Текст книги "И СТАЛИ ОНИ ЖИТЬ–ПОЖИВАТЬ"
Автор книги: Светлана Багдерина
сообщить о нарушении
Текущая страница: 65 (всего у книги 73 страниц)
С гневом грозного царя бывший воевода был знаком не понаслышке, и не хотел больше подавать для этого поводов, и поэтому сейчас, в теплой компании давно почивших перелетных и не слишком птиц он с комфортом и без пропуска въезжал на территорию дворца.
Однако, как очень скоро предстояло выяснить лукавому царедворцу, въехать на территорию дворца и свободно перемещаться по ней было две большие разницы.
Когда телега остановилась и хриплый возчик провозгласил: «Ну, наконец–то, прибыли», Букаха, бесцеремонно давя и толкая давших ему кров и транспорт свежемороженых попутчиков, вывернулся из–под рогожки и отправился в свободный поиск.
И тут же столкнулся нос к носу со своим бывшим подчиненным – старшим прапор–сержантом Панасом Семиручко.
Тот, уткнувшись носом–картошкой в длинный, усаженный кляксами пергаментный свиток и озабочено что–то вычисляя вполголоса, едва не сшиб с ног беглого воеводу, буркнул нечто, похожее то ли на «честь имею», то ли на «чего надо» и заспешил дальше. Но через несколько шагов, спохватившись, остановился, недоумевающе оглянулся, присел и заглянул под телеги и в открытые двери кухни – нет никого, показалось… – и снова уткнулся в цветущий чернильными звездочками пергамент и продолжил свой путь.
Букаха перевел рвущее легкие дыхание и, выбивая зубами «SOS», откинулся на гладкий мрамор облицовки за воняющими чем–то горько–кислым, составленными друг на друга бочками.
Нет…
Так дело не пойдет…
Планируя свой рейд на дворец, он, как видно, упустил из виду самое главное: свою необъятную, ушедшую из большого плюса в глубокий минус популярность.
Значит, надо дождаться, когда весь дворец уйдет спать, и тогда попытаться выбраться и осмотреть место предполагаемого падения Змея.
А также поискать, не выронил ли он при жесткой посадке десяток–другой рублей или серебряную ложку: хозяин его постоялого двора предоставлять в кредит свою протекающую крышу и так и не застекленное окно отказывался, не говоря уже о поджаренных на прогорклом масле котлетах из отрубей с требухой.
Значит, надо набраться терпения, затаиться и ждать своего часа, а пока можно без ущерба для конспирации выглянуть в щелку между двумя бочками и понаблюдать за происходящим: может, и от этого польза получится.
Сказано – сделано, и диссидент прильнул жадным глазом к щели.
Интересного, надо сказать, в районе кухонных дверей происходило не много.
Прошел мимо, не в ногу, но бодро целый отряд дворничих с метлами и малолетних тщедушных сторожей – видно, мужиков всех забрали в армию…
Кухонные служки притащили откуда–то с улицы и свалили рядом с Букахиными бочками гору пустых корзин, воняющих сырым мясом и потрохами – вроде, и не испорченное, зачем было выбрасывать?..
Пришли и остановились пред самым укрытием два человека, судя по крытым парчой шубам – бояре.
– …Вон, сколько сожрала, тварь окаянная! – зазвучал возмущенно смутно знакомый голос боярина слева.
Похоже, они продолжали начатый ранее разговор.
– Твое, что ли, сожрала–то? – неприязненно отозвался совсем смутно знакомый голос справа.
– Если бы мое – я бы отравил его этим мясом, и минуты не думал!.. – сердито отозвался первый голос. – Говорил же я вам! Предупреждал!.. А теперь ищи ветра в поле: улетел, упырь, и над тобой посмеивается! Была бы здесь моя воля, я бы его…
– А всё потому, что борода у тебя долгая, а ум – короткий, боярин Никодим!..
Нет.
Похоже, они продолжали начатую ранее ссору.
И ссорятся они на предмет Змея.
Неужели они его покормили и отпустили?
Они что, идиоты?
Или я что–то не так понял, или одно из двух…
– …Стратегически надо мыслить, боярин, стратегически! И когда городскую стену песком укрепляешь, и когда с живой скотиной дело имеешь!
