Текст книги "Книга чародеяний (СИ)"

Автор книги: Katunf Lavatein

сообщить о нарушении

Текущая страница: 49 (всего у книги 54 страниц)

Не то чтобы ей было интересно, но какая-то доля любопытства проявилась. Да и грубо не переспросить, раз сама начала…

– Ты ничего не чувствуешь?

– Туманный вопрос. Что именно?

Лотта слегка прикусила губу и снова уставилась в окно. Адель проследила за её взглядом и увидела чёрную птицу, скачущую по дорожке по своим делам. Забавно, в полёте они кажутся такими важными, а по земле прыгают, как дети. На слабом солнце блеснул длинный клюв, распрямились крылья, и птица, разогнавшись, взлетела, чтобы исчезнуть за ближайшими деревьями – тёмное пятно, на фоне которого снег казался не просто белым, а ослепительным.

– Улетел, – еле слышно сказала Лотта. – Надеюсь, его никто не съест. Некоторые всё ещё убивают и едят грачей, представляешь? Их солят в бочках, просто ужасно… – Потом она нашла в себе силы улыбнуться. – Извини за эти глупости. Я, наверное, просто устала.

– Я так не думаю, – тут же возразила Адель. – Проклятое пламя, мне вечно не хватает слов, но я тебя понимаю. Предчувствие или… вроде того?

– Возможно, – беспомощно ответила она. – Я правда не знаю. Мне самой как будто всё равно, но другие ведьмы, сильные ведьмы, беспокоятся о чём-то. И я не могу определить, где кончается моё беспокойство за Армана и начинается… что-то другое.

Ответа Адель тоже не знала, зато была согласна всей душой – Лотта озвучила именно то, что она сама уже отчаялась понять. Назрел подходящий момент, чтобы скрепить дружбу и обняться, но Адель испытывала одновременно страх и отторжение к этой идее, поэтому продолжила неловко стоять напротив. Как бы так выкрутиться, чтобы брату потом не пришлось за неё краснеть перед своей девушкой? По большому счёту, больше ничего в данной ситуации Адель не волновало.

Шарлотта улыбнулась, на этот раз не натянуто, и протянула ей обе руки. Адель с облегчением схватилась за них – она подсмотрела этот жест у каких-то подружек на балу и случайно запомнила.

– Спасибо за гостеприимство, – сказала Лотта. Если она часто так улыбается, подумала Адель, то понятно, почему Арман влюбился. Ещё и глаза светятся на солнце… – Надеюсь, мы ещё когда-нибудь повеселимся все вместе.

– И я надеюсь, – с облегчением ответила Адель. Им обеим стало легче – ненадолго, зато по-настоящему.

За окном пролетела и исчезла очередная чёрная птица.

***

[1] Г. Гейне, перевод С. Маршака.

XXIV.

«Добрый народ ничего не знал о пленённом рыцаре, считая его погибшим, но рыцарь освободился сам. Он не стал мстить королю – дождался, пока тот сойдёт с ума, ослеплённый славой и богатством, и умрёт, никем не любимый. Тогда рыцарь вышел на свет и рассказал доброму народу, как король добывал свои сокровища… Себе он не оставил ничего и короны тоже не принял».

Из кукольного спектакля пани Хелены.

***

«Здравствуйте, друг мой!

Полагаю, после того, что произошло этой ночью, вы не захотите со мной разговаривать. Вполне закономерно и ничуть меня не задевает: вы молоды, впечатлительны, весьма привязаны к своим друзьям и, что бы вы там ни думали, к своей жизни. Поэтому я вкратце изложу в письме ответы на вопросы, которые у вас наверняка возникли: как вы отлично понимаете, не покаянно, а для того, чтобы вы продолжали понимать логику моих действий и не допускали оговорок.

