов на эти вопросы Адель не знала, и она сомневалась, что кто-нибудь ей расскажет. Она видела разнузданные и пошлые сцены, которым для соответствия какому-нибудь «Молоту ведьм» не хватало только демонов с чертями; она видела безудержное веселье и пляски тех, кого ниже этой горы считали воплощением чистого зла; она видела женщин, мирно сидящих в стороне со своими благовониями и приносящих козла в жертву матери-природе, чтобы в этом году был хороший урожай. На Броккен слетелись ведьмы с самыми разными наклонностями, и в эту ночь все они были едины.

То, что их объединяло, и было первозданной магией, той скрытой силой, которую можно обнаружить подкожным чутьём, той, которая приносит столько радости и столько боли. Плетение амулетов и заговоры на урожай, любовные зелья и оборотничество, полёты на метле и чары на удачу в бою, всё было и оставалось неделимой магией, общей и в то же время разной: как снежинки, которых, как водится, не бывает одинаковых в снегопаде. Адель думала об этом, зависнув на метле над очередным весёлым костром у рощицы и рассеянно сбивая еловые иголки пальцами ног. Как ни странно, в этот момент она вспоминала о книге. Если однажды всего этого не будет… Если всего, что она познала сегодня, не станет, она поймёт каждую ведьму, которая начнёт рвать на себе волосы – проклятое пламя, да она уже их поняла! Для многих магия была не только средством выживания и рабочим инструментом, не только наследственным даром или проклятием, магия была образом жизни, который раньше был недоступен Адель Гёльди. Вряд ли записанные истории повлияют на желание собираться на горе, но если умрёт то связующее звено, иссякнет источник, на который они все слетались, не будет ничего.

Адель переполнили эмоции, но на этот раз она не придала им значения.

– Посторонись! – прокричал женский голос. Совсем близко, ей даже заложило ухо. Адель послушно увела метлу в бок, всё ещё не понимая принцип управления. Если честно, она никогда не понимала, как творит то, что творит, но события вокруг книги и педантичное отношение к своему делу некоторых колдунов почти заставили её пересмотреть свои принципы.

– В сторону, в сторону! Горит!

Адель метнулась в другую сторону, не понимая, что происходит. Ведьмы всё ещё смеялись и веселились, что не мешало им панически орать. Одна такая подняла тревогу, затем остановилась у костра, чтобы отхлебнуть из кувшина, смачно рыгнула и снова принялась задорно кричать:

– Опасность, опасность! Ха-ха-ха, я люблю опасность!..

Если бы Адель разглядела, что это была Марина, она бы точно рухнула с метлы – к счастью, итальянка стояла слишком далеко внизу, чтобы её узнать. Адель никак не могла понять, что горит, и решила посмотреть вокруг себя – чем хвалёный чёрт не шутит, как говорили на Круа-Руссе.

– Ой, сейчас взорвётся! – взвизгнули внизу. – Здорово!

– Мы все умрём! – звонко рассмеялась Катаржина, вспоминая присказку своей сестры.

– Далеко пойдёшь, – восхитилась пани Росицкая и взъерошила дочке волосы, попутно отбирая у неё нетронутую чашку с чем-то излишне крепким. – И не только ты.

Этого диалога Адель не слышала, зависнув высоко вверху. Она оказалась над одной из скалистых точек горной цепи и, кажется, наконец поняла, почему её пятки дымятся, куда бы она ни полетела. Настало время гореть. Адель отняла ладони от метлы и раскинула их в стороны, балансируя в воздухе ровно на одном лишь упрямстве. От кончиков пальцев протянулись язычки пламени… Всё это время горела она сама. Адель не заметила, как это произошло, и запоздало удивилась – обычно она чувствовала, когда теряет контроль, хоть ничего не могла с этим поделать, теперь не обнаружила ни намёка! Но как же легко дался ей этот огонь. Она прямо сейчас никого не ненавидела и всё равно могла управлять им, не позволяя перекинуться вниз, на деревья, на других людей.

Когда Адель поняла, что случилось, в её горле застрял счастливый возглас, которому перекрыли дорогу слёзы.