– Чего вы все ко мне с этой стеной пристали! Специально я, что ли, там делов натворил?!.. Мне подрядчик честное слово давал, что если сэкономит чуток, то на качестве это не отразится!..
– А ты и рад был поверить? – усмехнулся второй. – Простота, боярин Никодим, она хуже воровства…
– Ах, это, значит, я простак?!.. Или вор?!.. Сам ты дурень неученый!.. Шарлатан!.. Князь… от кочерги… выискался!..
Ага… Ссорятся Никодим Труворович и треклятый выскочка–истопник…
А вот это уже интереснее.
– А ты мне в нос кочергой–то не тыкай, боярин Никодим, не тыкай! Я сам знаю, что князь из меня – как из тебя истопник, да только титул–то он дается, а мозги–то да сердце – как уж есть!
– Это что ты хочешь сказать, что у меня мозгов нет?!..
– Может, и есть. Вскрытие покажет. Да только это истопник может мозгами теми про свое брюхо думать. А князь – человек государственный. Он и думать должен ширше, чем полотер или посудомойка! А ты дальше своего кошелька да родословной и не зришь!
Допытываться у Митрохи, есть ли у него, Никодима, по мнению того, сердце, боярин не стал. То ли такой вопрос ему в голову просто не пришел, то ли знал, какой его ожидает ответ. И продолжил:
– А у тебя–то самого шибко много тех мозгов, можно подумать! Книжек ученых начитался, пыль в глаза словечками нелукоморскими царю–батюшке пускаешь, и думаешь, все на тебя молиться готовы! Да ты сам–то что для обороны сделал, а? Да если бы не тот колдун, мы бы с тобой здесь сейчас не говорили! В первый же день Костей сюда бы пришел! А со дня на день подмога из Лесогорья прискачет – и опять твоя заслуга, скажешь? А что Змей Костея бросил и сбежал, тоже ты постарался? Да тебе просто везет!..
– Везет тому, кто везет, как сказал однажды фельдмаршал Блицкригер… – сухо усмехнулся Граненыч, и полы его шубы зашуршали: кажется, он поклонился.
– …Некогда мне тут с тобой разговоры разговаривать, боярин Никодим, – суровым голосом произнес он. – Это тебе ведь заняться нечем, так ты ходишь туда–сюда, да в собственной желчи варишься. А меня дела ждут государственные.
– Мужлан!.. Хам!.. Выскочка!.. – Труворович едва не сыпал искрами от ярости.
– Пустой ты человек, Никодим, – грустно приговорил Митроха, повернулся и ушел.
Боярин Никодим, предательски оставленный противником в одиночестве – вариться по его, противника, выражению в собственной желчи, подпрыгнул несколько раз, прорычал свирепо что–то невразумительное и едва ли не бегом бросился с места ссоры.
Букаха сморгнул вытаращенными глазами, вдохнул–выдохнул и дрожащей от волнения рукой полез в карман за бумагой и огрызком карандаша.
Пока подслушивал, он даже забыл мерзнуть.
Через десять минут маленькая черная тень выпорхнула из воеводиного укрытия и смешалась с ночью.
Теперь можно было и выбираться.
Лазутчик боязливо прильнул к щелке, но на улице так стемнело, что если бы даже кто–то стоял у самых бочек, увидеть его не представлялось бы возможным никак.
Вздохнув еще раз и придя к выводу, что оно и к лучшему, изменник осторожно, боком–боком, покинул свое убежище, перелез через кучу так и не убранных никем корзин из–под скормленного Змею мяса и был сбит с ног кем–то огромным и сердитым.
– Чего на дороге развалился, смерд? – рявкнул на поверженного лазутчика голос Никодима.
Недавняя ссора с князем Грановитым ни хороших манер, ни хорошего настроения Труворовичу не прибавила.
– От смерда слышу!.. – вырвалось против ожидания и воли у неудачливого воеводы, у которого были свои смягчающие обстоятельства в виде понижения температуры, страха разоблачения и пустого желудка.
– Чего–о–о?! – опешил Никодим.
Букаха мысленно ойкнул и прикрыл рот обеими ладонями, но было поздно.
– Кто это? – подозрительно поинтересовался боярин, пытаясь рассмотреть в кромешной тьме заднего двора, кого это он уронил сгоряча.