Надеюсь, сюрприз удался. Вы ведь наверняка не подумали о себе, это так вам свойственно. Не буду разглагольствовать о том, какой эффект это действо должно было произвести на вас – сами знаете, а вот другие участники игры... Видите ли, я не зря предложил вам выбор между новыми письмами (разумеется, фальшивыми) и более поспешными действиями: в то же время, когда мы с вами стали потихоньку подбираться к цели, моим доверенным людям удалось выяснить, куда же девается ваш приятель господин Клозе холодными зимними ночами, ежели не под бочок к своей жене. Оказалось, он искал вас, и пусть он пока был один и никак не мог проверить все подходящие лечебницы в короткий срок, мне это не понравилось. В то, что его сомнения на эту тему никак не связаны с нашим предприятием, верилось с трудом: в обратном случае он бы дождался окончания дебатов, такой уж дотошный юноша. Нет, он определённо что-то вынюхивал, причём невовремя. Лично мне хватило его каверзного вопроса на немецком: молодой человек весьма точен в том, что говорит и делает, и не допустил бы такой оплошности если не в силу великого ума, чего я в нём по-прежнему не наблюдаю, то благодаря отменной выучке и воспитанию. Итог: что бы он ни подозревал, это касалось вас, а рано или поздно ваше продолжительное молчание заметили бы и другие.

Проще всего было сделать так, чтобы никто больше вас не искал – особенно на случай, если дискуссии вновь затянутся. Либо убрать подозрения, либо убрать вас. Первый вариант отпал – лгать дальше вы отказались, так что за вас это сделал я.

…но, конечно, я не доверяю вам полностью, как и вы мне. Согласитесь, это справедливо. Поэтому стимул для вас был одновременно гарантией для меня, а заодно решал ряд других проблем; я говорю о вашей «смерти», разумеется.

Итак, возвращаясь к основному вопросу: убийство или обман следопыта я не рассматривал. Первое – потому что он слишком важная фигура в нынешнем обществе старших магов (кто бы мог подумать!), второе – потому что нюхач он действительно неплохой, а на качественную подмену тела у меня не было ни времени, ни ресурсов. Короче говоря, себе дороже. Вы можете спросить, как я решился на авантюру с лечебницей; не могу сказать, что я люблю риск, но, как вы должны помнить, я его уважаю, и такой подход мне представляется более разумным. Ещё вы должны помнить, что я не склонен во всём доверять магии и решать при её помощи все вопросы. Таким образом, в дело вступила тонкая наука человеческих душ.

Конечно, многим новость покажется ненадёжной, учитывая все последние обстоятельства и перипетии колдовского сообщества. Очевидно, что для проверки, сиречь опознания, отправят следопыта. Вполне естественно, что это будет ваш друг. Главная опасность заключалась в том, что я ошибся и молодой Клозе не связал ваше отсутствие с «моими» промахами, но он связал – и тут я вынужден признать, что всё-таки заблуждался на его счёт, хотя сии открытия пока не искупают его прежней недальновидности. (Для меня это, конечно, хорошо. А для вас – не очень. Стараюсь быть объективным!) Итак, в конце концов он заподозрил, что я – это вы, пропавший оборотень, и отыграл свою партию согласно моим лучшим ожиданиям: не стал принимать самостоятельных решений, а предпочёл посоветоваться с вами. Полагаю, не застань он вас в общей комнате, подкараулил бы возле спальни. Готфрид не разглядел, как именно вы переговорили, ставлю на тайные условные знаки, в любом случае контакт произошёл и вы сделали то, что могли и должны были сделать – подтвердили свою смерть.

Любопытно, что Клозе в тот момент тоже рисковал, хотя что он терял? Если бы на вашем месте оказался настоящий я, я бы просто не ответил. Вообще-то мне безумно интересно, что именно он сейчас думает и сколько влияния по этому вопросу имеют старейшины, но, к сожалению, никто не может знать всего. Главное, что он вам доверяет, можно сказать, через ваше согласие он доверяет мне. Удобно.

Не буду отнимать ваше время сторонними рассуждениями, у вас его должно быть немного. Я уверен в успехе, а у вас нет выбора. Дерзайте, но не переигрывайте: будьте как ваш ответственный друг и делайте ровно то, что от вас просят.

