Текст книги "Книга чародеяний (СИ)"

Автор книги: Katunf Lavatein

сообщить о нарушении

Текущая страница: 47 (всего у книги 54 страниц)

– Как же так, – расстроился сэр Дерби. – Мы уже беспокоимся.

– Тяжёлые вещи должны звучать, чтобы становиться легче, – присоединилась Чайома. – Там твой сын. Что-то неладное под крышей дома?

– Нет, – ответил пан Михаил, и Арман почувствовал, как у него внутри всё скручивается. Эва жила в другом доме, хотя Чайома имела в виду семью, её легко понять превратно.

В коридоре снова послышались голоса: кажется, Берингар и Милош о чём-то спорили. Потом они вошли в комнату, оказавшись под прицелами чужих взглядов. Арман, как и все, смотрел, пытаясь догадаться, что произошло; понять что-то по лицу Берингара, как всегда, было невозможно, а Милош с самым мрачным видом молча стоял рядом. Он немного успокоился, но выглядел очень подавленным. Странно, подумал Арман, у которого начинала болеть голова. Или НЕ странно. Все нападения Хартманна легко принять за несчастный случай, вряд ли Милошу пришло в голову, что он может отомстить… иначе бы он уже стрелял. В кого угодно.

– И всё-таки это важно, – вполголоса говорил Берингар, явно заканчивая какую-то фразу. – Для всех.

– Как скажешь, – отозвался Милош, в его голосе боль смешивалась с непонятным раздражением.

– Вам решать, – сказал пан Михаил, с тревогой глядя на них обоих.

Арман не успел, не хотел и не мог вмешаться, и всё равно – в сотый раз – почувствовал себя предателем, оттого что не может разделить с ними их горе, хотя находится так близко.

– Впрочем, – пробормотал пан Михаил, – впрочем, всё равно все узнают… Так что какая разница…

– Какая разница, – глухо повторил Милош. – Ну да.

– Дамы и господа, мы действительно получили дурные вести, – заговорил Берингар, будто продолжая играть роль глашатая чужой воли. Письмо лежало у него в руке, словно так и должно быть. Послы и стражники слушали внимательно, настороженно, боясь беды. – Скончался Арман Гёльди, наш друг и один из тех, чьё имя записано на первых страницах книги…

Над головой Армана сомкнулась тёмная вода. Он слушал сообщение о собственной смерти и не мог поверить ни ушам, ни глазам, ни разуму. «Скончался Арман Гёльди, наш друг и один из тех…» Хартманн умел удивлять, так же как водить за нос на протяжении долгих лет. Берингар говорил о великой потере, о попытках лечения, о чахотке. Арман бы отдал всё на свете, чтобы понять, о чём он сейчас думает.

И всё же расчёт прусского посла оказался невероятен, он превзошёл самого себя. Смерть Адель стала бы концом, смерть кого угодно другого пробудила бы в Армане ненависть, гнев, желание отомстить – так и вышло, пока он думал об Эве, – потому что ради других он был способен на многое, а ради себя? Теперь он чувствовал только опустошение, тяжесть, словно лежал камнем на самом дне. Скончался Арман Гёльди. У него была чахотка… Увы, наши знахари не безупречны, как и людские… Так получилось, так получилось, так получилось…

Он не может вмешаться прямо сейчас, не поставив под угрозу чужие жизни. А чем дольше он будет тянуть, тем сложнее будет возвращение в мир живых.

– Мне жаль, и я соболезную вашей утрате, – донёсся голос мадам дю Белле. Арман знал, что она врёт, и не понимал зачем. – Простите мои жестокие слова, и всё же… уверены ли вы в подлинности письма? Я не хочу показаться грубой, но последнее время ошибки так часты, да и молодой Гёльди не производил впечатления умирающего.

– Вообще-то производил, – буркнул Хольцер, которому явно было неловко.

– Да, это так, – завздыхал пан Росицкий, не зная, куда деть руки. – Мы ещё на балу за него переживали, да и прежде…

– В самом деле. Наверное, молодой человек не хотел никого беспокоить…

– Да, я знал его, наверняка…

– Бедная его сестра!

