Текст книги "И СТАЛИ ОНИ ЖИТЬ–ПОЖИВАТЬ"

Автор книги: Светлана Багдерина

сообщить о нарушении

Текущая страница: 25 (всего у книги 73 страниц)

 Над этим, безусловно, стоило бы подумать.

 Если бы не было рядом умрунов.

 Вздохнув и поморщившись, царевна повернулась и хотела уже забраться обратно в карету, как вдруг…

 Позже, она дала себе слово выяснить, не прописаны ли в стране Великого Октября также и какие–нибудь духи огня, ветра или еще чего–нибудь, и при первом же удобном случае поблагодарить их от всей души.

 – Помогите!!!.. Помогите!!!..

 – Да чего же вы стоите, дебилы, помогите быстро все!!!..

 Сержант, который разводил костер, наконец, раздул пламя в полную силу.

 Сержант, который руководил установкой палатки, наконец, запутал своих солдат так, что они уронили эту палатку рядом с костром.

 И тут вмешались легкомысленные духи огня или ветра или еще чего там, и первый же высокий язык пламени костра склонился к павшей в неравном бою с царской гвардией палатке и смачно лизнул ее.

 Хорошо просохшая за день ткань пришлась непривередливому огню по вкусу, и не успело Костеево воинство и глазом моргнуть, как палатка сержантов, палатка штандарт–полковника и их вещи, сваленные тут же рядом в кучу, занялись веселым яростным пламенем.

 – ПОМОГИТЕ!!!!!..

 – Горим!!!..

 – Все!!!..

 – Все сюда!!!..

 Все – значит все.

 Приказы в армии не обсуждаются.

 Особенно умрунами.

 И в первый раз за полторы недели Серафима была признательна им за это.

 Когда пожар был потушен, штандарт–полковник поспешил узнать, не напугала ли вся неожиданная суматоха его высокородную подконвойную.

 И тут его поджидал сюрприз.

 – Где ее величество? – набросился он на вжавшуюся в угол кареты под его напором служанку.

 – Н–не з–знаю… Н–на улицу вышли… Н–не в–возвращались еще, как пожар начался…

 – Не возвращалась?..

 Атас стрелой вылетел наружу, шмякнув ни в чем не повинной дверцей о бок кареты так, что с нее сорвался и раскололся о дорогу череп с тазовыми костями – герб Костея – и закрутил во все стороны головой.

 – Охрана!!!.. – рявкнул он, пытаясь во тьме разглядеть хотя бы одного умруна, приставленного караулить карету и пленницу, но безуспешно. – Охрана, проклятье!!!..

 С места пожарища уже бежали четыре умруна, назначенные сторожить будущую супругу Костея этой ночью.

 – Где царица? – кинулся к ним Атас.

 – У костра нет, – четко отрапортовал один из них, по–видимому, назначенный старшим.

 – Идиот!!! Я спрашиваю, где она есть, а не где ее нет!!!..

 – Не можем знать.

 – Вас поставили караулить ее!!!

 – После этого был приказ сержанта Юркого и сержанта Щура всем тушить пожар. Мы повиновались приказу, – так же бесстрастно доложил умрун.

 – Болваны!!!.. – взвыл сквозь сведенные злостью зубы Атас и кинулся к сержантам. – Щур! Юркий! Зажигайте факелы! Командуйте тревогу! Царица сбежала!..

 На то, чтобы зажечь факелы, ушло еще чуть не двадцать минут – получив задачу тушить все, что горит, нерассуждающие гвардейцы вместе с пожарищем затоптали и только что разведенный костер Сайка, и теперь под напором шкодливого ветра весь процесс приходилось начинать сначала.

 Разъяренный и напуганный штандарт–полковник первым обнаружил след, ведущий прямо от дверцы кареты вниз. Примятая трава и обломанные ветки кустов недвусмысленно указывали, что вниз кто–то торопливо спускался, не разбирая дороги.

 – Ага, вон она куда побежала! – торжествующе взревел Атас и, не дожидаясь, пока подбегут остальные, ринулся вниз по следу. – Она думала, что сможет перехитрить самого штандарт–полковника Атаса! Ну, уж это дудки! Ну, царица, держись! Если Атас взял след, остановить его может только смерть!..

 Но с этим утверждением он поторопился.