Если всё решится сегодня, я буду ждать вас дома, в Берлине, с тем самым предметом, из-за которого мы познакомились столь тесно. Подойдёт любой предлог, чтобы ненадолго покинуть замок (самый очевидный – переместить вещь в надёжный тайник дома), если вам навяжут сопровождение – не отказывайтесь и не бойтесь, мы всё уладим. После этого мы с вами поменяемся местами, и вы сможете отдохнуть как следует: Эдвард подготовит вам комнату и устроит всё лучшим образом.

Подпись я счёл излишней.

В ваших же интересах сжечь это письмо после прочтения».

Арман сложил письмо и убрал во внутренний карман. Сжигать он его точно не собирался, но лучше спрятать от посторонних глаз… Гонец уже убежал: вряд ли он догадывался, что принёс, кому и от кого.

Слов для того, чтобы точнейшим образом обозначить отправителя, у Армана не находилось. Хартманн одновременно убрал самого Армана и излишнее любопытство вокруг его персоны, положился на случай и доказал чужими устами, что оборотень в самом деле мёртв, а мёртвый оборотень всегда надёжнее живого. При этом он действительно побудил его ускориться, тем самым заручился гарантией успеха и вдобавок убедился – и очень вовремя, – что Берингар копал в нужном направлении и почти докопался до истины. Впрочем, всей правды следопыт не знает, он может только подыгрывать Арману – то есть, как и рассудил Хартманн, Берингар тоже выполняет волю господина посла… косвенно, но неизбежно. Говорят, можно убить одним выстрелом двух зайцев. Хартманн прикончил целое стадо.

Поскольку Арман уже не первый час находился в облике посла, особых эмоций он не испытывал, не до них. А может, он вообще разучился чувствовать после вчерашней ночи, но всё шло на пользу, потому что он наконец-то начал соображать – так чётко и ясно, как хотел. Во-первых, в логике господина посла обнаружились изъяны: он по-прежнему отказывался признавать, что кто-то может пойти против него, и слишком сильно полагался на свои знания и опыт. Арман явно был не в лучшей форме и всё равно почувствовал, что на этом можно сыграть, была бы смелость… Посол, конечно, отменно разбирался в людях, но немалую часть его ума и везения составлял страх, страх этих самых людей перед ним самим. Разумеется, он выходил победителем даже из таких ситуаций на грани абсурда и ненадёжных случайностей – он никого не боялся и почти никому не доверял. Во-вторых, Хартманн невольно дал ему подсказку, как можно переломить ход событий и склонить чашу весов в свою сторону. Он сам бы сейчас спросил: «почему бы и нет»?

То, что Арман продолжал мыслить, как Хартманн, волновало лишь малую его часть на самом краю сознания. Он собирался применить те же средства, что и посол использовал против него, и не испытывал никаких угрызений совести. А терять Арману нечего, ведь он всё равно что мёртв – мнимая смерть освободила его от излишнего страха перед врагом, он был готов рисковать так же, как Хартманн. Который сам подарил ему эту свободу.

Было уже за полдень, поздний завтрак казался обедом, а церемонию снова перенесли на ранний вечер, так что времени у гостей замка осталось навалом. Арман проспал несколько часов в чужом облике, что не пошло на пользу здоровью, но прибавило шансов на победу: он больше не хотел рисковать и становиться собой, не дай древний дух, дар снова воспротивится. Всё тело ломило, голова раскалывалась, разболелась и нога, и сердце, и ещё что-то, он уже не различал, продолжал существовать на одном упрямстве и необходимости доиграть партию. Доиграть партию, довести дело до конца, взять себя в руки… Когда он последний раз выражался своими словами? Кто такой он? А так ли это важно? Главное, что теперь у него есть план.

«Покойный Арман Гёльди», услужливо напомнил чей-то шепоток. Сплетничали сегодня по всему замку. Арман улыбнулся посольскими губами и пошёл дальше, через шаг опираясь на трость. Он был невероятно рад сопровождению сержанта Баума – это не отвлекало, не давило на совесть и позволяло поразмыслить о главном.