Это был контроль. Горячие ладони, жар на кончиках пальцев, нервная дрожь в горле, вибрация на кончике языка – всё это поддавалось ей и терпеливо ждало приказа. Наконец-то Адель могла видеть, что делает, ясно и отчётливо, едва ли не впервые в жизни она творила столь сильное колдовство, не причиняя никому вреда. Ведьмы на горе Броккен и сама гора как средоточие магических сил послужили и забором, и рычагом одновременно – сначала они сдержали её, придавив до нужного состояния и успокоив, а затем отпустили, но теперь она отправлялась не в свободный полёт – ясное сознание крепко держало в реальности. Желанная и казавшаяся невозможной способность управлять собой подарила Адель второе дыхание; она опустила голову, рассматривая себя.

Теперь её не интересовало тело, точнее, не интересовал его внешний вид. Слева в груди ослепительно ярко светилось сердце, и Адель позволила ему запылать. Ей стало очень горячо и очень хорошо, а где-то за её спиной раздался оглушительный грохот, и на голую спину посыпались камешки, осколки и комья земли. Одна из отвесных скал Гарца невдалеке от Броккена взорвалась.

На пару минут все ведьмы смолкли, наблюдая за этой картиной: кто задумчиво, кто с испугом, кто с восхищением. Поскольку посетительницы горы уже прознали, что отвергнутая наследница Гёльди где-то здесь, у них не возникало вопроса «кто» – по правде говоря, вопросов вообще не было, только восклицания оценочного характера от уважительных до бранных.

– Моя девочка, – гордо сказала пани Эльжбета, нарушив паузу в чужих комментариях. Стоявшие поблизости ведьмы посмотрели на неё. – Ну, не совсем моя, – в оправдание добавила пани, – но это же неважно, верно?

***

Вернулись остальные, предложили перейти в гостиную. Только теперь Арман в полной мере прочувствовал настоящий домашний уют. Возможно, виной тому было опьянение, помноженное на усталость, но он словно растворился в этом доме, в этой комнате в тёплых тонах с хаотично-разноцветными шторами, огромным количеством волшебной ерунды на настенных полках и узорами на стенах в виде птиц и цветов. Низкое окно с широким подоконником было открыто, и в комнату пробирался ночной ветер, становясь невольным участником разговора. Над камином, решётка которого откровенно нуждалась в чистке, висели крупные красивые часы – они висели молча, но всё равно напоминали о Стефане и его мастерской.

– Мама сломала мои часы, – Милош подумал о том же самом, проследив за взглядом Армана. Он стоял напротив камина, покачиваясь на пятках вперёд-назад, периодически прикладывался к бокалу и изрекал очередную глупость, которая всем нравилась. – Ты представляешь?

– Отчего бы нет, – ничуть не удивился пан Росицкий. Он занял большое красивое кресло, коричневое с бежеватыми разводами, и потирал переносицу, уставшую от пенсне. – Я же рассказывал, какой она была в молодости. Часы – это даже мелко…

– А как вы познакомились? – заинтересовался Арман. Милош и Корнель хором протянули «у-у-у», пан Росицкий немного покраснел, но недовольным отнюдь не выглядел.

– Это было давно, – лицо главы дома стало мечтательным. – Мы с друзьями шли по улице в одну сторону, Эльжбета с подругами – в другую. Я то ли толкнул её по нечаянности, то ли наступил на ногу, неловкий человек… Когда я пришёл в себя с переломом трёх рёбер, она была рядом.

Все расхохотались, хотя сыновья очевидно слышали эту историю не в первый раз. Арман улыбнулся вместе со всеми, стараясь игнорировать боль в груди, немедленно пришедшую на зов. Он не знал, когда сможет полностью избавиться от застарелой горечи – то ему казалось, что счастье момента перевешивает всё, то он понимал, что на контрасте со своим домом и своей семьёй становилось только хуже. Все были так милы друг с другом и при этом совершенно не лицемерили. Пан Росицкий, которому определённое количество сливовицы позволило преодолеть и стеснение, и природную неловкость, много и красиво рассказывал о своих посольских делах; Корнель, тоже привыкший к гостям, сидел с ногами в углу дивана и больше слушал, чем говорил, но как-то умудрялся уделять равное внимание всем, кто находился в комнате. Как бы Милош ни жаловался на своих родичей, он сейчас выглядел так, словно пребывал в полной гармонии с собой и миром, во всяком случае – от истинно ведьминской сварливости не осталось и следа, и никто ни разу ни с кем не поссорился.

