Текст книги "Книга чародеяний (СИ)"

Автор книги: Katunf Lavatein

сообщить о нарушении

Текущая страница: 24 (всего у книги 54 страниц)

Тут он иссяк и махнул рукой, сменив неудобную позу и уставившись в небо. Адель ждала продолжения и не дождалась. То, что говорил Милош, усиливало и без того гнетущую привязанность и страх. И если Арман сейчас мирно отдыхал в здании за спиной, Берингара всё ещё не было.

– Я не считаю тебя дураком, – наконец ответила она и нехотя добавила: – Боюсь, что с самого начала.

– Ах, как тяжело признавать чужое превосходство, особенно мужское, – хмыкнул Милош и тут же резко изменился в лице. – Адель, мы идиоты. Я идиот, да и ты могла бы не… – Последовало непонятное ругательство на чешском. – Нам надо вернуться, только тихонечко. Как своим… Клянусь прахом прабабушки, Бер меня убьёт и будет прав.

– Да, сегодня хочется, – знакомый голос из-за спины заставил их подпрыгнуть. Адель оставалась в плаще Милоша, Милошу на голову приземлился плащ Берингара. Свистки и фонари неумолимо приближались к церкви, и досада из-за собственной дурости заставила выругаться и Адель. – Встаньте, спуститесь и сделайте десять шагов влево. Не оглядывайтесь. Не спешите, но и не останавливайтесь. Как окажетесь за углом церкви, идите за мной в семи-восьми шагах.

Полицейские расспрашивали супружескую пару в нескольких шагах от них. Те вертели головами и пожимали плечами, но Милош, услышавший пару фраз, прошипел что-то сквозь зубы и крепко вцепился в запястье Адель, увлекая за собой. Та не вырвалась, несмотря на возопившие от боли волдыри. Они сидели на виду… С другой стороны, так им не пришлось выходить из церкви прямо в объятия охраны…

– Чтоб мне сдохнуть… нет, чтоб мне сдохнуть!

– Что они говорят? Милош?

– Они ищут славянина и тёмненькую курв… гм, извиняюсь… по описанию, короче, вылитая ты. Кто-то всё-таки видел, но хоть не всех запомнил.

– Дерьмо собачье, – пробормотала Адель, проигнорировав оскорбление. – Чтоб мне провалиться. Хорошо на крылечке посидели…

Они шли, как велел Берингар, и вскоре увидели его за углом. Спокойно, не пряча лица, он подобрал с дороги неяркий фонарь и пошёл вперёд, даже не обернувшись на Фрауэнкирхе. Уследить за тем, как менялись улицы и переулки, было невозможно. Милош и Адель всегда отставали на несколько шагов. Когда впереди послышалось цоканье копыт, Берингар завёл руку за спину и жестом велел им затаиться слева; Милош догадался первым, и они вжались в узкий простенок, едва дыша.

За бешеным стуком своего сердца Адель смогла расслышать, о чём они говорят. Полицейские спрашивали «доброго саксонца», не видел ли он подозрительных лиц с восточных земель, ну или хотя бы пугающего вида девку, которая, ей-богу, ну вылитая ведьма из книжек. Берингар охотно сообщил, что видел сразу три сомнительные славянские рожи, и указал в удобную ему сторону. Когда цокот удалялся, он даже сделал пару шагов вслед и крикнул, чтобы всегда обращались за помощью, ведь он, добрый саксонец, страсть как ненавидит славян. Вскоре всё стихло, и путь к спасению продолжился.

Новые закоулки, вопреки ожиданию Адель, привели их в людное ярко освещённое место, похожее на задний двор питейного заведения. Так и вышло: подтверждая её слова, мимо пролетел какой-то жирдяй с полной кружкой пива, заботливо поставил кружку на кривоногий стол и принялся вдохновенно блевать в кусты. Это сбило беглецов с толку, и они потеряли Берингара, но вскоре увидели снова – на пороге чёрного входа, рядом с каким-то тощим усатым пареньком. Мелькнули деньги; потом Бер жестом подозвал их к себе.

– Трое.

– Понял, – протянул усатый, стремясь заглянуть под их капюшоны. – Там в городе ищут кого-то. Не вас ли?