– …бедного молодого человека, – доносилось из одного угла, пока Арман хромал по коридору. – Безумно жаль. Такой молодой был…

– …и замечательно, – ворчали из другого. – Всегда терпеть не мог этих оборотней. Никогда не знаешь, вдруг они сейчас прямо рядом с тобой!

– Согласен, согласен. Проклятые обманщики. Самая бесчестная магия, какая только есть…

Из открытой двери на повороте Арман услышал ещё несколько мнений:

– А если его всё-таки убили? Сначала писарь, потом Гёльди…

– Это если не считать Густава Хартманна, – говорящий понизил голос, но Арман всё равно признал Джеймса Дерби. Он ненадолго остановился невдалеке от порога, сержант Баум ничего не спрашивал. – Вы говорите только о тех, кто возился с книгой дольше прочих, а как же сын Роберта и его команда, сёстры Вильхельм, если я не ошибаюсь? Они и вовсе мимо проходили!

– Безумие какое-то.

– И вовсе нет. Уже вторая смерть превращает безумие в закономерность, а мы имеем дело с числом побольше…

Многие из говорящих были чудовищно близки к истине. Арман усмехнулся ещё раз и пошёл дальше. Та часть его сердца, что отвечала за переживания, отмерла, он преисполнился решимости покончить со всем сегодня, со всем – и с задачей Хартманна, и с ним самим. Долгожданная злость, всё меньше и меньше похожая на отчаяние, придавала ясности мышлению. Некоторых она ослепляла, однако Арман был другого сорта, и он никого не потерял. Разве что себя…

Итак, книга. Думая о ней, о её сути и устройстве, Арман отвлёкся от команды и господина писаря и перебрал в памяти все сопутствующие атрибуты: обложку, оплетённую защитными ремнями и цепями, чернильницу и перо, уникальные по своим магическим свойствам, всякие мелочи, которыми пользовался только писарь. И полномочную печать. В большей части путешествия она не фигурировала, так как по клятве принадлежала Берингару, а тот честно берёг её как зеницу ока, но один раз… Когда Арман наконец сообразил, едва не разбил лоб от досады, потому что разгадка и в самом деле лежала на поверхности. Вспомнил-то он раньше, он часто вспоминал кошмарный сон и предшествующие ему события, но явь не давала времени как следует задуматься над очевидным – попробуй тут займи голову своими делами, когда нужно притворяться каждую секунду… собственное имя забудешь. Печатью же звалась настоящая восковая печать, прилагавшаяся к книге как независимый, но необходимый предмет: в начале светло-бежевая, а под конец потемневшая от крови, она всегда находилась возле артефакта, скреплённая сзади двумя лентами. В начале они обходились без неё, под конец она стала единственным, что открывало группе доступ к книге, необходимый для записи историй. С тех пор как писаря убили, доступ усложнился, а чары окрепли, и Берингару как уполномоченному владельцу печати приходилось окроплять её своей кровью.

В деревне Кёттевиц, перед тем как потерять сознание и основательно их всех напугать, Берингар успел передать печать Арману. Сам Арман ни в чём не клялся, но, став владельцем печати, мог делать всё то же, что и Бер, поскольку тот допускал свою смерть и не позволил бы миссии оборваться таким образом. Больше, чем они двое, на книгу влиял только господин писарь. Ныне покойный.

– Господин посол! – заявил сержант Баум ровно в два часа пополудни. – Моё дежурство окончено, и я вынужден вас оставить!

Арман рассеянно кивнул, занятый своими мыслями. Старейшины по умолчанию владеют какими-то древними секретами, старшие маги вроде Хартманна и дю Белле – по чуть-чуть, но насколько сильна их личная связь с артефактом? Не глубокие познания в колдовстве, не следы наложенных чар, не гипноз, не заговоры и привороты, а именно связь, которую невозможно разорвать? Он никогда не размышлял о своей крови, а ведь кровь – довольно сильный элемент. В том сне, где дурман наместника Никласа вошёл в резонанс с вмешательством Хартманна, «господин писарь» сделал именно это – открыл книгу с помощью печати и крови Армана. Наяву ничего не произошло, но это и неважно: с того момента сам Хартманн предполагал, что это может сработать. Не был уверен до конца, поскольку зависел и от ненадёжности сновидений, и от решений совета старейшин, и от переменчивого характера книги, которая могла через полгода потребовать совсем других жертв. И всё равно сделал ставку.