– Ничего, она теперь в хороших руках.

– «Ничего»? Сердца у вас нет, старый вы пень!

Арман даже не разбирал, какие реплики кому принадлежат. Ему до дрожи в руках хотелось взглянуть на письмо, узнать подробности, но он всё не находил достойного предлога – слишком тяжёлым осталось впечатление, слишком быстро всё переменилось. Эва в порядке, она даже не была под ударом, вообще никто не был, кроме него самого… Милош по-настоящему угнетён, вот Беру как будто всё равно, а ведь казалось, что он немного оттаял… Или знает правду? Арман ухватился за мысль о том, что Берингар раскрыл его. Ведь тогда всё сходится, и в коридоре они беседовали именно об этом. Нет, вряд ли: непохоже, чтобы правду знал пан Михаил, в состоянии сильного расстройства он совсем не умеет притворяться.

Снова упомянули Адель. Если кто-нибудь сообщит сестре, она сойдёт с ума от горя или гнева, но кто? Берингар наверняка не позволит до выяснения обстоятельств.

К той же мысли пришли и другие.

– Мне кажется, в этом есть смысл, – говорил пан Росицкий, украдкой промокая глаза. Арман не выдержал этого зрелища и отвёл взгляд. – Я о том, что следует проверить… да и в любом случае, мы ведь должны будем… попрощаться с ним.

Кто-то забубнил о заразной болезни, кто-то – о дальности санаториев. У Армана всё плыло перед глазами, и он из последних сил заставил себя сфокусироваться на коленях пана Михаила, стоявшего напротив. В первый раз за всё предприятие он настолько не знал, что делать.

Теперь он точно поспешит, чтобы как можно скорее дать своим знать, что жив. И вряд ли будет тратить время на новые интриги с книгой – просто отдаст её Хартманну и убежит… так? На этом строился расчёт посла? Арман до боли сжал зубы: он понимал, что вряд ли найдёт в себе мужество пойти наперекор этому плану, бросит друзей в неведении и никак не даст о себе знать, как только всё закончится. Хартманн слишком хорошо изучил его, изучил их всех…

– Берингар говорил, что посещал какие-то санатории, – безразлично сообщил Милош. – Полагаю, этого адреса в списке не было.

Берингар отмолчался, делая вид, что перечитывает письмо. Арман поднял на него глаза: он не знал, что Бер искал его, но это открывает новые надежды. Знал ли Хартманн? Вполне вероятно, но тогда они всё ещё пляшут под его дудку.

– Не было, но я знаю, где это, – сказал Берингар, решившись на что-то. Настойчивый взгляд посла от Пруссии он игнорировал, хотя секунду назад Арман был уверен, что на него смотрят. Игра света, ложная надежда? Сердце забилось быстро и неровно. – Мне и самому хотелось бы убедиться, что это не обман. Если я не ошибаюсь, данное заведение находится недалеко от Лукки. Господин Моретти…

– Да? – отозвался звездочёт Чезаре, невольно затесавшийся в компанию сочувствующих. Вряд ли он вообще знал, кто такой Арман Гёльди, просто не успел вовремя уйти спать. – Да-да. Если вам нужен ключ, я с радостью предоставлю, но только придётся добираться от моего дома…

– Сколько часов?

– Два-три, может, три с половиной. Обратно вы вернётесь сами, но пути короче в ту сторону я не знаю…

– Ничего страшного, – успокоил его Берингар. Арман не мог поверить в такую выдержку и всё больше убеждался в том, что Бер что-то знает или просто не верит письму. Неужели Хартманн указал адрес настоящей лечебницы? Этот человек рисковал всем на свете, кроме собственной шкуры. – Спасибо за ключ, господин Моретти. К утру я буду здесь.

– Мы уже ничего не изменим, – пробормотал пан Росицкий. – Ты бы ночью не ездил…

– Ничего страшного, – повторил Берингар, он уже застёгивал дорожный плащ. – Это важно.