– Боишься полиции? – вопросом на вопрос ответил Берингар. В его голосе не было обычной властности или уверенности, только плохо скрытое презрение. Это подействовало отменно.

– Да ещё чего! Да чтоб я, да этих мордатых! – раздухарился усатый. – Мне только зенки их покажи – сразу как заколд… гм, неважно. И вы тут не колдунствуйте, хорошо? Публика малость того… неподготовленная.

Мимо них протиснулась абсолютно голая женщина, вслед за ней – полуодетый мужчина. Оба горланили какой-то романс и смеялись. Адель запоздало сообразила, что заведение не только и не столько питейное.

Им отвели широкую комнату, обставленную разномастно и безвкусно, словно мебель тащили со всех концов города с одной лишь целью: забить пространство, да поярче чтоб было. По понятным причинам, больше всего места занимала кровать с алым балдахином, расшитым звёздами, и бордовыми подушками от изголовья до изножья. Горели свечи и благоухали цветы; на низком столике ожидали закуски и пара бутылок вина.

– Только всё не сожрите, – неловко попросил усатый, закрывая за ними дверь. – У нас этот, как его… дефицит.

И ушёл.

Есть не хотелось никому: во всяком случае, у Адель не осталось и одной десятой того аппетита, что она испытывала ранее. Болели ноги и руки, ныло в висках, всё ещё было страшно и немного стыдно. Милош притронулся к оливкам, но, похоже, тоже не почувствовал вкуса. Берингар обследовал комнату, подоконник, балдахин и ящики, бесстрастно вытряхнул из них женское бельё, ничего предосудительного не обнаружил, положил обратно.

– Можете выпить, если хотите, – сказал он. К бутылкам никто не притронулся. – До утра будем здесь, потом я постараюсь вывести их из церкви. Хотя Армана в настоящем облике никто не видел, Лауры не было на набережной…

– А с писаря взятки гладки. Но они и не убивали, – хмуро заметил Милош. – Извини за… это всё. Я, если честно, не привык прятаться от обычной полиции.

– Не стоит. Это всё равно произошло бы, рано или поздно. Жаль, что в крупном городе, но так уж вышло, – если Берингар и злился на них, то виду не подал: больше не нужно было врать и убегать, и привычное самообладание вернулось к нему. Он равнодушно смотрел в окно через щёлочку в шторах, потом вернулся и тоже присел рядом со столиком. – Генрих – не хозяин заведения, но помощник хозяина, к тому же гипнотизёр, из наших. Так они до сих пор не закрылись, и так я его нашёл… По магическим следам оказалось проще, тем более, люди выдали бы нас. Здесь больше шансов уцелеть, а миновать посты на границах города, если они будут, нам не составит особого труда.

– Нам не стоило остаться в церкви?

– Не могу быть уверен. Остальные выглядят так, будто нуждаются в утешении, мы – нет. Не выдать убийцу – грех, во всяком случае, мне так говорили.

– А почему не ищут тебя? – спросила Адель. – Нас ведь могли увидеть вместе.

– Возможно, вы так не считаете, но здесь у меня очень неприметное лицо. Вы выделяетесь, а таких, как я, половина улицы. Либо тот, кто нас видел, плохо смотрел, – Берингар посмотрел на них внимательно и велел: – Ешьте.

Пришлось подчиниться. Милош сдался первым и выпил, что подействовало моментально, учитывая его взвинченность и усталость.

– Одни проблемы от меня, – посетовал он, обращаясь то ли к бутылке, то ли к подушке. Что именно он имел в виду, никто не понял.

– Нет. Ложись спать, – подождав ещё немного, Берингар забрал у него пустую тарелку и сдвинул громоздкое покрывало с левой половины кровати. – Исполнители приказа не отвечают за то, что им велено сделать. Только делают…

– Нормальный был план, – зевнул Милош. – И мы даже спра… ох, – вспомнив, что они в итоге выяснили, он резко протрезвел. – Бер, эта курва говорила что-то про твоего отца. Не ты, – добавил он, обращаясь к Адель, и получил вялый тычок в плечо.