Арману он говорил о предчувствии, но допускал и другие оговорки: «вам всё по плечу», «мне известно кое-что другое…» Вряд ли Хартманн именно недоговаривал, он и сам не знал наверняка. Кровь – дополнительный залог, а не первостепенное условие, иначе бы старейшины не заставили их выбирать, но она уже несколько раз помогла Арману. И может помочь ещё раз.

Пришло время самому поставить всё на кон. Ложная весть о смерти сорвала маски с них обоих и обнажила не злого гения и его бедную жертву, а двух злых гениев. Арман даже не ужаснулся своей задумке: ему было нечем, как будто сама способность чувствовать впала в вечный сон.

Книга действительно изменилась: напитавшись таким количеством чар и воспоминаний множества магов, она становилась и опаснее, и сильнее, и как будто умнее. Догадайся Арман о печати раньше, он бы ни за что не поверил, что справится, ведь оборотень находится в чужом теле, чужой коже, плоти… а кровь всё-таки внутри, и он совсем не умел изменять её, как не умел изменять свою память, душу и разум. Даже пресловутая аура менялась не до конца, создавая третий лик, неведомую доселе сущность – что-то в ней всегда оставалось прежним, что-то внутреннее и не поддающееся оборотничеству. Сейчас он не сомневался, что книгу чародеяний это не обманет, в конце концов, она позволила ему подойти так близко в самый первый день. А если они с Хартманном ошибаются, что ж, придётся потерпеть и забрать её любой ценой: выбора у Армана в самом деле не осталось.

– Господин посол, – а это сержант Нейман. – Позвольте, я побуду с вами ближайшие десять минут. Дело в том, что теперь ваша персона…

Арман благосклонно кивнул, позволяя ему позаботиться о своей персоне. Важной такой персоне, хоть ты тресни… В самом ли деле у него нет выбора? Так он привык думать, и привычка – опаснейший из человеческих пороков – делала его, как и всех прочих, безвольной марионеткой в руках посла. Хартманн написал: «не переигрывайте… делайте ровно то, что от вас просят». Он сам учил смотреть на вещи шире, придираться к словам. Если добыть книгу Арман решил любой ценой, то почему бы ему не вмешаться в чужие планы иначе?

– Погода сегодня славная, не так ли, сержант?

– Очень славная, – согласился Нейман. – Подходящая для вашей удачи, господин посол.

Удача им всем пригодится. Последние новости об артефакте встревожили его не на шутку и открыли глаза на то, что стоило заметить раньше; из-за страха за сестру Арман потратил слишком много времени на отношения с Хартманном, а про остальных забыл. Берингар был молодцом, но по сравнению с Милошем и всей его родословной оставался не самым сильным колдуном, зато являл собой образец абсолютной выдержки и хладнокровия. И что с ними стало? Они оба не справились с безумием, вызванным книгой – и сила, и разум оказались бессильны перед мощью артефакта. Так где теперь гарантия, что найдётся хотя бы один маг, способный справиться с этим? Отдать книгу пани Росицкой или Юргену Клозе – такая же плохая затея, как отдать её Хартманну, это Арман осознал сполна. И это заставило его передумать.

– Я уже вижу вашу стражу, теперь я могу вас оставить.

– Благодарю вас, сержант, – машинально ответил Арман, опираясь на трость. – Хорошего дня.

Оставалось не отдавать её никому, и был только один способ добиться этого наверняка. Арман поступал так же, как господин посол: основываясь на скудной теории магии, собственных ожиданиях и надежде на свою кровь, планировал перевернуть всё с ног на голову – и добиться своего.