– Мне стоит пойти с тобой, – неожиданно сказал Милош. Арман наблюдал за ними и подумал, что сам бы такого взгляда не вынес, но Берингар только мягко отстранил его за плечо:

– Не стоит. Я только проверю, не случилось ли ошибки. Не думай, что с твоей стороны это предательство…

А ведь там нет тела. Арман отлично знал, что он сидит здесь, пока Роберт Хартманн сидит в Берлине, а в Лукке, или как там, никого и в помине нет! И всё же он не мог быть уверен до конца. Насколько далеко зашёл посол, насколько хорошо он блефует? Если там подмена, Берингар распознает её без всякого труда. Если там засада… лучше не думать об этом. Нет, устранять их обоих Хартманн не стал бы, но на что он рассчитывает?

В этих тягостных раздумьях Арман провёл следующие несколько часов. Как и половина присутствующих, он не пошёл спать, остался в пятиугольной комнате бдеть и слушать рёв метели. Кто-то сплетничал по углам, но в основном все молчали, подавленные новостями. Дело в том, что Арман Гёльди умер вторым после писаря Арманьяка, вторым из тех, кто имел непосредственное отношение к книге чародеяний. И это напугало многих – это, а не смерть малознакомого человека.

– Стало страшнее, не находите? – вполголоса осведомился сэр Дерби, проходя мимо Армана. – Мы ещё нос воротили, сомневались, а ведь кто-то правда точит зуб на тех, кто повязан с книгой. Не нравится мне это. Роберт, если вы после такого откажетесь, я ни за что не назову вас трусом.

Поскольку было почти тихо, их слышали все – и другие послы, и мрачные, сверкающие глазами стражники, и сидящие в дальнем углу Росицкие. Арман поднял голову на Джеймса Дерби и устало улыбнулся:

– Не беспокойтесь, Джеймс. Вам и не придётся.

О, если бы они знали, что человек, кому этот «зуб» принадлежал, сидит прямо среди них! Точнее, в Берлине, но они-то не подозревают… Нет, Арман не мог ответить иначе: сам он ни за что не отступит, не отступил бы и Хартманн, тот Хартманн, которого он играет, Хартманн-герой и любимец старших магов, который вознамерился взять на себя тяжкую ношу любой ценой, расплачиваясь за смерть сына.

Забавно, Джеймс не усомнился в том, что произошло убийство. Не усомнилась и мадам дю Белле – открыто, ведь на сей раз обошлось без её участия. Что думает пан Росицкий, Арман так и не понял, но тот сидел с сыном далеко и говорил очень тихо. Потом к чехам подошла Чайома и загородила обзор.

Из этого состава Берингара дождались почти все, но не все знали, когда он пришёл. Арман за весь вечер не вставал ни разу, принимая поздравления и советы из одного и того же кресла; после полуночи ему ужасно захотелось спать, да и голова гудела, но он никак не мог уйти, не дождавшись новостей. Наверняка старейшины опять отложат завтрашнее действо, тут много кто не спал… Так, Арман находился в кресле, повёрнутом в сторону двери, и он первым увидел Берингара – следопыт вышел из другой двери в том же коридоре и, сделав несколько бесшумных шагов, остановился напротив пятиугольной комнаты.

Их разделяло шагов десять. Высокую тонкую фигуру выделяла полоса света, лившаяся из комнаты. Арман видел, что Берингар смотрит на него и ждёт – чего? Наверняка следопыт действительно смотался в Лукку, он держал плащ перекинутым через руку, на плечах не было снега, в руке – ключ Чезаре Моретти. Если так, он знал, что там нет никакого трупа Армана Гёльди. Если нет, знал тем более и даже не ходил проверять. Берингар убедился, что поймал взгляд посла, и слегка изменил выражение лица. Теперь оно было вопросительным: приподнятые брови, наклон головы…

Неозвученный вопрос разночтений не предполагал. Следопыт ходил проверять, жив ли Арман Гёльди, правдиво ли письмо. «Да или нет?» Ответ зависит от человека в кресле у камина, кем бы он ни был.

Арман едва не задохнулся от избытка чувств, но вовремя взял себя в руки: он всё ещё не он, нельзя так бурно реагировать. Бер всё знает! Что важнее, он готов подыграть и спрашивает его совета, уверенный, что всё под контролем.