– Говорила, – медленно повторил Берингар. – С этим разберёмся потом. Я бы не советовал никому принимать поспешных решений.

Совместными усилиями они затолкали под одеяло Милоша, который наотрез отказывался ложиться и уже через минуту храпел. Перетащили бельевой комод в центр комнаты, чтобы вышел приличный письменный стол, и убрали нетронутую бутылку. Как это и случается, Адель слишком устала, чтобы хотеть спать: сумбурные события дня отгоняли сон. Её не волновало, что спать придётся вповалку, но взять и лечь она тоже не могла.

Не зная, каково сейчас остальным, она убеждала себя, что всё в порядке. Разум подсказывал, что так и было: там просто некому напортачить… В любом случае, они и раньше готовились к столкновениям с магами и с людьми, просто именно сейчас этого никто не ждал. И они даже добились результата, правда, он совсем не радовал.

Настольная лампа издала предсмертный треск и сдохла. Адель зажгла пламя на своей ладони и загнала его под купол, испятнанный невесть чем снаружи и внутри, так что на стенах рисовались причудливые узоры. Берингар коротко поблагодарил и продолжил писать. Стоило дождаться, пока он закончит, и Адель набралась терпения и ждала, только законченное письмо очень скоро отправилось в огонь.

– Это не может быть он, – каждый раз, когда Адель говорила или пыталась говорить что-то хорошее, её голос ломался и превращался в лепет неуверенного подростка. Она замолчала, скрипнув зубами от досады. Арман слишком долго общался за двоих, теперь его здесь нет…

Берингар ответил не сразу, вороша пепел кончиком стального пера. Он сидел, чуть наклонившись вперёд и прижав кулак к губам, и только нетипичность позы выдавала какое-никакое волнение.

– Дело в том, что может, – сказал он своим обычным голосом, отняв руку. – Я отдаю себе отчёт в том, что такое возможно. Мы ведь думали о кандидатуре сильного и влиятельного мага, причастного к созданию книги – всё сходится. Я не собираюсь впадать в панику из-за одного подозрения, тем более, та девушка была не совсем в трезвой памяти… Но и отметать такое предположение из-за родственных уз тоже глупо.

Ничего другого Адель и не ждала. Движимая необъяснимым порывом убедить его в обратном, она выпалила:

– Если бы за этим стоял Юрген, он бы перестал после того, как я… как мы тебя принесли. Там не было времени соврать, он боялся потерять тебя.

– Возможно. Не будем пока об этом говорить.

Адель не могла оторвать взгляд от пепла, не в силах поднять голову и посмотреть в лицо. Огонь внутри неё был новым. Не злым… Но и страх, охвативший горло, тоже оказался нов. Она никогда не боялась произносить вслух самые ужасные слова, безрассудно причиняя боль самым близким, даже если понимала, что говорит плохие вещи. Сказать «я тоже боялась потерять тебя» было свыше её сил. Это всего лишь слова, убеждала себя Адель. Это всего лишь слова, и они даже ни к чему не обязывают. Не страшно… не страшно сказать такое кому-то, верно? Она боялась, потому что уже знала, что страх потери равносилен признанию в любви.

– Лучшее, что мы сейчас можем сделать, это выспаться, – Берингар говорил вполголоса, хотя Милош очевидно не открыл бы глаз даже при звуках артобстрела. – Если тебе неудобно лечь здесь, я сооружу другую постель или спрошу комнату.

– Можно подумать, я никогда не спала на полу, – привычная сердцу полуиздевательская интонация вылетела сама собой. Адель наконец подняла голову и столкнулась с неодобрительным взглядом.

– Полезный навык, но мне бы не хотелось этого допускать. Здесь кто угодно может спать на полу…

– Кроме Милоша?

– Кроме Милоша. Ложись, пожалуйста.

Его голос подчинял, даже когда в нём не было властности. Сейчас – одна усталость, и Адель хотела уйти хотя бы из сочувствия, но не могла. Милош, смотрящий сейчас десятый сон, наверняка не догадывался, что именно его слова о жизни и смерти теперь жгли ей пятки и кололи язык. Хотя он-то всё отлично продумал. Злиться было некогда, да и не за что, откровенно говоря.