– Постарайся расслабиться и не думать ни о чём, что выходит за рамки этой комнаты, – голос Берингара вырвал Армана из задумчивого оцепенения. Отец и сыновья были заняты тем, что вспоминали имя двоюродного прадедушки и никак не могли вспомнить. Арман тряхнул головой и посмотрел на Берингара: тот выглядел как обычно, не считая вполне естественного для ситуации румянца на щеках. – Что?

– Ничего… я так и делаю, – ответил Арман и зачем-то объяснил: – Мне здесь очень нравится, но это так странно. И хорошо, и странно одновременно… Я никогда не проводил время таким образом, и мне кажется, что что-нибудь вот-вот случится. Не знаю, потолок рухнет.

– Я тебя понимаю, – спокойно сказал Берингар. – Смею предположить, это пройдёт. Хотел бы уверить тебя, что этой ночью ничего не случится, но за такую хрупкую вещь, как потолок этого дома, я поручиться не в состоянии.

Арман не справился с этой жизнью и выпил ещё большой глоток сливовицы. Только что Берингар сначала признался, что понимает его душевные терзания, а потом ещё и пошутил. Ни то, ни другое совершенно не было на него похоже, но Берингар не был и тем человеком, которого алкоголь заставляет вывернуть сердце наизнанку – к тому, что сердце там всё-таки есть, Арман уже начинал привыкать, хотя он скорее чувствовал, чем знал наверняка.

– Давайте свяжемся с тётей Анкой и спросим! – настаивал Милош. – Почему это нет? Почему? Вы хотите страдать? Арман, скажи им…

– Согласен с Милошем, – откликнулся Арман. – А с чем я согласился?

– Тётя Анка на шабаше, дурацкая твоя голова, – негодовал Корнель. – А больше никто не вспомнит это имя!

– У вас нигде не записано? – полюбопытствовал Берингар. Эта идея понравилась пану Росицкому, и он дошёл было до бюро, потом махнул рукой и схватился за зеркало:

– Не найду своих записок… Сынове, тётя Анка, может, и на шабаше, но у неё есть племянник. Наверняка он сейчас дома…

Арман и Берингар стали свидетелями совершенно очаровательной сцены – разговора семейства Росицких с помощью зачарованного зеркала. Такие зеркала, связанные парными заклинаниями, стояли не только у них в доме, но и у некоторых родственников, что избавляло от необходимости видеть друг друга воочию и ругаться с почтой. Армана немного смутило зеркало: мрачное, тусклое, зловещего вида, оно больше годилось для серьёзной магии. Сам он смотрелся в такие, когда был занят превращениями…

– Вы серьёзно? – произошло редкое акустическое явление: голос Берингара дрогнул. – Вы используете зеркала для призыва мёртвых, чтобы поругаться с дядюшкой?

Росицкие посмотрели на него.

– С тётушкой, – поправил Корнель. Больше его ничто не смутило. – Да, а что?

– Удобно же. Мы и дома так говорим, – оправдался пан Росицкий виноватым тоном. Берингар перевёл взгляд на Милоша, как на последнюю надежду разумности.

– Разницы-то, – радостно добил его Милош и наклонился к зеркалу. – Э, а вот и тётя! Она всё-таки дома!.. Тётушка, почему вы не…

Тётушка начала браниться прежде, чем он закончил, и в комнате стало очень громко. Арман покачал головой и покосился на Берингара – тот задумчиво наблюдал за семейной сценой, подпирая кулаком тяжёлую голову, и никак не давал понять, что именно его возмутило. Арман был уверен: дело в том, что зеркало используется не по назначению. Как ни крути, Берингар обожает правила.

Милые чехи разругались вдрызг, но напрочь забыли, из-за чего начался спор. Пан Росицкий посмотрел на часы, зевнул, словно стрелки нагоняли на него дополнительную сонливость, и оставил молодёжь развлекаться – у него не было завтра работы, у него была завтра встреча с отдыхающей супругой. Корнель отправился во двор выпустить орущих котов и заодно подышать свежим воздухом, и Арман потянулся было за ним, но не смог встать: комната не покачнулась, а вот ноги повели себя предательски. Он упал обратно на подушки.

– Вот что бывает, когда долго пьёшь, не вставая, – назидательным тоном сказал Милош откуда-то из тумана. – Поэтому я не садился, дети мои.