 Оказалось, что кроме смерти его может остановить еще и очень большой камень. И ему даже не будет нужно прилагать к этому никаких усилий – просто спокойно лежать на бережку ручья и ждать своего часа.

 – Камень?.. – заметался, затоптался вокруг валуна штандарт–полковник как какой–нибудь языческий шаман в ритуальном танце, размахивая факелом и мечом, приминая высокую сухую траву и растеряно озираясь по сторонам. – Камень?.. Так это был след камня?.. Она сбросила вниз камень, чтобы мы подумали, что… А сама… Сама… Сама… Сама побежала вверх!!! – озарило его. – Ах, коварная баба!!!.. Но не на того напала! Она думала, что сможет перехитрить самого штандарт–полковника Атаса! Ну, уж это дудки! Ну, царица, держись! Если Атас взял след, остановить его может только смерть!.. Солдаты, на месте стой!!! Кругом!!! Все наверх!!! Она побежала наверх!!! Ловите ее!!! Хватайте!!! Ищите!!!..

 И вся толпа живых и мертвых ломанулась по своим следам обратно на дорогу и вверх, к леску на вершине и дальше, пока не догонят, не поймают, не скрутят злосчастную правительницу обреченного Лукоморья, не доставят к карете и не заточат в ней навечно до приезда на условленное место…

 Ах, печальна, печальна судьба девушки, попавшей в лапы гвардии царя Костея…

 Судьба девушки, не попавшей в лапы гвардии царя Костея, такой печальной не была.

 Дождавшись, пока шум и крики погони перевалят за дорогу и поднимутся к вершине горы, Серафима ловко выскочила из сундука на запятках кареты и, не забыв снова закрыть крышку (зачем раскрывать профессиональные секреты?) метнулась под гору по следу, впервые проложенному камнем, но теперь больше напоминавшему самый широкий лукоморский проспект.

 Если господину штандарт–полковнику так хочется побегать среди ночи, зачем ему мешать? Ведь человеку так приятно чувствовать себя самым хитрым, самым смелым, самым сообразительным, кричать, махать руками, командовать другими… Особенно зная, что скоро предстоит доклад о событиях дня царю.

 Добежав до ручья, Серафима остановилась и быстро сориентировалась.

 Замок Костея остался на западе, значит, нам на восток.

 Она сняла сапоги и, сделав страшное лицо, вступила босыми ногами в обжигающе–ледяную воду. «Ох, разреши, батюшка–Октябрь, потоптаться маленько по твоей водичке», – вспомнив лекции Находки, мысленно улыбнулась она.

 Программа–минимум была простой. Пройти сколько получится по воде, чтобы не оставить следов, потом выйти (а, скорее всего, выскочить) на берег и двинуться вдоль ручья до первого попавшегося человеческого поселения, или как получится.

 Программа–максимум?

 Найти дорогу, столбик с указателем «Лукоморск» и привязанного к нему резвого коня.

 «Хи–хи», – сказала себе царевна, задрала подол тяжелого парчового платья и весело помчалась вперед, рассыпая тучи невидимых во тьме брызг.

 Небо над верхушками елок начало медленно сереть.

 Однако, утро. Надо останавливаться на завтрак и быстрое поспать. Без отдыха по лесам носиться могут только костейские умруны.

 Мысль об умрунах смогла подстегнуть ее, но ненадолго.

 Она отошла от путеводного ручья на пару десятков метров, выбрала елку попышнее и, быстро оглядевшись, нырнула под нижние лапы, свисавшие пологом до самой земли.

 «Как под каждым ей листом…»

 Серафима выудила из кармана заначенные вчера за обедом ломоть хлеба и кусок копченой колбасы, недолго подумала и отломила от того и от другого третью часть для немедленного использования по прямому назначению. Остальное придется растянуть до первого человеческого жилья. Если таковое в ближайшие дни вообще попадется.

 Запив скромный завтрак водой из ручья, она уже хотела было вернуться под гостеприимную елочку, как вдруг до нее донесся самый страшный звук – шорох по сухой траве и гальке торопливых шагов.

 Она юркнула за кусты и прислушалась. Шел один человек, как раз оттуда, откуда только что пришла она сама.

 Не отрывая взгляда от того места, откуда должен был появиться нежданный гость, царевна пошарила по земле и сомкнула пальцы на круглом гладком камне величиной с большое яблоко.

 На первое время должно хватить.