Поверженный диссидент замычал, вставая и оскальзываясь на скользких камнях мостовой…
– Стой!.. – воскликнул вдруг Труворович. – Не может быть!.. Букаха!!!..
– Да… нет… оставь меня… – начал было выворачиваться из скользкой ситуации злосчастный диссидент, но вдруг в голову ему пришла светлая мысль.
Его величество Костей был бы им доволен!..
– Букаха?.. – недоверчиво повторил Никодим и вытянул шею, словно от этого в темноте стало бы лучше видно. – Что ты тут делаешь? Разве тебе не приказали?..
– Ха! Приказали! – голос перебежчика звучал теперь презрительно и гордо. – Кто мне может приказать? Это ходячее недоразумение в лукоморской короне – Симеон?..
– Да как ты смеешь!.. – зарычал на него боярин, но Букаху понесло.
– Я теперь плевать хотел на вашего дурацкого царька – теперь я служу другому хозяину – справедливому, могучему, не забывающему своих верных друзей! Не сегодня, так завтра он сотрет в пыль ваши глупые стены – не без твоей помощи, Никодим! – и тогда те, кто сражался против него, не будут знать пощады! И участь их будет решать ни кто иной, как твой покорный слуга! Он обещал вознаградить меня за мою службу любым титулом, каким пожелаю! Захочу царскую корону – она моя!..
– А как же он сам?.. – недоверчиво полюбопытствовал Никодим.
– Сам он, с его–то величием и мощью, будет править миром. Зачем ему размениваться на какую–то захудалую державку!
– А ты, стало быть, снизошел и разменяться? – нехорошо усмехнулся Никодим.
– Да, – коротко ответил Букаха. – И пока есть время, ты тоже можешь избегнуть ужасного удела, заготовленного на долю врагов моего хозяина. Помогай мне – и его величество вознаградить тебя по–царски!
– А я подумал, царем будешь ты, – саркастически пробасил Труворович.
– И я тебя тоже не забуду, – ничтоже сумняшеся, расщедрился диссидент.
– Значит, ты мне предлагаешь за чины и деньги бросить Симеона и служить твоему Костею? – ровным голосом уточнил боярин.
– Совершенно точно! – обрадовался такой понятливости Букаха. – А еще мы с его величеством подарим тебе этого выскочку истопника. Хочешь – его самого, хочешь – его голову. Ты же желаешь с ним поквитаться, а, Никодим?
– Д–да… – мечтательно протянул боярин. – Он – безродный мужик, а его все чуть на руках не носят! А я, родовитый, чей род восходит к самому Трувору, стал не заметнее, чем афишная тумба в переулке!..
При словах «афишная тумба» Букаху передернуло.
– Наверное, – продолжал мыслить вслух Никодим, – он сделал для страны больше, чем я, а я, стало быть, дальше своего кошелька да родословной не зрю… Но зато я теперь знаю, как поправить дело.
– Правильно, правильно! – поддакнул довольный своими вербовочными талантами изменник. – Только так ты и сможешь указать всем, кто в стране настоящий хозяин!
– Я докажу, что я – не хуже какого–то полотера… истопника… и что кроме кошелька и родословной у меня еще есть… ЧЕСТЬ!!!
Страшный удар свалил предателя за обледенелую мостовую. Он поехал на тощей спине по гладким булыжникам, влетел головой в баррикаду из бочкотары, и та, не выдержав натиска, развалилась на составляющие, рассыпалась, раскатилась, разлетелась, гремя и грохоча, пугая ночь и обитателей дворца.
– Ах, ты!.. Ах ты, подлец!.. – ревел Никодим, расшвыривая невидимые во тьме бочки и стремясь добраться до бренного тела несостоявшегося вербовщика. – Да я самого тебя по частям Митрохе подарю! Предложить мне!.. МНЕ!!!.. продаться какому–то вонючему выскочке, который пришел ко мне домой и творит, что хочет!.. Да я!.. тебя!..
Рука Никодима нащупала, наконец, на земле вражеский сапог, ухватила и дернула к себе что было мочи…
Сапог слетел с похудевшей ноги Букахи, а сам горе–воевода вскочил, наконец, на ноги и побежал, куда глаза глядят, отчаянно молотя голой пяткой по мерзлой мостовой.