Выбор был поистине мучителен. Скажи Арман «нет», и Берингар расскажет правду, и после такого вывести на чистую воду настоящего Хартманна не составит особого труда – но Хартманн узнает обо всём незамедлительно, а ночью люди имеют обыкновение спать. Не все из них проснутся.

Арман-Хартманн посмотрел на Берингара и медленно кивнул, давая положительный ответ. Да. Он мёртв. Он умер от чахотки, письмо не подложное, Берингар – свидетель, он лучший нюхач и не может обознаться. Всё так, как хотел господин посол; всё так, как хотел Арман, чтобы пострадало как можно меньше людей. Себя он, конечно, не учёл.

Отчего-то в груди заболело ещё сильней.

Берингар вошёл в комнату, как только получил ответ, и от звука его шагов многие подскочили. Он бегло осмотрел помещение, задержал взгляд на Милоше и пане Михаиле, помолчал… Теперь свет не падал на его лицо, а вот голос звучал убедительно – устало и скорбно.

– Мне жаль, но это правда. Я его видел, ошибки быть не может. Арман в самом деле мёртв…

XXIII.

«К плечу белоснежному милой

Припав безмятежно щекой,

Узнал я по трепету сердца,

Что в нём потревожен покой».

Генрих Гейне, «Книга песен».

Перевод С. Маршака.

***

Тем же вечером Адель Гёльди не могла заснуть от неясного беспокойства. Она старалась скрыть свои чувства так же хорошо, как брат или супруг, но получалось так себе – то страница загорится, то бокал из рук скользнёт. К счастью, дотошной и обстоятельной тёте Юлиане слегка нездоровилось и она читала у себя в спальне, а Барбара не задавала лишних вопросов. Не задавала их и Эмма, у которой со дня смерти Ингрид глаза были на мокром месте; служанка только спросила, не принести ли ещё чего-нибудь перекусить, хоть и было поздновато.

– Принеси с кухни настой, только его надо подогреть, – распорядилась Барбара, отвлёкшись от гербария. – Мы засиделись, но это поможет заснуть. Я оставила его на столе…

Они с Адель сидели вдвоём в гостиной, изучая образцы трав и их свойства по нескольким книгам. Эти записки передавались из поколения в поколение в семействе Краус, и Адель пришлось проявить уважение, а не хмыкать саркастически при виде полураспавшегося фолианта и видавших виды энциклопедий. Лишних знаний не бывает, да и ей не помешает получше разобраться в мастерстве варки зелий… Так было решено в конце осени, так продолжалось изо дня в день. Адель старалась не беситься: к гостьям она привыкла, а вот занятия ей совсем не нравились. Как же было весело с пани Росицкой! Вот кто учил задорно и с огоньком. Правда, беспорядочно, но такой подход внушал Адель больше симпатии, нежели фамильная обстоятельность семейства Краус-Клозе. Единственное исключение ночевать сегодня не пришло.

Вернулась Эмма, принесла настой, заодно сообщила, что госпожа Юлиана легла спать. Хорошо ей, мрачно подумала Адель, снова переворачивая ветхую страницу. Не о ком беспокоиться… Что именно случилось, она не могла сказать, видимо, всё сразу: Берингар задерживался, брат давно не писал, новостей про Юргена никаких, да и в замке Эльц дело вряд ли близится к финалу. Ею владело не то предчувствие, которое едва не свело с ума Армана, а обычная тревога, легко объяснимая текущими событиями, и всё же ощущения были не из приятных.

Адель задумалась и по привычке ссутулилась над книгой, в пятый раз перечитывая одно и то же. «Алоэ сокотринское», что бы сие ни значило. Рядом прилагался жуткого вида рисунок.

– Я больше не могу, – буркнула она. – Всё мерещится «алоэ скотинское».

– Потому что давно пора спать, – объяснила Барбара и с большой заботой хлопнула её между лопаток. Адель тихо взвыла и выпрямилась. – Ты уже полчаса как не читаешь. Что-то не так?

– Всё как обычно, – отговорилась Адель, на всякий случай отодвинувшись. Барбара желала ей исключительно добра и прямой спины, но надо же и меру знать! – А ты-то чего тогда сидишь? Шла бы к себе.