– Не припоминаю никаких родственных связей между нами, – заметил Берингар. Он и не пытался встать, так что определить степень опьянения представлялось невозможным.

– Родственных и нет, только если я чего-то не знаю о своих предках. Это моя теория, – заявил Милош, усаживаясь с горящими глазами напротив них. Зрение Армана уже прояснилось, и он увидел, как оба приятеля заботливо подпирают его подушками, чтобы не упал. – Давайте-ка её проверим.

– Что для этого нужно?

– Даты рождения всех наших.

– Будешь гадать по звёздам? – Берингар запрокинул голову, чтобы посмотреть на небо. Над ним оказался потолок. Следопыт нахмурился, недовольный этим обстоятельством, и, по всей видимости, никак не мог понять, как небо допустило такую оплошность, спрятавшись от него.

– Нет, буду проверять теорию, – бестолково ответил Милош, покачнувшись вперёд. Следуя его же собственному правилу, сел он абсолютно напрасно. – Ну?

И он оказался прав. Арман кое в чём убедился, а кое-что и узнал, и теперь они все трое переваривали новые сведения вперемешку со сливовым бренди. Самым старшим во всей группе оказался Милош, ему наступала на пятки Адель. Затем шли Арман и Лаура, а Берингар замыкал цепочку – он был самым младшим.

– Ладно, – пожал плечами Арман. У него полученные данные полностью совпадали с ожиданиями, разве что Лаура оказалась немного старше. – И что теперь?

– Да как так-то, – вздохнул Милош, пиная ногой подушку. – Ну вот как?

Он смотрел на Берингара, и тот с готовностью ответил:

– Как-то так.

Полностью удовлетворённый ответом, Милош оставил его в покое.

В голове немного прояснилось от свежего сквозняка, и Арман решил, что сейчас самый подходящий момент для откровений. Милош, несмотря на свою феерическую болтливость, в основном сообщал о себе всякую ерунду и упускал самое главное – невесту, например, а о Берингаре они вообще ничего не знали, кроме того, что наблюдали собственными глазами. Арман совершенно не учёл, что сам он никогда не расположен к искренности и только делает вид, но спьяну ему и это показалось незначительным – казалось, будто он сам – у всех на ладони, а у него на ладонях никого нет. На всякий случай Арман посмотрел на свои руки, хотя это ему не сильно помогло.

– Ты соврал, – догадался он и посмотрел на Милоша. Круглые глаза округлились ещё больше:

– Когда и о чём?

– Лауре, – невпопад ответил Арман. – Ответил так, чтобы она не обиделась. Я про твою невесту…

– Да как же вы меня достали, – беззлобно отозвался Милош и вкратце пересказал ситуацию Берингару. – А если головой подумать?

Арман подумать не успел: за него ответил Берингар. Он не удивился, а в самом деле принялся рассуждать:

– Я действительно не припомню разговоров о твоём семейном положении, но, когда ты рассказывал о Праге, упоминались разные имена. Исходя из того, что мы познакомились со всей твоей семьёй, а вашу бабушку также зовут пани Эльжбетой, можно сделать вывод, что Эва…

– Наконец-то, – воскликнул Милош. – Да, Эва! Ну и что в этом сложного?

– Ты не говорил, что вы встречаетесь! – не согласился Арман. – Я тоже вспомнил это имя, но я думал…

– Что ты думал?

– Что это твоя сестра, их ведь так много…

По мнению Армана, две сестры – это запредельно много, и его можно понять.

Милош, в свою очередь, совершил обычную ошибку человека, которому свойственна определённая степень себялюбия, не мешающая, впрочем, любить и окружающих. Он был абсолютно уверен, будто все новые приятели в курсе его личной жизни и Эва не нуждается в представлении, как не нуждались брат, отец и пани бабушка. Поэтому Милош беспрестанно сыпал именами без пояснений, подспудно ожидая, что все его понимают и так. Он ошибался.

Вернулся Корнель, и с него потребовали подтверждения. Корнель добросовестно подтвердил: он знал Эву лично, а также не имел ни малейшего желания выгораживать брата. Арман не стал повторять расспросы по поводу магических способностей незнакомой девушки, и Берингар тоже ничего не спросил – то ли придерживался мнения, что это личное, то ли просто не хотел вдаваться в подробности. Кончилось всё тем, что растроганный их интересом Милош притащил портрет невесты, который хранился где-то у него в комнате. Эва оказалась очень похожа на своего возлюбленного и всю его семью: рыжевато-русая, круглолицая, светлоглазая, с решительным открытым взглядом.