– Стой!.. Стой, мерзавец!.. – рычал ему вслед Никодим, и голос его действовал на дворцовую стражу подобно сигналу тревоги.
Изо всех дверей и даже окон [198] выскакивали вооруженные до зубов люди в доспехах и начинали бестолково метаться по двору: что случилось, где враг и есть ли он тут вообще, всё равно непонятно, но если начальство усердие заметит, то уже хорошо.
– Букаха!!!.. – прорезал, наконец, заполошную суету первый внятный крик. – Предатель Букаха здесь!.. Держи его!.. Лови!..
– Держи его!.. Держи предателя!.. Лови Букаху!!!.. – загремело за спиной изменника, подхваченное десятками жаждущих крови и мести голосов.
Злосчастный засланец при виде такой облавы окончательно потерял способность четко мыслить, и единственным его стремлением теперь было спастись, скрыться, спрятаться в месте настолько укромном, чтобы там не догадался его искать ни одни, даже самый ретивый и рьяный солдат, даже Никодим, даже сам Симеон, даже Митроха…
И вдруг он понял, куда ему нужно бежать.
И, огибая и расталкивая суетливых охранников царского спокойствия, он кинулся к цели.
С наступлением темноты «Ночные ведьмы» снова поднялись в воздух и разлетелись на отведенные им в первый день полковником Гвоздевым участки.
Марфа Покрышкина и Пашка Дно тоже вернулись к ставшим им за прошлую ночь родными Сабрумайским воротам и принялись, как и вчера, метаться туда–сюда, прощупывая глазами ткань ночи.
Ткань ночи была толстая, как у стеганого одеяла, блестящая в месте частого использования людьми с кострами, с дырочками звезд над головой и вылезающей местами ватой притаившихся снеговых облаков.
Белесый парок вырывался из полуоткрытых губ и казался светло–синим на темно–синем фоне ночи.
Хотелось лета и сбитня.
И только Пашка решился спросить у тетки Марфы, хочется ли ей того же самого, как метла резко заложила направо и рванулась в сторону полосы укреплений.
Потом раздался тоненький свист – на грани слышимости, потом еще один, и еще…
– Что?.. – вывернул голову назад стрелок.
– Летучая мышь, – также коротко ответила ведьма.
Дальнейших пояснений охотнику с девятилетним стажем не требовалось.
Все летучие мыши в конце октября уже видят седьмой сон.
Тетка Покрышкина посвистела.
Если бы это была простая мышь с бессонницей или с отстающими часами, она бы немедленно откликнулась, бросила всё и прилетела к позвавшей ее ведьме.
Суда по тому, что метла хода не сбавляла, мышь призыв проигнорировала.
Значит, это существо в форме мыши летит из города во вражеский лагерь.
При неутихающих разговорах о том, что в Лукоморске может притаиться предатель, картина становится полной и ясной, словно это была не ночь, а белый день.
Значит, проследив за мышью до лагеря и, если получится, обратно, мы сможем выследить костеева засланца.
Под летательным аппаратом экипажа проплыли костры передней линии обороны зверолюдей и потянулись бесконечные палатки.
Пашка не мог видеть мышь, но понимал, что солдатские палатки их маленькую связистку вряд ли могли заинтересовать.
Ряды грубых рогожных полевых жилищ кончились, начался и почти моментально закончился пояс палаток побогаче: и мешковина подороже, и по часовому у входа стояло, охраняя то ли офицера внутри, то ли драгоценную рогожу…
И вдруг метла резко остановилась, зависла, и охотник по инерции чуть не спихнул ведьму на землю [199].
Он скосил глаза направо и увидел руку Марфы с перстом, указующим строго вниз.
Значит, шпионка добралась до места назначения. Было похоже на то.
Потому что внизу, метрах в десяти под ними, возвышался самый богато украшенный шатер, какой только ему пришлось увидеть не только за сегодняшнюю ночь, но и за всю жизнь.