– Я т-тоже боялась потерять тебя, – Адель выдохнула это сквозь зубы, потому что иначе не могла. Это всё, на что её хватило. Она посмотрела на Берингара; в его глазах не было ничего, кроме безграничной печали.

– Зачем ты так говоришь? – тихо спросил он. Адель растерялась. Она не могла знать, что со стороны её слова звучали как вынужденная любезность, для которой никак не находилось времени, а тон оставался – как всегда – беспричинно враждебным. – Неважно. Я ценю, если это так, но сейчас бояться нечего. Спи спокойно.

Больше Адель не пыталась ничего говорить. Подавленная тем, что её явно поняли неправильно, она молча забралась под одеяло и уткнулась щекой в подушку. Неужели ей показалось?.. Нет, ей не могло показаться, да и слова матушки Эльзы вселяли в неё уверенность.

За её спиной посапывал Милош. Иногда он пытался забросить на неё ногу; не в состоянии злиться, занятая своими мыслями Адель машинально сбрасывала её и почти не обращала на это внимания. Разговор на ступенях Фрауэнкирхе набатом стучал у неё в ушах, мысль о смерти, озвученная непривычно серьёзным Милошем, терзала сердце. Адель резко отбросила свою половину одеяла и встала, накинув на плечи первое, что попалось – висевшую возле кровати розовую накидку.

Прошло не меньше часа с тех пор, как она пыталась заснуть: в комнате ничего не изменилось. Шум с улицы постепенно становился тише, но никогда не исчезал до конца – в этом доме жили ночной жизнью. Берингар стоял у дальнего окна, прислонившись к широкой раме, и смотрел на улицу. В этот момент следопыт был настолько погружён в свои мысли, что даже не заметил возникшую рядом Адель.

Она нервно сглотнула, не решаясь отвлечь его. В конце концов, день был тяжёлым для всех, и, пусть в целом они свои проблемы разрешили, Берингар только что узнал о возможной причастности своего отца. Стоит ли приставать к нему со своими глупостями сейчас? А если завтра будет поздно? Адель сжала руки в кулаки, разжала, пытаясь успокоиться, и поплотнее запахнула на себе чудовищно розовую ткань. Она не знала, что делает, но чувствовала, что это правильно.

– Я всё равно скажу, – упрямо начала она. Берингар обернулся, заметив её присутствие. – Можешь думать об этом, что хочешь, но я действительно боялась за тебя. Тогда и… и сегодня тоже, – Адель подчеркнула голосом «действительно», словно доказывая свою честность, и беспомощно замолчала. Других слов она не подобрать не могла, хотя вся её сущность разрывалась от нахлынувших разом чувств, порой непривычных, порой противоречащих друг другу.

Берингар посмотрел на неё пристально и слабо улыбнулся, как тогда, у себя дома. Бледный лунный луч падал на его лицо, подсвечивая и оживляя глаза.

– Прости меня. – Адель не знала, за что он извиняется, но сам Бер определённо знал. – Я тоже за тебя боялся. Дольше, чем ты можешь себе представить…

Она не могла быть уверенной, что вкладывает в эти слова он, но знала одно – Берингар никогда не врёт. Движимая какой-то потусторонней силой, Адель сделала рваный шаг вперёд, попутно сбрасывая накидку, и обняла его как могла крепко, судорожно цепляясь пальцами за плечи. Ей казалось, что, если она не сделает этого сейчас, то не сможет сделать уже никогда. Прошло совсем немного мгновений, прежде чем она почувствовала ответное объятие: одна рука Берингара прикоснулась к её спине, вторая – мягко и бережно легла на макушку, слегка взъерошив волосы. Чувство безопасности и неизъяснимого, незнакомого доселе ликования тёплой волной поднялось изнутри… Адель вспомнила, что это уже было. Всё это когда-то уже было.

В глубине комнаты мелодично всхрапнул Милош.

***

[1] Город на северо-западе нынешней Чехии, периодически страдающий ещё с гуситских войн. Милош имеет в виду 1813-ый год, когда в Теплице было подписано антинаполеоновское соглашение между Россией, Пруссией и Австрией.