– Ждала, пока ты очнёшься, – Барбару Краус непросто сбить с толку обычной грубостью. – Потом настой. Обязательно выпей до дна, ромашка успокаивает и помогает заснуть.

Подавая пример, она выпила свою порцию и потянулась. Время, проведённое под одной крышей, немного сблизило ведьм: дружбой это назвать нельзя, но какое-никакое согласие между ними назрело. Адель неуклюже выстраивала отношения с женщинами, которых прежде презирала, а теперь приходилась им роднёй, Барбара спокойно терпела все её странности, не напоминала о вражде с Лаурой и наставляла на путь истинный, Юлиана же присматривала за ними обеими, но больше – за домом, оставшимся без старших. Отдыхая, она брала какую-нибудь книгу с многочисленных полок дома Клозе и забиралась с нею в кресло или в постель, а Адель и Барбара были предоставлены сами себе, что означало «идём учиться варить зелья, и не забивай себе голову лишними мыслями».

Несмотря на предрасположенность Адель к стихиям, задатки к другим областям колдовства у неё обнаружила ещё пани Росицкая, поэтому сам по себе процесс давался без особого труда. Другое дело, что Адель это не нравилось, она бы предпочла развивать боевую магию или – об этом никто не знал – втайне мечтала обучиться гипнозу, чтобы иметь возможность соприкоснуться с чужой памятью, но выбора не осталось: раз в доме сразу две госпожи Краус, никуда от этого не денешься. И не поспоришь! Берингар основательно подошёл к вопросу охраны, только теперь они опасались не магического сообщества с его странными затеями, а вредоносного колдовства, проклятий или порчи. Всюду висели защитные амулеты, ежедневно Барбара под присмотром матери варила зелья, укрепляющие здоровье и отводящие беду (слабая мера, но лучше хилый щит, чем вовсе никакого). На всякий случай Юлиана велела накрыть тканями все зеркала в доме, что означало не траур, а завесу от чужих глаз. Наружу они почти не выходили, а гостей принимали только проверенных.

Пока ничего нового не произошло, но никто из них не обманывался: слишком свежо было воспоминание о смерти Ингрид. Отыскать следы убийцы не удалось, а на следующий же день Берингара завалил делами совет старейшин, и на этом всё как будто кончилось, оставив в виде послевкусия непонятную, неразгаданную угрозу, нависшую над домом.

– Я иду спать.

– Спокойной ночи, – сказала Адель, не вставая с дивана. – Я ещё посижу.

– Ромашка…

– Да помню я! – огрызнулась Адель. Сегодня ей надоело притворяться вежливой, но она не успела добавить, куда Барбаре лучше вставить пресловутую ромашку.

– Знаю, что помнишь. И знаю, о чём ты думаешь, – Барбара стояла рядом, и её плотная фигура весьма удачно сочеталась с рамой на дальней стене. Такая же квадратная. – Он ведь возвращается не каждый день, переживать не о чем.

– Правда, – неохотно согласилась Адель. Ей не хотелось делиться всем, что наболело, и озвучивать своё беспокойство ещё и за брата, и Барбара вскоре ушла – вне занятий она тоже предпочитала держать дистанцию. Уж лучше так, чем фальшиво держаться за ручки… Если бы они не торчали нос к носу целыми днями, было бы проще, но Берингар ещё никогда не был так серьёзен, запрещая им рисковать. Послушались все, включая тётю.

В первый и последний раз, когда Адель заговорила о своих переживаниях с ними, ведьмы Краус дружно заявили, что у неё приближается менструация и поэтому «дух угнетён вослед за плотью». Она страшно разозлилась и не разговаривала с ними три дня по одной простой причине – это оказалось правдой. Верно говорила пани Росицкая, ради шабаша стоит потерпеть и боль, и кровь, и перепады настроения (а также всей мебели в доме), но весь остальной-то год за что страдать?!

Адель велела Эмме идти спать, закуталась поплотнее в шаль и забралась на диван с ногами. Ей нравилось проводить вечера в этой комнате: именно здесь она навещала раненого Берингара, а он читал стихи… И потом тут много чего произошло, весёлого и не очень, но первое воспоминание оказалось самым крепким. В гостиной дома Клозе Адель чувствовала себя в безопасности.