Темно–синяя вамаяссьская ткань в мелкий косой рубчик «дзин су» [200] обрамлялась по краям и сгибам золотым шнуром и серебряными кистями. Над островерхой макушкой развевался бархатистый черный флаг с гербом царства Костей – белым черепом и тазовыми костями, но самым верным признаком того, что перед ними было не просто прибежище наложницы царя или его любимого советника, было кольцо оцепления вокруг шатра из пятнадцать легко одетых угрюмых солдат в черном, вооруженных шестоперами. У входа стоял такой же малый, но гораздо более утепленный, и неравнодушно поглядывал на соседний костер, где собрались его приятели и шла игра в кости.
Умруны неподвижно, словно каменные изваяния, стояли шагах в пяти от ставки главнокомандующего, держа оружие перед собой обеими руками, как игроки в городки – биты, и смотрели куда–то в себя.
Пашка извернулся, ткнул тетку Марфу в пухлый бок и, когда она к нему повернулась, одними губами проговорил: «Надо подслушать».
Ведьма на мгновение сделала отрешенное лицо, но тут же пожала покатыми, затянутыми в лисий тулупчик плечами и кивнула.
Пашка ткнул себя в грудь, и Марфа снова согласилась.
Метла медленно опустилась вниз, так, что лицо Пашки оказалось рядом с острым верхом штабного шатра, а ноги – в нескольких сантиметрах от крыши, а сама ведьма могла видеть выход: прозевать мышь означало простить предателя.
Пашка нежно, как любимую кобылу, обнял рукой темно–синий шпиль чуть ниже трепещущего на ветру флага, достал из–за голенища сапога охотничий нож и осторожно, едва касаясь плотной ткани, провел острием по тихо хрустнувшим под шатт–аль–шейхской сталью вамаяссьским рубчикам.
В прорезь ударил свет. И хоть был он тусклым и едва различимым даже на куполе, стрелку он показался ослепительно–ярким, и он вздрогнул и быстро прикрыл ладонью дырку: сейчас же весь лагерь увидит этот столб света и сбежится сюда!..
Но у всего лагеря этой ночью были дела поважнее, чем разглядывать, не появилось ли на крыше царской палатки крошечное пятнышко почти незаметного света, и внеочередной сбор войска не состоялся.
Пашка перевел дыхание, ловко увеличил дырку до размеров дыры и, мгновение поколебавшись, чем же к ней прильнуть – глазом или ухом, выбрал зрение.
Сначала не было видно ничего, кроме противоположной стены.
Потом охотник выгнул шею под другим углом, и увидел ноги.
Ноги были одеты в грубые, заляпанные грязью сапоги и спокойно лежали на кушетке.
Прилег почитать донесение?..
Пашка вывернул шею так, что она едва не выскочила из анатомией ей предназначенного места, но кроме коленок углядеть так больше ничего и не смог.
Коленки были как коленки, ничего примечательного, информативного или уличающего, и поэтому Пашка рискнул и слегка наклонился над прорезью.
Есть!
Вот он!..
Теперь его видно полностью!
И толстый кожаный ремень с массивной медной бляхой, и распоротую грудь, и пульсирующее в бело–красном оскале вывороченных ребер круглое, блестящее, чуть розоватое сердце… а рядом с ним – простое… засыхающее… красное… тоже трепещущее… и…
– …ай…
И…
И…
В прорехе, откуда ни возьмись, вдруг возник низкорослый лысый человек в черном, с массивной золотой цепью на чахлой груди и с грязной бумажкой с красными следами от пальцев в руках. Неизвестно, был ли услышан Пашкин писк, но он внезапно поднял вверх злое узкое лицо, и единственный его свирепый глаз впился в Пашкино расширившееся от ужаса око, словно пожирая его.
Пашка с чистой совестью айкнул еще раз… и повалился вниз.
Шатер зашатался, прогнулся, как гамак и, не выдержав тяжести тела отправившегося в самостоятельный полет охотника, завалился на бок, накрыв собой, как скатертью, и Костея, и его очередную жертву, и таинственную летучую мышь, и заветное письмо.
Метла, лишенная хоть и незначительной, но все же части своего груза подскочила вверх, а синхронно с ней подскочил и сержант у входа в шатер.
Он выхватил меч, оглянулся и рот его открылся и позабыл захлопнуться: вместо царского шатра за спинами его беды и его собственной возвышалась и шевелилась куча вамаяссьской ткани с незапоминаемым названием и дорогущими украшениями, а поверх всего этого безобразия барахтался и пинался неизвестный, то ли сражаясь с кем–то, то ли просто агонизируя.