 Хотя, если это умрун…

 Как вообще люди убивают умрунов? Пропускают через мясорубку?..

 Выдвинуть новые версии Серафима не успела. Прибрежные кусты раздвинулись, и, панически озираясь по сторонам, на прогалину выступила Находка.

 – Ваше царственное величество? – шепотом позвала она. – Ваше царственное величество?.. Вы где?..

 Ответа не последовало.

 Серафима молча сидела в своей засаде и ждала развития событий.

 Рыжеволосая девушка, даже не пытаясь разглядеть, есть ли какие–нибудь следы на земле и куда они ведут, устало вздохнула и опустилась на траву, где стояла.

 – Ну, где же она, Октябрь–батюшка ей помоги?.. Далеко же она, однако, сердешная, убежать успела… Ну, ничего. Вот отдохну немножко, и дальше пойду. Все равно нагоню. Ведь пропадет она в лесу без меня, как пить дать, пропадет…

 Из–за шепота Находки царевна не смогла услышать приближение нового действующего лица сразу.

 Кусты зашуршали.

 Находка попыталась вскочить, но наступила на подол платья и повалилась на землю. Серафима взяла на изготовку свое оружие…

 Сыпля желтыми и бурыми листьями, из кустов показалась испуганная физиономия Сайка.

 – Находка… Это ты… Как ты меня напугала!..

 – Это Я тебя напугала?!.. Это ты меня напугал – я вон чуть в воду не свалилась, как твое шебуршание в кустах услыхала!.. Ты чего за мной увязался? Шпионишь, что ли?

 – Да ты чего, Находка, с ума сошла? Шпионишь! Это ж придумать надо! Да я как увидел, что ты к ручью вниз побежала, так сразу решил, что ты ее величество искать пошла. И сразу за тобой.

 – Зачем?

 – Как зачем? – Саёк гордо выпрямился во все свои метр пятьдесят и выкатил колесом узкую грудь. – Я же – единственный мужчина среди нас! Ежели ты ее величество найдешь, кто же вас защищать–то без меня будет?

 Находка фыркнула:

 – Тоже мне – защита и оборона. Ощипанная ворона! Меня–то испугался! А если на тебя умрун с шестопером попрет? Или сам штандарт–полковник, а?

 Поваренок насупился.

 – Ничего не боятся только дураки. А ежели надо будет, то я через «боюсь» все что надо, сделаю. Так что, Находочка, не отвяжешься ты теперь от меня. Будем вместе ее величество искать.

 – А коли не найдем? – хитро прищурилась служанка.

 – А ты опять с хозяином ручья пошепчись, он тебе и подскажет дорожку, – заговорщицки улыбнулся паренек.

 – Ах, так ты все видел! – обвиняющее уставилась на него Находка.

 – Видел, – подтвердил он. – Но ежели ты не хочешь, я никому не скажу. Могила! Ну, что? Берешь меня с собой ее величество искать?

 Серафима театральным жестом раздвинула ветки и, наслаждаясь произведенным эффектом, сделала шаг вперед.

 – Ладно… Будем считать, что уже нашли. Куда дальше?

 Находка просияла и бросилась царевне в ноги.

 Саёк – за ней.

 – Эй, эй, вы чего? – попятилась та. – А ну–ка, кончайте это дело быстро!…

 – Нет, – упрямо помотала головой Находка. – Вы же ваше царственное величество, так положено!

 Серафима скроила конспираторскую мину и прошипела:

 – С этого дня никто не должен знать, что я – величество! Тем более, мое! Это – тайна! Поняли?

 – Поняли, – дружно кивнул ее двор.

 – И поэтому теперь называйте меня каким–нибудь другим именем. Ну, например, Серафима. Чтоб никто не догадался. Тоже поняли?

 – Тоже поняли, – причащенные тайной, Находка и Саёк торжественно кивнули в унисон.

 – А с Серафимами так себя не ведут, – закончила инструктаж царевна. – Поэтому быстренько поднялись, отряхнулись и сказали, куда теперь дальше, где люди у вас живут. Ну, кто у нас тут проводник?

 – Я, ваше царст… С–серафима, – Находка неохотно поднялась на ноги. – Дальше идти по течению еще километров семь–десять, до того места, где этот ручей впадает в Октябрь–батюшку. Там, на другом берегу, и будет Черемшур – деревня октябричей. Тридцать дворов. Там отдохнуть можно будет и переночевать.