За окном чернело ночное небо. Сегодня снег не шёл, но холод проникал во все щели; славно, что пани Росицкая научила её согревать, а не убивать своим пламенем. Адель посидела ещё немного, держа огонь в ладонях и заставляя его принимать разные формы. Книга… спасибо, что не чародеяний. Цветок… опять алоэ! Бокал… бокал неплох, хоть не напоминает ни о чём. Адель пошевелила пальцами и попыталась изобразить лицо человека, но получилась какая-то кривая огненная клякса. После она оставила попытки и уставилась в потолок. Как себя ни отвлекай, всё равно не обманешь. Что-то не так!

Но что? Арман лечится, ему должно быть только лучше, чем прежде. Он давно не писал, но чем хуже погода – тем тяжелее дождаться почты, это очевидно. Адель было совестно, но в первый раз письмо брата даже обрадовало её: наконец-то дурень прекратил геройствовать и занялся собой! И ведь раньше не мог, из-за неё… В чахотку верилось слабо, и всё же это не единственная болезнь на свете. Хочет к людям – пусть едет к людям, целиком и полностью его дело, на море тепло, и вообще… Прежде Адель настолько переживала, будто мешает Арману жить, что разлуку она перенесла гораздо легче брата, считая это не наказанием для себя, но заслуженным освобождением для него. И то, что он отчего-то шёл и шёл на ум именно сегодня, вовсе ничего не значит.

С другой стороны был Берингар, которого Адель видела чаще, но это наоборот не утешало. Он тоже себя не щадил, хотя, в отличие от Армана, дисциплинированно отдыхал и нормально питался. Совет старейшин, крайне непостоянный в своих решениях, капризные послы, надзор над всеми стражниками замка и охрана книги – это с его собственных слов. В то, что Бер бросил искать убийцу и оставил попытки узнать что-то об отце, Адель не верила вовсе, но вряд ли ему в этом мог кто-то помочь: Арман далеко, Милош не заинтересован в грязных тайнах и занят охраной замка, Лаура устранилась давно, на этом и команда кончилась.

– Чем я могу помочь? – однажды спросила Адель, поглядев на его уставшее лицо. Она уже меньше боялась навредить другим, но по-прежнему не знала, какую пользу может принести взамен.

– Быть в порядке и в безопасности, – ответил Берингар. Он застегнул мундир, сунул перчатки за пояс, проверил ключ и, не спеша уходить, с нежностью погладил Адель по щеке. – Это лучшее, что ты можешь для меня сделать.

В другой раз короткая утренняя встреча прошла не так гладко: Адель разозлилась и едва не спалила секретер.

– Какая разница, буду я в Берлине, в Лионе, в древнем замке или на каком-нибудь дерьмовом рынке! Если меня убьют издалека, это вообще не имеет значения! Выпусти меня хоть куда-нибудь!

– Не ругайся, – попросил Берингар, имея в виду исключительно слово «дерьмовый». Они оба знали, что эта ссора искусственная и Адель вовсе не против сидеть дома, если речь идёт о доме Клозе, но накопившееся напряжение требовало выхода.

– Я не буду сидеть тут вечно! – заявила она из принципа. Вообще-то никакого желания гулять по улицам, заводить новые знакомства или искать общества у Адель не возникало, она просто обиделась на Юлиану и на контрасте вспомнила пани Росицкую.

– Не будешь, – согласился Берингар. – Я уже говорил, что не собираюсь держать тебя под замком. Сейчас здесь безопаснее, чем где-либо, но не безопасно до конца, в этом ты права. Чего именно ты хочешь? Предложи, я подумаю, что можно сделать.

Вопрос поставил Адель в тупик. Она хотела выкричаться, поссориться, помириться и потом целовать его несколько часов подряд, но времени не было. Пригласить пани Росицкую сюда отчего-то постеснялась, а зря – никто бы не отказал, и в итоге неловко буркнула:

– Когда всё это кончится?

– Что именно? – педантично уточнил Берингар.