Второй вариант понравился бы сержанту больше, но не всегда в жизни мы получаем то, что хотим.
Мозг сержанта сработал мгновенно.
Из двух вариантов – изъятия незнакомца пешим порядком с наступанием на царя и его непостижимые простому смертному дела и вещи, и второй.
– Беда, по коврам!!! – проорал сержант, и умруны мгновенно очнулись от ступора и кинулись исполнять приказание.
Мозг Марфы тоже не тормозил.
Почувствовав скорее, чем увидев, что ее летальный аппарат лишился борт–стрелка, она в мгновение ока окинула зорким глазом обстановку, обратила внимание на внезапное исчезновение царского шатра и всё поняла.
Метла мгновенно опустила ее вертикально вниз, прямо на что–то шевелящееся и изрыгающее проклятия в дебрях сложившейся палатки, и она одним рывком подняла запутавшегося и ошалевшего подростка на ноги.
– Садись быстро!!! – проревела она прямо в ухо застывшему словно от заклинания Пашке и дернула его за руку, подчеркивая убедительность своего предложения.
Караул вокруг шатра кинулся куда–то в сторону, но у ведьмы почему–то было такое ощущение, что они скоро вернутся.
– САДИСЬ, ДУРАК!!!..
За всё время знакомства с младшим сыном матушки Дно – а длилось оно вот уже четырнадцать лет, начиная с момента рождения непоседливого охотника, Марфа никогда не видела его таким ошеломленным, ошарашенным, потрясенным… Она не решалась даже предположить, что могло вызвать в ее наперснике такие изменения, и это пугало ее больше, чем если бы она нашла в складках шатра бездыханное Пашкино тело.
Под Марфиными ногами кто–то завозился, она раздражено топнула по непоседе несколько раз, и возня испугано прекратилась.
А Пашка все стоял с выражением застывшего ужаса на лице, и надо было действовать.
Легким движением руки Марфа сгребла своего стрелка, перекинула его через метлу перед собой и взмыла в воздух.
За ней почти одновременно сорвались три ковра.
Не имея времени сманеврировать и вывернуть в направлении города, Марфа на полной скорости понеслась туда, куда было направлено метловище: вдоль лагеря и к полю.
Ковры – за ней.
Но не успела она пролететь и сотни метров, как каблуки ее царапнули об воздух.
Воздух, в нарушение всех законов алхимии, издал долгий противный металлический скрежет.
Сердце ведьмы ёкнуло, она вздыбила метлу и, теряя драгоценные секунды и метры, стала уходить вверх…
Внизу под ней раздался глухой шмяк и звуки падающих тел.
Она насторожено скосила туда глаз, ожидая от преследователей подвоха или обходного маневра, но вместо этого увидела, что два ковра и их экипажи летят кубарем в путанице рук, ног и оружия к земле, будто только что наткнулись на незримую стену.
Столкновения с которой ей секунду назад удалось чудом избежать.
Не долетев до земли метров тридцать, с десяток или более умрунов беспомощно растянулись прямо на воздухе, словно невидимая стена там переходила в невидимый потолок.
Она вспомнила и снова почти физически ощутила скрежет невидимого металла под каблуками, и мурашки высыпали на кожу, словно спасаясь в последний момент…
Но не могла же эта проклятая штуковина тянуться вверх вечно! – и Марфа плавно, каждое мгновение ожидая вновь ощутить предвещающий столкновение скрежет, выровняла свое воздушное судно, заложила поворот налево и взяла курс на Лукоморск.
Придется выслеживание шпиона отложить на потом, криво усмехнулась она.
Пашкина голова, свободно болтающаяся в данный момент где–то в районе ее подметок, тихо застонала.
«Проветрился, сердешный», – жалостливо вздохнула ведьма и решилась, наконец, оглянуться.
Как она и опасалась, преследователи не отставали.
Скорее наоборот: потеряв двоих из шести и почувствовав облегчение, ковер увеличил скорость, и расстояние между ним и метлой стало быстро сокращаться.
С Марфиной точки зрения, слишком быстро.
Она прикинула, сколько ей осталось до города, и с холодным спазмом в желудке поняла, что не успевает.
Интересно, они тоже могут видеть в темноте?