Для этого придётся «переиграть», перевыполнить план, но пора бы и Хартманну понять, что не все согласны действовать по его указке. Главное – управиться до ночи…

– Добрый день, господин посол.

После сержанта Баума подошёл Милош, и всё хладнокровие Армана полетело к чертям. Он отчаянно надеялся обойтись без этого разговора, но судьба оказалась против.

– Добрый день, – Арман-Хартманн изобразил растерянную полуулыбку, будто не знал, как себя вести. Посол, конечно, первостатейный подлец, но не выразить соболезнования он не мог – хоть поиздеваться, хоть для галочки, а Арман не мог заставить себя открыть рот и произнести вежливые слова. Так он словно признавал, что всё произошло взаправду. – Гм. Как ваши дела? Ночь выдалась… беспокойной.

– В самом деле, – отозвался Милош. Похоже, он тоже не был до конца уверен в происходящем: улыбкой не лучился, но и побитым жизнью не выглядел, разве что немного уставшим. Знает или нет? «Господина посла» Берингар раньше срока не выдаст, а самого Армана? Вчера они явно о чём-то спорили, скорбящие друзья так не делают. Скорее всего, Милош в курсе, но тогда ему тоже приходится играть.

– Ничего, – подбодрил Арман, чувствуя себя самым отвратительным лжецом на свете. – Скоро всё закончится. Не столь важно, как… Мы все вернёмся по домам и хоть немного отдохнём от этого места.

– Место красивое, – сказал Милош, покосившись на заснеженные холмы, что виднелись между двумя башнями замка. – Но я вас понял. Кстати об этом, поздравляю с почти победой, господин посол. Вы заслужили…

Арман ответил не сразу, борясь с приступом боли. Снег не должен быть чёрным, это неправильно… так же неправильно, как то, что сказал Милош, но он пока не знает…

«И не узнает никогда, если я здесь помру».

– Благодарю вас, – вежливо сказал он. – «Почти победа» – удачно сказано, не будем торопить события. И да… – Слова по-прежнему давались с трудом, но совсем промолчать – всё равно что навести на себя новые подозрения. – Пожалуй, мне стоит выразить вам свои соболезнования. Насколько я знаю, вы были близки с покойным. Это… печально.

В меру учтиво, в меру натянуто. Так сказал бы и сам Хартманн, не особенно восприимчивый к смертям близких и далёких. Арман притворялся из последних сил, стараясь отрешиться от всего на свете, потому что такие слова требовали взгляда в лицо, и он смотрел.

– Были, – односложно ответил Милош. – Спасибо. Если честно, я не знаю, что вам ещё сказать, так что можете не развивать эту тему.

Арман с большой благодарностью отвёл глаза, хотя знал, что никогда ничего не забудет и не простит себя. Знал Милош правду или нет, он всё равно не выспался, волосы его как будто потускнели, ничем не напоминая материнскую гриву, а веки всё ещё были слегка припухшими. «Я вижу лица, что были счастливыми и никогда не знали горя: в будущем по ним потекут слёзы». Матушка Эльза напророчила много всего, и многие из её фраз можно было толковать по-разному, но эта имела для Армана только один смысл. Несмотря на все душевные качества, его было не так уж просто разжалобить одними слезами, но он знал, что за ними стояло, и знал, кто в этом виноват. Или НЕ знал. Убийца или оборотень? Лжец или другой лжец? Якобы мёртвый друг, который не соизволил дать даже намёк? А кто убийца, если убийства не было? Вряд ли Милош обрадуется, когда узнает правду. Гораздо вероятнее, что он разозлится и хлопнет дверью.

Как же всё перевернулось, думал Арман, не в силах увести мысли от прошлой ночи. Наверняка они говорили об этом, Бер должен был сказать хотя бы в двух словах, что он жив, иначе бы… иначе бы всё было не так. И это Бера называли безжалостным, говорили, что он делает только то, что приказано. Может, так оно и было прежде, только теперь сам Арман находился в полной власти другого человека, в абсолютном подчинении, и причинял своим друзьям много боли, а Берингар чем дальше, тем больше нарушал правила и заботился о тех, за кого отвечал. Действительно заботился, будь то защита Адель или всего два слова, чтобы убедить…

Рядом крутились стражники, послы и соглядатаи. Арман глубоко вдохнул и заговорил с Милошем о погоде.