– Собрание в замке.

– Пока неясно, ничего не могу обещать. Дискуссии в самом разгаре.

– А когда… – глупо и наивно, но раз уж начала спрашивать. – А когда вернётся Арман?

– Когда поправится, – ответил Берингар после паузы столь крошечной, что Адель её не заметила. Он уже подозревал, что дело вовсе не в болезни, но, разумеется, никому об этом не говорил.

Следующая беседа стала самой откровенной. Проводив его до порога, слушая нотации Юлианы целый день, машинально обедая и бездумно смотря в окно, Адель постепенно осознавала, что сказала что-то не то. Мысль её вывернулась следующим образом: к вечеру она остро почувствовала себя виноватой.

– Что случилось? – сразу же спросил Берингар, только войдя в спальню. Адель сидела на кровати с отсутствующим лицом и теребила краешек одеяла, но, едва завидев его, вскочила и бросилась на шею.

– Прости меня…

– За что? – он в самом деле не понял, но насторожился, вспомнив все былые приступы самоуничижения. День в замке выдался тяжёлым, хоть и скучным, не чета последним, и странное настроение супруги быстро заняло все его мысли.

– Я всё время говорила о брате и ни разу не спросила о тебе… хотя он сейчас отдыхает, в отличие от тебя… Я люблю вас обоих, – тут красноречие Адель иссякло, и она отступила на шаг, чувствуя себя неловко. Спавший у прикроватного столика Мельхиор поднял голову, определил, что сцена грядёт интимная, и незамедлительно вышел за дверь.

С выражением заботы, особенно словесной, у Адель по-прежнему было худо, но она старалась. Берингар хорошо это знал, поэтому высоко оценил её переживания: по правде говоря, он до сих пор замирал, когда Адель делилась подобными мыслями, будто боясь спугнуть её доверие.

– Я знаю, – сказал он, закрыв дверь за псом и проверив амулеты на стенах. Тут были и крошечные ловцы снов, сплетённые Лаурой Хольцер, и целая отводящая зло сеть, которую Чайома когда-то подарила Юргену: за годы в доме вещь немного выдохлась, растратив магические свойства, но от средненькой порчи защищала наверняка. – Тебе не за что извиняться. Арман далеко и не пишет, а меня ты видишь почти каждый день.

– Я ужасный человек, – пробормотала Адель, усаживаясь обратно. Она немного успокоилась, но слова ещё опережали мысли, вырываясь против воли. – За что ты меня вообще полюбил…

Ответа долго не было, и Адель подняла голову, привычным жестом заправив волосы за уши. Берингар методично раздевался, не изменив ни порядка действий, ни скорости, но при этом улыбался, как будто ему привиделось что-то замечательное.

– Если мне не изменяет память, ты никогда об этом не спрашивала, – почти весело сказал он, поймав взгляд супруги. – А зря. Я бы многое мог рассказать…

Адель смутилась и только вытаращилась в ответ. Рассказать? О ней? Конечно, о вкусах не спорят, и всё-таки Адель постоянно приходило на ум одно и то же – она каким-то загадочным образом его обманула, сама того не желая, и позже эти чары развеются.

– В самом деле?

– Да, но я знаю, что тебе не понравится. Ты решишь, что я вру или пытаюсь тебя утешить, и это не понравится уже мне, – объяснил Берингар, складывая рубашку. – К тому же, в некоторых вопросах мы прискорбным образом расходимся.

Слабо сказано. Однажды Адель умудрилась брякнуть при нём, что не считает себя красивой – просто с языка сорвалось, когда смотрела в зеркало. Особенно в сравнении с другими ведьмами, яркими и цветущими, не говоря уж о том, что не бешеными… Берингар устроил ей такой разнос, что к концу его пламенной речи Адель пришлось поверить в блеск своих губ, магнетизм своих глаз и стройность своего стана – просто из страха, что он никогда не остановится. Если отражение худо-бедно убедило её после этого разговора, то душевные качества оставались под большим вопросом.

Другим важным расхождением были дети, но после первого визита Юлианы и Барбары они об этом больше не разговаривали: пытались спрятать друг от друга грусть и радость. Адель печалило только то, что Берингар действительно расстроился за неё – если б не это, она бы и не подумала переживать.