Наверное, иначе давно бы меня уже потеряли…
А если мне всё–таки не надо, чтобы они видели в темноте?
Ну, хотя бы на несколько секунд?..
На несколько секунд – это можно…
Сжав, чтоб было силы, метловище коленками, и не забывая придерживать только сейчас не спеша возвращающегося в сознание Пашку, она быстро сняла с пояса флягу со сбитнем (эх, жалость–то какая!.. на меду–то на гречишном, пользительно–то как было бы молодому организму [201]!..), выдернула зубами пробку, прошептала наскоро в горлышко несколько шершавых слов и плеснула горячей ароматной жидкостью себе за плечо.
На несколько секунд преследователям показалось, что глаза их слиплись от чего–то зловонного и липкого, но когда проморгались и протерли, было уже поздно.
Преследуемая вражеская метла исчезла без следа [202], но зато снизу, вертикально, в основание их ковра на огромной скорости врезалось нечто вроде отправившегося к звездам бревна.
Последний ковер беды обвис на торце метловища тетки Покрышкиной как крылья нераскрытого зонтика, накрыв собой и ведьму, и ее пострадавшего односельчанина, а все оставшиеся три умруна и сержант посыпались на землю, как горох.
…Неподвижное, залитое кровью тело с распоротой, оскалившейся вывороченными ребрами грудной клеткой…
…довольно мерцающее гладкое стеклянное сердце…
…засыхающее, агонизирующее живое сердце…
…мятая грязная бумажка в красных брызгах…
…страшный черный бездонный, как пропасть, глаз…
…АЙ!!!..
…попей, попей, милок, сразу получшает…
…сапоги, заляпанные грязью…
…коленки…
…ремень с тяжелой медной бляхой…
…ну, вот молодец… а теперь еще глоточек – и совсем орел будешь…
…грудь, развороченная, как медвежьей лапой…
…ну же, очнись, очнись, очнись, милок!..
…а в ней…
…не давай ему спать, тормоши, похлопай по щекам, а я заварю еще…
…белые и красные…
…проснись, проснись, Пашка!..
…и сердце…
…сейчас, сейчас, несу!..
…два сердца…
…Павел Дно, вставай!.. Ты не имеешь права тут валяться!..
…гладкое, блестящее…
…СЕГОДНЯ НОЧЬЮ ОТ ТЕБЯ ЗАВИСИТ ВЕСЬ ГОРОД!..
Что?
Город?
СЕГОДНЯ НОЧЬЮ ОТ МЕНЯ ЗАВИСИТ ВЕСЬ ГОРОД.
– Что это?.. Где я?.. Что слу… А–а–а–а–а!!!..
– Да чего ты, оглашенный, дергаешься! Деду, вон, все лекарство пролил!
– Это он, он, он!.. Это он там был!!!..
– Да успокойся ты, стрелок! Вопишь как баба! – терпение Марфы Покрышкиной кончилось: она поняла, что больному нужен не отвар, а шоковая терапия.
Клин клином, так сказать.
– Что?.. – Пашка окончательно пришел в себя, подскочил, дико вращая глазами, и почувствовал под тощим задом доски лазаретского лежака. – Где?..
– Всё в порядке, малыш, всё кончилось, мы дома, – ласково погладила его по горячей голове ведьма и смахнула украдкой слезинку.
– А где?.. Я видел, только что!!! Он тут!!!..
– Кто тут, кто?
– Он… человек из шатра… Костей…
– Да какой тебе тут Костей – сплюнь три раза! Ты чего! Кроме нас с дедом Зимарем да раненых тут никого нет: все целители отдыхать ушли, да и раненые спали… пока я тебя не принесла…
– А сейчас? – сконфужено, предвидя ответ, поинтересовался всё же мальчик.
– А сейчас они хорошо, если к утру заснут, – ворчливо пробормотал голос деда откуда–то справа. – Такое представление ты тут закатил, милок, что от соседних ворот из лазарета все раненые сбежали, не то, что у меня…
– Правда? – Пашка почувствовал, что щеки его заливает багровый румянец.
– Да шутю я, шутю, – усмехнулся дед. – Но от наших ворот часовые прибегали – это правда.
– Что, кричал громко? – едва слышно пробормотал охотник.