[2] На кого ты работаешь? (нем.)

XII.

«Среди людей бытует мнение, что любовь можно вырастить, как куст в огороде; мол, для этого достаточно поить своего избранника или избранницу приворотным зельем, заговаривать в полночь при свете луны кварцевые камни и ворожить над портретом при свете семи свечей. Мы не скажем, что это полная чушь: подобные виды магии способны создать неподдельную привязанность и серьёзную зависимость, граничащую с душевным заболеванием, но не любовь. Любовь – одна из тех величин, что не подчинятся магии никогда, наравне с жизнью и смертью».

Книга чародеяний, теоретические главы.

***

Генрих с недоверием уставился на неё. В правой руке он сжимал бумажку со счетами клиентов, в левой – чьи-то чулки.

– Прям щас? – переспросил он. – Тебе очень приспичило?

– Угу, – ответила Адель, твёрдо решившая не отступать, не поддаваться на провокации и вообще вести себя прилично, насколько это возможно в борделе. – Тебе что, денег ещё надо? И так до костей ободрал, шарлатан-извращенец.

Во-первых, она не знала, сколько Бер заплатил ему за ночлег. Во-вторых, «шарлатан-извращенец» явно не звучало шибко вежливо, но Генрих привык к обращению куда худшему и даже не заметил. Он провёл щекой по острому выпирающему плечу, почёсываясь, и после этого решился:

– Ладно, пошли.

– Ты вообще хоть раз работал с потерей памяти? – Адель юркнула за ним в просторное помещение, где больше никого не было. Похоже, эдакий зал ожидания для богатых: следы ночного веселья ещё не сошли, а уборкой здесь и не пахло. – Или только людьми управляешь? Учти, если что-то будет не так…

– Ты меня о помощи просишь или угрожаешь? – обиженно буркнул Генрих. – Сделаю всё в чистом виде, девчуля. Только если кто-то войдёт, болтаем на нашем, усекла? А то пунктик у них, у этих… как заслышат латынь – сразу ждут своего Сатану.

– Усекла, – поспешно согласилась Адель. Генрих ей не нравился, но он был единственной надеждой – во всяком случае, так она решила. Верь в судьбу или нет, но не зря же он подвернулся под руку именно сейчас. – Не обижайся, – с усилием добавила Адель, до сих пор имеющая весьма смутное представление о том, как общаться с малознакомыми людьми. – Я резкая.

– Я заметил, – благодушно ответил Генрих, деловито поводил носом где-то за пределами распахнутого окна, задёрнул шторы, подёргал запертые двери. Сел. – Всё чисто, можешь плюхаться.

Адель устроилась напротив, слегка волнуясь. То, что у Генриха не было никаких приспособлений для его дела, не удивляло: матушка Эльза ясно дала понять, почему, да и смог бы он водить за нос хозяина борделя, если б каждый раз требовалось вставать за каким-нибудь хрустальным шаром или водить амулетом перед глазами.

О том, что гипноз представляет из себя не только и не столько внушение, сколько пробуждение внутренней энергии и скрытого потенциала, она уже знала. Немало гипнотических ритуалов проводилось на шабаше – отчасти поэтому ведьмы раскрываются в полную силу впервые именно там. Огни, танцы, монотонное пение, дурманящие напитки, что же будет теперь? Генрих резко выбросил руку вперёд и щёлкнул пальцами; Адель среагировала инстинктивно и укусила его за указательный. Генрих взвыл.

– Ты чего это?! Проверка связи!

– Предупреждать надо, – Адель цокнула языком, не особенно раскаиваясь.

– Ладно, – протянул Генрих. – Заново. Оп… хорошо. Тебе, короче, надо вспомнить даты примерные, когда ты забыла, ну, то, что ты забыла, и своё состояние. Эмоции там, вот это всё. Может, ногу свело или чесалось где…

Пока Адель старательно настраивалась, он полез в карман и выудил из кучи счетов и грязных носовых платков коробочку с благовониями. Что-то зажёг, что-то растёр, и вскоре по комнате поплыл знакомый запах сандала и ладана. Адель фыркнула:

– Ты их из церкви прёшь, что ли?