А Милош, вопреки его ожиданиям, не спал вообще. Слишком много всего навалилось, и они чуть ли не до утра сидели в пятиугольной комнате с папой и Чайомой, ожидая известий от Берингара. Потом Берингар известия принёс, и это кончилось новой истерикой, потому что Милош категорически отказывался что-либо слушать. После того как пан Михаил отобрал у него все заговорённые пули и отправил спать, Милош, разумеется, пошёл не спать, а высказывать все свои претензии Берингару, и тот наконец смог донести до него, что письмо было подложным – он давно пытался сделать это, но справился только ближе к утру.

– Я уже понял, что ты был прав, – раздражённо шипел Милош, волосы у которого стояли дыбом и слегка искрились. – И зачем тогда это враньё? Почему ты остальным не сообщил?

– Мы это уже обсуждали, – устало сказал Берингар, в десятый раз слушающий одни и те же упрёки. Он понимал, что это не искренне и гораздо больше Милош переживает за Армана, поэтому не воспринимал их всерьёз, только сочувствовал по мере сил.

– Кому-то удобно, кому-то неудобно, да-да. Ну и кому же такое может быть удобно?

– Арману, например.

Милош моментально потерял дар речи, но обрёл его так же быстро.

– Извини, но это слишком! Разыгрывать свою смерть?!

– Я знаю это от самого Армана, – сказал Берингар. Он по-прежнему не был уверен до конца, несмотря на то, что видел и обнаружил сам, но как бы причудливо ни петлял ход событий, всё сводилось к одному и тому же человеку. И если бы тот человек не участвовал в игре, он бы не кивнул. – Сейчас ему нужно, чтобы мы все в это поверили, и мы поверим. Я не сомневаюсь, у него не было желания причинять нам боль, поэтому я сказал тебе, но, пожалуйста, больше – никому.

– Даже папе?

– Даже папе.

Милош тряхнул головой, потёр глаза и хмуро уставился на Берингара. Они спорили в его комнате, где больше никого не было, только никто не садился, так и стояли напротив, как два взъерошенных кота.

– И мне ты больше ничего не скажешь?

– Нет. Надеюсь, мы скоро всё узнаем от самого Армана, и обойдётся без моих догадок.

Он специально повторял имя Армана и их потенциальный разговор, будто бы ничего не произошло, и это сработало отлично. Милош побродил по комнате, попинал ногами вещи и вернулся на исходную позицию.

– Ладно, допустим, – сдался он. – Мне очень хочется тебе поверить, хотя ты ничего не объясняешь…

– Милош, я не знаю, что ты обо мне думаешь, но я бы никогда не стал лгать тебе о смерти друга, – неестественно ровно сказал Берингар. – Готов поклясться на своём оружии, что по указанному адресу никакого Армана нет и не было. Вчерашняя новость – обман.

– И что ты скажешь Адель? Она тоже может получить письмо.

– Скажу, чтобы не верила никому раньше времени.

– Ладно, – повторил Милош. Усталость навалилась неожиданно, он не столько почувствовал её сам, сколько додумал, ориентируясь на выражение лица Бера. – Я одного только не понимаю. Как ты с ним связался?

Ему в голову не пришли ни ключи, ни зеркала, это было слишком просто. Раз в Италии Армана не оказалось, хотя бы в одной крошечной части Италии, неужели он в самом деле здесь? Ничего не доказывает, хотя он и не дома…

Берингар долго молчал, а потом ответил с неопределённой интонацией:

– Боюсь, тебе не понравится.