 – Ну, как, народ? – Серафима оглядела свою команду. – Еще на семь–десять километров без передыху нас хватит?

 – Хватит, – твердо заявил Саёк.

 – Тогда вперед. И, кстати, если кто–то вдруг проголодался, у меня есть хлеб и колбаса.

 – Да здравствует царица Е… Серафима!!!

 – Вперед!

 – Нас не догонят!..

Часть третья

Что с воза упало, на то напоролись.

Шарлемань Семнадцатый

К ужину Елена Прекрасная спустилась только потому, что положение обязывало.

После налета Змея–Горыныча, пропажи царевны Серафимы и исчезновения в неизвестном направлении царевича Ивана старая царица Ефросинья, сопровождаемая горничными и приживалками, горестно охая, удалилась в свои покои и пила весь день валерьянку стаканами, занюхивая пустырником.

 Царь Симеон, обуреваемый дурными предчувствиями и сердцебиением, позабросив планирование южной кампании, бродил как призрак самого себя по дворцу, от окна к окну, тревожно прищуриваясь на каждую пролетающую мимо птицу и отвечая на все вопросы невпопад.

 Бояре и дворяне с чадами и домочадцами подавленной, приглушенно перешептывающейся толпой слонялись из одного крыла дворца в другое и со двора в сад, не в состоянии прийти к единогласному решению – разъехаться по домам и оставить царскую семью в покое, или поддержать их своим ненавязчивым присутствием в тяжкую минуту ужасной утраты, а заодно быть первыми, если появятся какие–нибудь новости.

 Слуги растеряно сгрудились в людской, выспрашивая друг друга, не видал ли кто, что там у царя–батюшки стряслось, и какие им от этого будут последствия.

 Стражники отводили глаза от беспричинного чувства вины и на всякий случай перестали пускать во дворец всех без исключения, как будто их могли обвинить в том, что это они пропустили в воздушное пространство дворца летучую гадину и дали умчаться в неизвестность без сопровождения юному царевичу…

 Над всем дворцом висела серая атмосфера всеобщего уныния и неловкости, исправить которую едва ли смог незаметно подступивший теплый тихий вечер.

 Новостей не было, но подошло время вечерней трапезы, и Елена приказала пересчитать гостей и накрывать в Зале пиров на всех, хоть и не до пира ей самой было сейчас – подташнивало с самого утра, и голова гудела как похоронный набат (тьфу–тьфу–тьфу!) и безо всяких напастей.

 Ой, ноблесс, ноблесс…

 Когда она прошла на свое место по правую руку от старого царя, согласившегося временно подержать бразды правления страной на время отсутствия старшего сына Василия, и поэтому снова сидевшего во главе стола, ужин был уже накрыт, весь двор в сборе – сидели со скорбными лицами, обливаясь слюнями (несчастье несчастьем, а кушать с обеда не ели), и ждали ее.

 Увидев, что Симеон и Ефросинья собрались с силами и спустились тоже, она с облегчением вздохнула: значит, можно будет посидеть минут пять–семь для приличия, и тихонько уйти. От запаха паштетов, дичи и расстегаев ее снова начало мутить, а постные лица придворных и их вымученные попытки подбодрить безутешных родителей дежурными сочувственно–бодренькими фразами, в которые, подозревала она, они и сами–то не верили, могли ситуацию только усугубить.

 Вяло поковыряв салат из привезенных специально для нее из самой Стеллы оливок и креветок и пригубив из кубка клюквенный морс, через пять минут после начала ужина Елена встала, ласково попрощалась с родителями мужа, и плавной походкой будущей матери наследника престола вышла из зала.

 – Чего изволите хотеть, ваше величество? – заботливо поправив шаль на ее плече, заглянула ей в лицо горничная Матрена. – Совсем ить не покушамши ушли, может, на ночь опять чего–нибудь припасти – голубцов там, пельмешков, бульончика, аль еще там чего?..

 Царица честно задумалась над предложением.

 При одной мысли о еде ее стало мутить еще пуще прежнего.

 – Нет, спасибо, Матрена, ничего не надо.

 – Ну, как знаете, ваше величество. Не хочется сейчас – захочется потом, – утешающее махнула рукой Матрена. – Не извольте беспокоиться. Если чего пожелаете – я мигом на куфню слетаю – Терентьевна–повариха быстренько обернется – приготовит.