– Я вас обязательно познакомлю, – Милош уже забыл, что обиделся на весь свет, и с пылкостью схватился за новую идею. Чем дальше его узнаёшь, подумал Арман, тем больше убеждаешься, что «на треть ведьма» – это не шутка. – Когда всё это кончится, а то опасно. Или нет… или да… Вы придёте на мою свадьбу?

– Все придут на твою свадьбу, – заверил его Корнель. От него не укрылось, что младший брат напился, и в его голосе прорезался заботливый тон, который применялся только по особым случаям – когда Милош не в себе и не может дать сдачи.

– Все? – недоверчиво переспросил Милош.

– Все, – повторил Корнель и слегка надавил ему ладонью на лоб. Милош издал какой-то звук, средний между мурлыканьем и скрипом несмазанной двери, и растёкся в кресле. – Скажите, что придёте, пожалуйста, а то он не успокоится.

– Обещаю, что приду, – Берингар отнёсся к вопросу со всей серьёзностью. Кажется, он был готов поклясться на крови.

– И я, – начал было Арман, но его перебили:

– Обязательно, я запомнил… Арман, а ты будешь этим… как его… который якобы прогоняет духов.

– Другом жениха, – подсказал Корнель. – Прогонять никого не обязательно, я полагаю, иначе придётся выставить за двери половину нашей родни. Особенно тётю Анку…

Арман промолчал, только позже догадавшись, что это могло быть невежливо. Его выбило из колеи, что Милош вот так вот, с полпинка, предложил ему такую важную роль. Конечно, они все изрядно выпили, но всё равно было неожиданно и приятно. В довершение всего Берингар предложил последний тост, не без труда привстал с дивана и заявил:

– За любовь, дружбу и семейные узы!

– Да будет так, – искренне поддержал Корнель. Одной рукой, с бокалом, он поддерживал сказанное, другой – Милоша, который порывался встать. Арман не стал рисковать и поднял бокал, не вставая с дивана. Было хорошо, тепло и весело, и не вставал он с него до самого рассвета.

***

Непрошеное утро тыкало Армана в лицо через неплотно задёрнутые занавески. Он поморщился, безуспешно прогоняя солнце с сомкнутых век, затем перевернулся и открыл глаза. Перед глазами оказался чудесный набор: подушка, бутылка и кошачья задница. Приподнявшись на локте, Арман почувствовал себя так же, как вчера – легко до тошноты, но при этом состояние было далеко от слова «плохо». Казалось, он нисколько не весил, но и голова при этом звенела от пустоты.

Пустота была приятной, и Арман позволил себе понежиться на солнышке, прежде чем начать думать. На соседнем диване посапывал Милош, уткнувшись лицом в подушку, больше никого не было, не считая котов. Арман прислушался: с кухни доносился негромкий голос пана Михаила, который, видимо, беседовал с кем-то при помощи зеркала. Берингар и Корнель наверняка ещё спали наверху, как нормальные люди, которые сподобились дойти до спальни.

Он напрочь забыл о фоне событий, и только звонкий девичий смех, раздавшийся с улицы, напомнил о сестре. Арману стало совестно, что он забыл про Адель, хотя она сама вряд ли была занята этой ночью тем, что думала о брате. И всё-таки память встряхнулась и заставила его шевелиться. Скатившись с дивана, Арман бережно поднял кота и положил на место, потёр глаза, снял с воротника клок кошачьей шерсти и встал – ему это даже удалось.

– Э-эй! – голос с улицы никуда не делся. Кажется, кричали совсем близко, рядом со двором дома Росицких. – А мы вернулись, между прочим! Па-а-а-апа!!!

Это же Катаржина! Догадавшись, что ведьмы вернулись, Арман поспешил было к двери, потом совершенно оправданно испугался и затормозил: он столько наслушался о шабаше и о том, как он влияет на некоторых женщин, что совершенно не хотел сталкиваться с последствиями один. Поэтому он, недолго думая, на правах друга попытался растолкать Милоша.