– Ну, пру иногда, – не смутился Генрих и хлопнул в ладоши, стряхивая крошево на пол и на свои ботинки. – А в чём они неправы? Расслабляет и мозги на нужный лад настраивает… то есть, расстраивает, а оно мне и надо. Во, теперь опустоши голову и ни о чём не думай, только чувствуй. Ага, вот так.

К такой схеме действий Адель было не привыкать. Она не считала себя особенно внушаемой или восприимчивой, но запахи и желание узнать правду вкупе с магическим даром, которым обладал Генрих, сделали своё дело. Гипнотизёр ещё пару раз щёлкнул пальцами и хлопнул в ладоши, притопнул ногой, буркнул что-то (вряд ли в колдовских целях), и вот она уже не могла отвести от него взгляд. Долгое смотрение в одну точку привело к тому, что всё вокруг растворилось в вибрирующих и растягивающихся цветных пятнах и чёрных мушках, всё, кроме двух омутов – глаз Генриха.

– Я не увижу то, что видишь ты. Но ты увидишь, вроде как, что было вокруг тебя, – он не корчил из себя циркача и говорил обычным голосом, только причмокивание и заикание куда-то делись. – Короче, дальше сама, в транс я тебя погрузил, осталось попасть куда надо. Это, если начнутся какие-то картинки из детства – не пугайся, но лучше побыстрей. а то надолго засядем тут…

Он что-то говорил, Адель и слышала, и не слышала. Гудения не было, как и полноценной тишины, звуки просто терялись и отступали как можно дальше от неё; вскоре у них, как и у зрения, не осталось опоры в настоящем. От калейдоскопа перед глазами немного мутило, но, возможно, стоило позавтракать, вместо того чтобы идти сюда.

Адель заставила себя вспомнить Мец.

Стало очень жарко, словно от огня. Кусочки витражей, исцарапанные руки, отчаянные глаза брата – будто ударило по мозгу яркой вспышкой. Но это она помнила, зачем заново проживать всю боль?! Она малодушничала, отворачиваясь от прежней вины, но смотреть на это сейчас было невыносимо. То, зачем она пришла, тоже вряд ли будет простым… Но управлять своим трансом Адель не умела, а Генриху не было доступа в её сознание – он был как руководитель театра, глядящий не из зала, а из-за кулис.

Отмучившись с церковью, Адель ощутила ни с чем не сравнимое чувство полёта. Это было как во сне – на самом деле она сидела на простом деревянном стуле и таращилась на Генриха, но всё тело чувствовало себя так, будто оно парит, летит, взмывает ввысь до ужаса и резко пикирует вниз, опасно задевая верхушки деревьев. Пару раз она касалась животом земли и видела острые камни прямо перед глазами, но потом её снова подбрасывало вверх… Значит, вот каково это было. На шабаше, на метле, Адель ощущала куда больше контроля. После Меца её сознание раздвоилось до предела, одна часть едва не оторвалась от другой – бешеная, исполненная злобы половина не до конца отпустила ту, которая пыталась от неё убежать. Вот так и бежала она до самой границы – то ли за собой, то ли от себя.

Когда она рухнула в поле, угодив в засеянную борозду, что-то изменилось. Теперь Адель из настоящего могла видеть себя со стороны, при этом держа едва уловимую связь с собственной памятью – она чувствовала себя разбитой и лежащей, измотанной душевно и телесно, чувствовала всё то же, что и тогда, но параллельно была сторонним наблюдателем.

К ней подходили люди в простых одеждах, ругались, жалели, пытались поднять – и, в конце концов, не трогали. Адель билась током, а ещё у неё дымились волосы и пятки. Неизвестно, что собирались делать эти люди: ни в прошлом, ни в настоящем Адель их не слышала, но в какой-то момент они ушли, а позже босоногий деревенский мальчишка привёл Берингара. Тот выглядел не лучше: полы плаща в грязи, на плечах какие-то веточки.