 – Да, спасибо… – рассеяно отозвалась Елена.

 После сегодняшних переживаний, казалось ей, есть ей захочется едва ли раньше, чем через неделю.

 Бедная, бедная Серафима… Как это ужасно – быть схваченной и унесенной на верную погибель каким–то мерзким чудовищем в своем собственном саду, в кругу подруг, когда не ожидаешь ничего подобного!.. Буквально на ее глазах!.. Если бы это случилось с ней… страшно подумать… Она бы этого не пережила. Бедный, бедный Ион… Если бы от нее что–то зависело, она бы, не раздумывая, бросилась на помощь им обоим – только помочь им было не в ее силах… Да если бы и была такая возможность – какая польза может быть от нее, робкой, беспомощной, слабой, даже оружия–то в руках никогда не державшей?.. Оставалось только вздыхать и сочувствовать – да только кому от этого легче?.. И за что только боги Мирра посылают такое испытание Серафимочке и Иону?..

 Матрена распахнула перед ней дверь ее покоев, и в лицо сразу ударила приятная обволакивающая волна тепла от натопленной печки и… паров алкоголя.

 Тошнота, тут как тут, как на колесиках подкатила к горлу.

 Горничная уловила запретный запах тоже и кинулась открывать окно.

 – Митроха!.. Граненыч!.. Опять приложился!.. Ну, морда бесстыжая!.. Говорили же ему, приказывали даже!.. Ну, все – терпение мое кончилось всё! Завтра утром расчет ему дадим, питуху несчастному!.. – возмущенно запричитала она. – Сколько раз ведь говорено было – и не сосчитать! Вы, ваше величество, присядьте, а лучше – прилягте – я сейчас полотенчиком–то помахаю, все и выветрится…

 – Спасибо, Матрена, мне уже лучше… – Елена подошла к распахнутому окошку, встала с ней рядом и вдохнула полной грудью последний, наверное, теплый вечер октября. – Ох, боги Мирра, воздух–то какой… Сладкий… Хоть на торт намазывай…

 С наступлением беременности царица стала реагировать на винные пары крайне болезненно, и по сей важной причине во всем дворце на девять месяцев был введен сухой закон, распространяющийся одинаково на бояр и на прислугу.

 Ему с разной степенью удовольствия или отсутствия оного подчинились все… кроме одного человека – истопника Митрофана Гаврилыча, за свое пристрастие прозванного однажды незнамо кем Граненычем, каковое прозвище к нему и приклеилось и вытеснило из памяти народной его настоящее отчество. Но Митрофан не обижался – услышав его, он лишь хитро ухмылялся, произносил что–то вроде «хоть горшком назови – только в печку не ставь» и многозначительно поднимал вверх указательный палец. Пьяным он бывал, как и все нормальные люди, только по большим праздникам, но для поддержания тонуса – и где только слов таких нахватался! – «по чуть–чутьку» принимал каждый вечер вне зависимости от времени года, погоды, занятости и политической обстановки в стране.

 Увольнять старика Граненыча из уважения к его не видным на светло–мышиного цвета волосенках сединам Елене хотелось меньше всего, но и каждый раз, после посещения им ее комнат, или наткнувшись невзначай в коридоре на шлейф его привычки, бежать к туалету или к открытому окошку – что оказывалось ближе – ей уже изрядно претило.

 Надо будет поговорить с боярыней Федосьей, чтобы та взяла Граненыча к себе – Конева–Тыгыдычная сегодня как раз жаловалась, что их истопник снова ушел в запой. Он тоже был нормальным человеком, заверила ее боярыня Федосья, но календари всегда покупал в кабаке – а там у них что ни день, то праздник, что ни другой – то праздник большой, а других способов отмечать их Селиван не изучил… День кузнеца, День шмелевода, Трехсотлетие освобождения Узамбара от Сулейманского гнета, Стасемидесятидевятилетие освобождения Сулеймании от Узамбарского гнета, День ложкаря и балалаечника, День сбора цвета папоротника… По выражению возмущенной боярыни, все праздники у него слились в один – двухсотлетие граненого стакана, и стакан этот, в который все слилось, был размером со среднее море и с каждым годом увеличивался.