Сама Адель редко задумывалась об истоках своих чувств, доверяя сердцу больше разума. Иногда она стыдилась того, что разглядела влюблённого в неё человека лишь после того, как он спас её, но факт оставался фактом: прежде всего Берингар спокойно и человечно к ней отнёсся и щедро поделился этим спокойствием, а потом что-то резко переменилось, и она сама была готова петь оды его улыбке и глазам. Надо бы попробовать на досуге. Месть сладка! Пусть смутится как следует и поймёт, каково ей слушать про обсидиановые глаза! Жаль только, что она сама не умела сочинять такие комплименты… Глаза и глаза, любимые же.

Какие камни тут вообще подходят? Бирюза казалась Адель вульгарно-яркой, аквамарин неплох, но Бер никак не напоминал ей «чистую зелень морских вод». Халцедоновые серьги пани Росицкой – почти, почти… Можно было не цепляться за камни, а поискать среди цветов, но Адель была действительно плоха в таких вещах и пыталась неуклюже скопировать комплимент себе. Более того, её не на шутку достал гербарий.

– Так что… – с опаской переспросила Адель. – Нет, не надо. Не говори ничего. Как будто я напрашиваюсь!

– Ты не напрашиваешься, – упрекнул её Берингар. – Считай, что это тактическая необходимость. Если бы я знал, что именно тебя беспокоит, сказал бы раньше.

Теперь Адель сгорала от любопытства, но боялась его торопить. Ей и впрямь стало интересно, что такого в ней как в личности могло привлечь Берингара Клозе?

А он, похоже, всерьёз выбирал. Молчал долго, во всяком случае…

– Какая дурная погода, – донеслось до неё через какое-то время. – Дождь или снег – не пойму…

– Снега нет, – возразила Адель и догадалась по интонации: – Гейне?

– Сижу у окна и гляжу я

В сырую, ненастную тьму, – Берингар отвернулся от окна и снова улыбнулся. – Видишь? Как минимум ты терпишь, когда я начинаю говорить стихами.

– Терплю? – возмутилась Адель. – Я это просто обожаю! Как там дальше?

– Чей огонёк одинокий

Плывёт и дрожит вдалеке?

Я думаю, это фонарик

У женщины старой в руке.

– Красиво.

Стихи ей действительно нравились, но не больше того, кто их читал. И как читал. Голосом Берингар владел отменно, именно поэтому поэзия в устах холодного и замкнутого на первый взгляд человека звучала поистине живой. «Кто влюбился без надежды, расточителен, как бог…»

– Я привык, что в «Книге песен» можно найти ответ на любой вопрос. Почти на любой, – поделился Берингар, бережно перенося свечу на прикроватный столик. – Знаю, что это предубеждение, но чаще всего оно меня не обманывает. Там есть одно стихотворение, в котором люди сидят за столом и спорят о природе любви.

– Прочти, – попросила Адель, не сводя с него глаз. Ей не пришло в голову послать кого-нибудь за книгой: Берингар знал её наизусть.

– Целиком не стану, но последнее четверостишие – ответ на твой вопрос.

Адель закрыла глаза в ожидании.

– Тебя за столом не хватало.

А ты бы, мой милый друг,

Верней о любви рассказала,

Чем весь этот избранный круг. [1]

– Я не поняла, – шёпотом призналась Адель. – При чём здесь я и?..

– При всём. Одно из важнейших впечатлений, которое я получил при нашей первой встрече – то, как ты любишь своего брата. Полагаю, для вас это ощущается иначе и вы вряд ли задумываетесь, как выглядите со стороны, но мне такое сильное чувство показалось невероятным, – признался Берингар, не глядя на Адель, которая в этот момент глупейшим образом разинула рот. Успела закрыть. – Позже я понял, что вы оба считаете это естественным, но… ты бы знала, сколько людей, родных и не очень, проходят вместе через боль и горе и потом отдаляются друг от друга. Выживают, но без любви, замыкаются в себе, страдают от жизненных невзгод, но совершенно не ценят то, что они не одиноки.