Про Армана Милош так ничего и не узнал, но ему действительно не понравилось. Всё. Необходимость вставать, не ложась, холодный завтрак в германском духе, невкусный кофе, кислое яблоко, грустный вздыхающий отец… Милош бы с радостью рассказал ему всё, наплевав на обещание, но он так и не смог поверить Беру до конца – зачем зря обманывать родителя, если потом выяснится, что они все ошиблись? Он и на Армана разозлился, но как-то неуверенно: судя по всему, друг не столько закрутил интрижку, сколько знатно влип. С трудом верилось, что он в здравом уме додумался бы до собственной смерти… А нездоровье? Выглядело чрезмерно натурально, что тоже Милошу не нравилось, и самое последнее: ему не нравился он сам. Что-то явно происходило, и Берингар это заметил, а он – нет. Хотя он сам отстранился от поисков убийцы, и это осознание – похоже, зря! – тоже Милоша не радовало.

Потом ему не понравился сержант Баум, который слишком грубо постучал в дверь, Хартманн, который думал только о себе и явно выразил соболезнования исключительно из вежливости, сэр Дерби, который тактично промолчал, и Чайома, которая говорила слишком много. Берингар с утра ушёл домой и избежал очередных претензий, а когда вернулся, Милош немного остыл и нашёл в себе силы и совесть извиниться.

– Но это не от чистого сердца, – грозно добавил он. – Пока вы оба мне не докажете, что всё так и было…

Берингар только что побеседовал с четырьмя ведьмами и выпил возмутительное количество кофе, поэтому всё, что он ответил, было «угу».

А затем настало время спускаться в нижний зал.

Милош твёрдо решил обозлиться на весь белый свет, и всё равно грядущее действо полностью завладело его вниманием. Книга чародеяний не утратила своей важности, кто бы ни умирал, ни врал и ни скрывался, и в её присутствии было трудновато думать только о своих проблемах. Сегодня совет старейшин счёл её безопасной, хотя Милош не был так уверен: атмосфера настороженности, царившая в нижнем зале, вряд ли исходила только от людей. Стражники заняли свои посты вдоль стен, но всё равно тянули шеи, лишь бы разглядеть центр; Милош не отставал от посольской группки вместе с Небойшей и Паулем Лауфером. Чуть ли не впервые в жизни он предпочёл бы держаться от книги подальше – как знать, на что ещё она его сподвигнет, – но выбора не имел. В конце концов, если они начнут сходить с ума теперь, то сделают это все вместе, и на месте замка Эльц будет братская могила многих магов. Очень многих и очень глупых…

Возле постамента стояли старейшины и Берингар. Рядом незримо присутствовал господин писарь, и Милошу на миг даже почудилось, что он видит его призрак. Моргана сняла капюшон, остальные не стали, книга была по-прежнему открыта – её страницы самовольно перелистывались туда-сюда и слегка светились. Теперь послы глядели на неё не с благоговением и не с жадностью, как в самом начале, а с опаской столь суеверной, что она казалась и вовсе неприличной для потомственных колдунов. «Что же мы такое создали?» – читалось в каждом взгляде, и ни восторга, ни уважения, только недоверие и ужас.

– Что-то будет, – хмуро сказал Небойша. Пока ничего не началось, и стражники успели перекинуться парой слов. – Не нравится мне это. Предчувствие у меня дурное.

– Это бывает, – рассеянно согласился Милош, разглядывая лица послов. Всё так же, как вчера, только Хартманн не улыбается, а Хольцер наконец заткнулся. Вероятно, проглотил язык. Всё-таки прусский посол проявил то ли неслыханную храбрость, то ли неописуемое безрассудство, продолжая гнуть свою линию. В себе ли он так уверен или в самой книге, не понять…

Неожиданно Милоша хлопнули по плечу, и он едва не упал, хотя вовсе не отличался хилым телосложением. Пауль! Только он мог так треснуть, не имея в виду ничего дурного.

– Я слышал про твоего друга, – сказал Пауль. На его лице было написано такое неподдельное сочувствие, что у Милоша опять защипало глаза. – Мне очень жаль. Мы не были знакомы, да и с тобой почти незнакомы, но всё равно…