 Ох, дела, дела хозяйственные…

 – Ф–фу, проветрилось, вроде, – вздохнув с облечением, Матрена поспешно захлопнула рамы, чтобы не выпустить с сивушным амбре и остатки тепла. – А вот сейчас почивать ваше величество уложим, и полегчает вам во сне–то, поди…

 Елена прислушалась к своим ощущениям.

 Спать, есть, пить и слушать болтовню славной, но чересчур разговорчивой Матрены ей не хотелось.

 И отослав в горничную в людскую ужинать, царица направилась в библиотеку.

 Было ли это явление результатом влияния брата Васеньки Иона, или еще одной странной прихотью беременной женщины, но в последний месяц она с удивлением обнаружила, что ее стало тянуть на книги.

 Пустые без ненаглядного Василечка вечера тянулись долго, и она сначала от скуки, а потом и со все возрастающим интересом взялась за чтение подаренной ей на свадьбу Ионом подписки любовных романов. К тому времени на дальнем стеллаже, на специально отведенной для них полке, с которой были изгнаны и свалены рядом в углу приключения и путешествия, уже скопилось несколько десятков массивных фолиантов с золотым обрезом, в обложках, разрисованных доблестными рыцарями в парадно–выходных доспехах и прекрасными дамами с неестественно–алыми губами в розовых платьях.

 До прибытия очередного романа оставалось еще несколько дней, а последний был прочитан еще на той неделе и уже отправлен во время субботней генеральной уборки горничной Матреной на родную полку в библиотеку.

 Ах, какие безумные страсти, какая роковая любовь, какие бездны отчаяния и Пиренеи – или эмпиреи?.. счастья открывались перед читателем! Над их описанием они с Матреной все вечера напролет обливались слезами!.. Чего ведь только на свете не бывает!.. Вот, и вправду говорят, что интересно там, где нас нет…

 Какой бы роман лучше взять перечитать?

 Вот этот? Или этот? Или тот?

 Ах, нет – как я могла забыть! – вот он, их любимый, написанный благородной синьорой Лючиндой Карамелли «Роковой поцелуй» – на верхней полке. Они прочитали его самым первым, но такие страсти, такие переживания забыть невозможно.

 Такую душераздирающую историю несчастной любви не грех и еще раз перечесть. Ох, и навидалась, видно, в своей жизни синьора Лючинда!.. Шесть романов только у них на полке, а сколько еще не прочитанных?.. А выбрать время среди головокружительных балов, охот, похищений, побегов с пиратами, украшения новых дворцов и замков, подаренных ей влюбленными королями, сесть, сосредоточиться и записать такое, чтоб это еще и весь белый свет прочел… Мужественная все–таки женщина, эта синьора.

 Елена покрутила головой, откашливаясь и нетерпеливо указывая пальчиком на стремянку, но в библиотеке весьма некстати кроме нее никого не оказалось. И тогда царица, решив не дожидаться прихода с ужина Матрены, махнула рукой на тяжелую лестницу, приставленную кем–то как назло к самому дальнему шкафу, взяла колченогую скрипучую табуретку у окна, поднесла ее к своему стеллажу и, держась одной рукой за стойку, осторожно поднялась на нее. Вот она, только руку протя…

 Вдруг внутри у табуретки что–то противно скрипнуло, хрустнуло и треснуло, ножка ее предательски подломилась, царица ахнула, покачнулась, ухватилась было свободной рукой за полку, но, не удержавшись, на перекошенной, как карга – ревматизмом, табуретине, сделанной еще, видно, при прадеде прабабки ее мужа, заскользила и повалилась на пол.

 Сверху ее закрыл книжный обвал.

 * * *

 Чернослов прислушался под дверью: ужин шел своим чередом – звенели кубки, ножи и вилки, ровным гулом доносились голоса, перекрывая переливы гуслей.

 Лейтенант Ништяк его Черной Сотни, как придумали они называться, вопросительно глянул на него, но колдун, торжествующе усмехнувшись, покачал головой.

 Грубая сила, лобовая атака…

 Фи.

 Ему пришло в голову кое–что получше.

 Чернослов был любителем театральных эффектов. Причем провинциальный ли это был театр, существующий исключительно молитвами актеров, или столичный баловень меценатов – безразлично. Чем эффектнее, чем театральнее – тем лучше.

 Ну, какое впечатление могут произвести ворвавшиеся в сердце – или желудок? – замка посреди мирной трапезы солдаты в чужих доспехах?