– Нет, справиться о самочувствии, – успокоил его быстро, хоть и не совсем правдиво, старый знахарь. – Ну, мы им сказали, что самочувствие пока прощупывается, они велели тебе долго не хворать, и на посты разошлись. Так что, наказ надо выполнять. Кончай бредить и докладай, чего видал, чего слыхал. Ведь не просто так же ты…
Перед мысленным взором стрелка снова вспыхнула ночная картина, увиденная им в шатре, и его стошнило.
Как ни странно, после этого Пашке полегчало, словно дурные чары вывернуло из него, и он, отхлебнув водички из кувшина, откашлялся и тихим, но твердым голосом сказал:
– Я готов.
– А вот и мы!..
Дверь распахнулась, и в лазарет вошли двое незнакомцев.
– А ты, стало быть, и есть тот знаменитый стрелок Павел Дно, которого все костеевцы боятся? – сурово сдвинув брови, полюбопытствовал тот, что постарше, вместо приветствия.
– Так уж и боятся… – польщенно–смущенно ухмыльнулся Пашка.
– А то как же, – выразительно пожал тощими плечами незнакомец. – Конечно, боятся. Они, наверное, каждую ночь, как кого в караул провожают, или на задание, вместо «Ни пуха, ни пера» говорят «Ни Дна тебе, ни Покрышкиной».
И он подмигнул заалевшей в тон Пашкиному румянцу тетке Марфе.
Охотник заулыбался, и с сердца отвалился еще один кусочек льда.
– А я про вас тоже слышал, – лукаво прищурившись, заявил гостям Пашка. – Вы – светлый князь Митрофан Гаврилыч Грановитый, а вы – его заместитель по вопросам волшебства Агафоник Великий.
– Ишь ты, какой сметливый, – наисерьезнейшим образом восхитился светлый князь. – Ну, как ты узнал – спрашивать не стану, это твой охотничий секрет, наверно?
– Ага, – солидно кивнул Пашка и еще раз обвел глазами собравшихся вокруг одра болезни. – Можно рассказывать, или его величество еще подойдут?
– Хотели оне подойти, конечно, – сосредоточено кивнул Митроха, – да только государственные дела отвлекли его маленько. К его агромаднейшему сожалению. Так что, рассказывай нам, а мы уж ему самолично из слова в слово изложим, ни буквы не переврем, будь спокоен.
– А–а… ну, ладно… – и впрямь успокоился стрелок. – А то я при царе–то батюшке говорить бы и не посмел – сам царь ведь, всё–таки… Смутительно как–то… Не каждый день приходится вот так–то по–простому с царями разговаривать…
– Ну, вот и славно, – украдкой, прикрыв лицо рукавом, ухмыльнулся Граненыч. – Давай, излагай, орел, где летал, чего видал…
После рассказа Пашки настала очередь короткой, но обеспокоившей высоких гостей и деда Зимаря истории Марфы.
– Это у него машина осадная новая, к гадалке не ходи, – нахмурился дед и ударил кулаком об ладонь. – Вот соберет ее, попрет она на стены наши песочные, и пойдут от них клочки по заулочкам, да кусочки по лесочкам… Железная ведь, говоришь, милая? – повернулся он к ведьме.
Та кивнула.
– Вот видишь… и не подожжешь ее, и топором не разделаешь…
Агафон и Митроха удрученно переглянулись.
Единственное, чего им не хватало в конце третьего дня осады для полного счастья – невидимой громадной железной боевой машины, готовой незаметно подойти и развалить то, что на четырех очень хорошо известных как им, так и Костею участках проходило под издевательским названием «стена».
Проклятый Букаха…
Вот и доверяй после этого предателям…
– Ну, ладно, спасибо вам за ценные сведения, – поднялся с соседнего с Пашкиным лежака Граненыч и поклонился Марфе.
Стрелку он пожал руку.
Специалист по волшебным наукам рассеянно проделал то же самое, только наоборот, и они уже собрались уходить, как дед Зимарь снова ударил кулаком в ладошку, крякнул, словно решился на что–то, и преградил им путь.
– А послушайте–ка вы меня, старика, ребята… Все говорят, что я на этого Костея похож как кот на кошку. Так?
Агафон нервно покосился на старого друга в новом, безволосом образе, и молча кивнул.