Какое-то время она ничего не видела, не слышала и не ощущала, только присутствие тени на щеке намекало, что сверху кто-то стоит. Вскоре немоту касаний сменила обволакивающая ткань. Несколько осторожных, почти боязливых прикосновений к запястьям, щиколоткам, шее. Сердцебиение, холодные руки… Надавили на синяк. Было немного больно, но у неё не нашлось сил пошевелиться, только дрогнули веки. Боль тут же исчезла.

Он ушёл и вернулся, оставив сторожить местного мальчишку. Адель смутно слышала звон монет и непривычно резкий тон: «Если хоть что-то с ней случится…» Вдалеке – лошадиное ржание, свист кнута. И вода; слух, повреждённый шумом разрушений и гулом собственной крови, пробудился окончательно и теперь доносил звуки со всех сторон. Ей отчаянно захотелось пить.

Мальчишка на просьбу не среагировал – боялся отойти. Видимо, в самом деле боялся, судя по перекошенному лицу. Адель на какое-то время потеряла если не сознание, то самоощущение (в настоящем стало темно), а очнулась уже в объятиях Берингара, который как раз намеревался отнести её в карету. Тогдашней Адель и в голову не пришло обратить на это внимание – она могла думать только о воде, как же пламя обезвоживает, думала она, пить, пить, пить. Нынешняя поневоле вздрогнула и сцепила пальцы в замок. Было в этом жесте столько нежности, она и представить себе не могла… Есть разница между тем, чтоб подхватить и донести, и тем, чтоб бережно взять на руки. Берингар делал и то, и другое. Может, поэтому он оставался таким загадочным? Не лгать никому и делать только то, что нужно…

Одна Адель очнулась. Вторая – внутренне подобралась: она одновременно боялась и жаждала увидеть правду.

– Пить…

– Сейчас.

– Скорее!

– Потерпи ещё немного.

Адель передёрнуло от того, какой требовательной и капризной она была даже в состоянии полутрупа. Но это настроение, как всегда, быстро сменилось другим: на смену ему пришла полная апатия, пустой взгляд и непреодолимое желание умереть. Она уже не пила сама, пришлось помогать. Адель из настоящего смотрела на эту сцену со смесью стыда и презрения к себе, в то же время она не могла не обращать внимания на то, как бережно и терпеливо к ней относится Берингар. Какое терпение выдержало бы столько взрывов, за которые, к тому же, приходится отдуваться? Это уже зовётся иначе.

– Что?

– …убить меня. Убей меня, пожалуйста. Убей меня, убей меня, убей меня… всем будет только лучше, этому сообществу будет очень хорошо, ты же работаешь на них, это будет хорошо, убей меня…

Она повторяла это, как заведённая, без тени эмоций на лице. Берингар слушал, пока ей не потребовалось сделать новый вдох, и негромко заметил:

– Тебе не приходило в голову, что они только этого и добиваются? Твоего самоубийства. Прежде это казалось мне маловероятным, но сейчас…

– Убей меня, убей меня, убей меня…

– Зачем?

– Так будет лучше.

– Кому?

Адель из настоящего не удержалась от улыбки, шаловливой и почему-то гордой. Это было не утешение – это был допрос. Именно то, что требовалось грохнувшейся наземь ведьме, которая решила, что потеряла всё. Возьмись он сразу её успокаивать, вышло бы хуже, да и это был бы не он. Когда они успели так хорошо изучить друг друга?

– Так кому?

– Всем, – упрямо повторяла она. – Всем будет лучше. Если ты не убьёшь меня, я сама себя убью.

– Арману не понравится ни то, ни другое.

Упоминание брата произвело неожиданный эффект. Смотреть на свои рыдания было препротивно, и Адель таращилась на пуговицы чужого плаща. Резкий птичий крик со стороны реки заставил её вздрогнуть, и взгляд сместился выше сам собой. Адель не была мастером по определению настроения (чьего угодно, и в первую очередь – своего), и выражение лица Берингара в эту минуту представляло для неё труднейшую из загадок. Он ждал, и он слушал. И то, что он слышал, ему не нравилось.