 Максимум – пара подавившихся, да и то не насмерть.

 А какое впечатление произведет вот это?

 И Чернослов, самодовольно ухмыльнувшись в жиденькую, как суп бедняка, бороденку, щелкнул пальцами, и обе створки дверей, со скрежетом и визгом выдрав десятисантиметровые кованые гвозди петель из косяков, грохнули об пол.

 Еще щелчок – и центральная люстра обрушилась с потолка на стол, давя и калеча гостей и хозяев…

 Если бы была.

 Заклинание колдуна, направленное на моментальный разрыв цепи предполагаемой люстры, не найдя назначенной цели, закрутилось радужным колесом, засвиристело, пробило дыру в самой серединке расписанного под гжель потолка, и, ухая и рассыпая розовые и желтые искры, ушло в ночное небо.

 Огоньки сотен свечей в зеркальных подсвечниках на стенах на мгновение нервно заколебались и снова выпрямились как стойкие солдатики.

 Два человека за столом натужно закашлялись.

 Кто–то одиноко захлопал в ладони и выкрикнул: «Браво!..»

 Через секунду его поддержали другие.

 – Бис!..

 – Бис!..

 – Молодца, старикан!

 – А кролика теперича из шапки достань, ловкач!..

 – Не, пусть с веревками теперь хвокус покажет!..

 – Ларишка, Ларишка, чего они говорят, ащь?.. – натужно закричала в ухо соседке старуха в жемчугах и синей парче.

 – Хвокус, говорят, бабушка, с веревками надо показать!

 – Ащь?..

 – Хвокус!!!.. С веревками!!!..

 – Какие такие веревки!!! Кролика давай доставай!!!

 И под ноги колдуну полетела пригоршня медяков.

 – А я говорю – с веревками! – и еще одна пригоршня мелочи, пущенная мощной рукой, осыпала его с ног до головы, оставив попутно на лице несколько маленьких круглых синячков с трехглавым орлом.

 – Да кому твои узлы–веревки интересны, боярин Никодим!

 – А твои кролики, боярин Порфирий? Не наелся ты, что ли?

 – Чего они говорят, Ларишка, ащь?..

 – Хвокус!!! Какой!!! Показать!!!

 – Пушть лучше ш платками, ш платками чего–нибудь ижображит!.. – посоветовала старуха.

 – С кроликами!

 – Нет, с веревками!

 – Лучше ш платками, ш платками, милок!..

 – А кто вообще хвокусника пригласил на ужин? – перекрывая разрастающуюся ссору, раздался возмущенный голос царицы. – Что у нас тут – праздник какой?

 – И верно, – сбавил тон сторонник веревок. – Чего это вы тут… Тут такое горе, беда практически, а вы как дети бестолковые… Что вам тут – праздник?

 – И потолок зачем–то испоганил… – недовольно пробурчал второй спорщик.

 – Ларишка, Ларишка, чего они говорят, ащь?

 – Несчастье, говорят!!! Гнать надо хвокусника!!!

 – А–а… Это–то да… Это надо… Ладно, пошмотрели – и будет, – прошамкала смущенно любительница платков. – Штупай шебе, мил человек. Попожже приходи. Жавтра.

 – А двери на место поставь, ловкач, – почти сердито указал царь.

 – А то на кухне не накормят, пока двери назад не вернешь, я распоряжусь. Ну, не стой же на месте как болванчик. Наведи порядок и ступай, кому говорят, – махнула на самозваного фокусника как на муху рукой Ефросинья.

 Чернослов стоял перед столами, там, где обычно выступали во время пиров скоморохи и престидижитаторы, и от растерянности не находил нужных волшебных слов.

 Уж на ТАКОЙ эффект он точно не рассчитывал.

 С паническим гневом сообразил он, наконец, что теряет инициативу, и снова взмахнул рукой, яростно бормоча под нос отрывистые неразборчивые фразы – то ли заклинания, то ли ругательства.

 За подсвечниками со звонким хрустом полопались зеркала, срезая и гася толстые белые свечи, и сразу стало темнее и страшнее.

 – Я пришел… – грозно начал было он, но голос его утонул в раскатистом реве:

 – Каков нахал, а! Пришел он тут! Воевода, Букаха, ты чего сидишь, смотришь? Выволоки–ка подлеца, да всыпь ему на конюшне, как ты умеешь!

 – А вот я ему! – из–за стола, сурово насупив брови и поджав губы, начал подниматься военный, некрасивый, но здоровенный. – Пусть на себя теперь пеняет, скоморох! Ох, полетят сейчас клочки по закоулочкам! Ух, как я зол!..

 – Вот–вот, покажи ему!

 – Ишь, приперся!

 – Хвокусник, тудыть твою за парапет!

 – Попрошу в приличном обществе не лаяться, граф Рассобачинский!..

 – Собака лается!..

 Кажется, где–то кто–то говорил что–то про какую–то инициативу?..

 – Вы не поняли! – протестующее протянул чародей руки к аудитории. – Меня зовут Чернослов…

 – Да хоть Чернослив!..

 – Покажи ему, покажи!..

 – Хвокусник, раскуси тебя кобыла!

 – Я же попросил в приличном обществе…

 – Сам собака!..

 – Ух, как я зол!..

 – МЕНЯ ЗОВУТ ЧЕРНОСЛОВ УЖАСНЫЙ И Я ПРИШЕЛ, ЧТОБЫ ПОКАЗАТЬ ВАМ ВСЕМ ГДЕ РАКИ ЗИМУЮТ!

 – Ларишка, Ларишка, чего он говорит, ащь?

 – Приглашает нас!!! На речку!!! На пикник!!!

 – А–а, на речку… На речке я давно не была. Ш лета ужо поди. Во школько выежжаем? Не прошпать бы, Ларишка! Шпроши, Ларишка, шпроши!..

 В коридоре, перекрывая гогот лейтенанта, мерзко хихикали солдаты.

 – МОЛЧАТЬ!!! – взревел отчаянно колдун, стиснув кулаки и подняв к продырявленному потолку выпученные глаза. – Идиоты!!! Неужели не понятно!!! Это переворот!!!

 – Я тебе дам – переворот… Я тебе сейчас покажу – переворот… Ух, как я…

 Воевода Букаха вылез, наконец, из–за стола, обогнул его и, недобро покачивая головой, вышел на финишную прямую, ведущую к виновному в нарушении спокойствия и пищеварения честных людей.

 Чернослов взглянул на него почти нежно: «Вот тебя–то мне и нужно…»

 И, не произнося больше ни слова, ткнул кулаком в направлении настроенного на легкую победу воеводы и выкрикнул страшное слово.

 Воздух перед ним лопнул, грохнул, взорвался каплями раскаленного свинца, и сбитый с ног ошеломленный, обожженный Букаха толстым гузном хлопнулся об пол и опрокинулся на спину, дрыгнув ногами.

 – Убиваю–у–у–у–ут!!!.. – хрипло затянул было он, но, перехватив взгляд колдуна, тут же захлопнул рот и на всякий случай зажал его руками.

 – Я!!! Не позволю!!! Издеваться!!! Над собой!!! – свирепо выкрикивал Чернослов, и с каждым словом со скамьи, сбитый ударом невидимого кулака, падал на пол или на стол кто–то из гостей. – Когда!!! Я!!! Говорю!!! Все!!! Должны!!! Молчать!!!..

 – Стража! Стража! Ко мне! – привстал с места и тут же на всякий случай пригнулся царь Симеон. – Стража!!!..

 – Ори, ори, – осклабился колдун. – Я с ними уже повстречался, и теперь они мне служат, а не тебе. А ты тут больше никто, старый дурак.

 Моментально рассмотрев и тут же отбросив вариант ответа «сам дурак», Симеон гордо выпрямился и поправил съехавшую в переполохе набекрень корону.

 – Я царь!!!..

 – Был царь, да весь вышел.

 Чернослов ткнул в его сторону пальцем, прошипел несколько слов, и головной убор лукоморских монархов приподнялся с головы Симеона сантиметров на десять, повисел несколько секунд в воздухе, словно оглядываясь, и быстро поплыл прямо в раскрытую ладонь колдуна.

 – Эй, эй, постой, ты куда?!.. – кинулся было за ней царь, но непреодолимой преградой лег на его пути необъятный боярин Никодим, все еще барахтающийся, запутавшись в полах двух шуб, на полу.

 – Царь теперь я, – демонстративно–медленно опустил Чернослов золотой венец на свою желтую лысину и презрительно вскинул голову. – А ты – плесень тюремная.