– …не понравится, но ему же будет лучше, – хныкало растрёпанное чудище, в котором Адель не без труда признавала себя. Внутри встрепенулось что-то стереотипно женское: проклятое пламя, могла бы и получше выглядеть, когда на тебя так смотрят! – Он просто привык, но на самом деле это плохо, ему очень плохо со мной, он не говорит… может, он сам так не думает, но после того, что… того, что сегодня… мне лучше вообще не возвращаться, а жизни я не заслужила, так что просто позволь мне умереть!

– Нет, – спокойно ответил Берингар. – Я тебе не позволяю.

Адель запнулась и резко подняла голову. Зарёванные глаза не придавали взгляду грозности, скорее, вышло до тошнотворности трогательно. Адель из настоящего еле успевала следить за ними обоими, но она была готова поклясться, что Бера этот взгляд тоже задел. Не мог не задеть…

– Пока мы не закончим работу, – мягко напомнил он, – ты не вправе ослушаться моего приказа. Это всё, что я имею в виду.

– Я всё испорчу. Я всё время всё порчу, зачем вы вообще меня с собой взяли…

Она продолжила плакать, и хныкать, и ныть, не замечая, что происходит вокруг. Из настоящего было лучше видно, и как она раньше не заметила? Не было у них с братом ничего общего, кроме неё самой. После смерти родителей и первых проблем с обществом ведьм у Адель был только один человек, который принимал её в любом виде, и был второй, и они одинаково говорили с ней, но прикасались по-разному. Арман вырос вместе с ней и, несмотря на свои рыцарские замашки, не стеснялся хватать сестру за запястье или просто гладить по спине, когда ему вздумается – или если ей надо. В каждом жесте Берингара, который так или иначе относился к ней, было чувство границы, неуловимый пиетет, как меч, лежащий на постели между мужчиной и женщиной, которым нельзя познать близость. Он сам был и мужчиной, и мечом, оберегал Адель от самой себя и от всего мира. Он не позволял никому притронуться к ней и не притрагивался сам, пока в этом не было нужды, и уж если приходилось – делал это с величайшей осторожностью, но без робости. Что происходило теперь? Теперь женщина сбежала от метафорических защитников и осталась наедине с собой, наедине со своим злейшим врагом… Спасти Адель Гёльди могли лишь два человека на земле. Один спасал всегда, и она всегда подводила его; другого она не замечала непозволительно долго, зато теперь он был совсем рядом. Оставалось только принять спасение или оттолкнуть его…

– Зачем? – еле слышно шмыгнула она. – Зачем ты это делаешь? Зачем ты мне помогаешь? Я тебе мешаю, я всем мешаю… лучше не будет, я знаю, что не будет, я никогда не стану лучше, это никогда не изменится… мне страшно, – она всхлипнула и слабым движением прижалась лицом и телом к единственному человеку, который её держал. Адель из настоящего успела увидеть, как в этот короткий миг менялось лицо Берингара… Гипнотический транс сработал слишком хорошо – в прошлом она никак не могла этого видеть, и Берингар точно это знал, иначе бы он просто не позволил себе такого взгляда. Адель была бы рада убедить себя, что видит другого человека, но не могла – это всё ещё был он, только исполненный горечи, переживающий чужую боль и что-то ещё, чего она не распознала прежде. Он слушал неразборчивое бормотание, трепетно прижав к себе дрожащую Адель и придерживая её вдали от сырой земли, пряча её от себя – в себе, и пряча от неё свои прищуренные глаза и тревожную складку между бровями.

– Мне страшно жить.

– Не бойся.

– Мне страшно жить, пока я всё время… убиваю, и разрушаю, и…

– Ничего не бойся.

– Это неправда, Адель. Ты способна на большее… То, что у тебя отняли, то, что тебе не позволили приобрести – это несправедливо, обидно и страшно, но это не повод прекращать жить. Есть люди, которые любят тебя, и неважно, знаешь ты об этом или нет, – голос Берингара не дрогнул и не надломился, для этого он был слишком хорошо вышколен, только стал много тише – ещё тише, чем прежде. – Обещаю, я сделаю всё, что в моих силах, чтобы помочь тебе.

– Зачем? Зачем мне помогать?.. зачем?..

Дура, мысленно взвыла Адель. Он уже всё сказал. Он сказал больше, чем всё…