Текст книги "И СТАЛИ ОНИ ЖИТЬ–ПОЖИВАТЬ"

Автор книги: Светлана Багдерина

сообщить о нарушении

Текущая страница: 60 (всего у книги 73 страниц)

 Потому что именно с той стороны со скоростью, способной оставить далеко позади даже ядро, пущенное из парового самострела Соловьев–разбойников, к нему теперь неслась пресловутая трехголовая тварь, чешуёвая скотина, поганая рептилия и просто мерзкая Змеюка. И, судя по вырывающемуся из ее раззявленных пастей пламени, отнюдь не с намерениями послушать про своё сокрушительное поражение.

 – Ложись!!!.. – успел проорать самый здравомыслящий среди защитников, и дружинники повалились на камни как подрубленные.

 Надо ли говорить, что первым в лежачем положении оказался Агафон.

 Змей, не замедляясь, походя пыхнул на лету огнем, и катапульта в самой гуще лукоморцев взвилась к небу в столбе красно–оранжевого пламени, осыпая шарахнувшихся в разные стороны защитников горящими обломками.

 Даже не повернув ни одной головы, чтобы посмотреть, попал ли он, самоуверенный летающий огнемет удовлетворенно удалился с поля боя, предоставив штурмовому отряду довершать начатое.

 До наступления темноты защитники Сабрумайской башни отбили еще два штурма.

 После второго Граненыч обеспокоено осмотрел опасно выгнувшиеся ворота, изрядно перекошенные всё еще торчащим с внешней стороны тараном, вывороченные местами скобы запоров, недоуменно выглядывающие из своих петель огромные ржавые гвозди, и притащил полюбоваться на плоды рук своих заместителя по вопросам волшебства и любимца публики.

 – Ты сможешь его отклеить? Чтобы отвалилось, в смысле? – потыкал князь для наглядности пальцем в невидимое бревно с той стороны. – А то как бы бед не натворило некстати, а?

 – Б–боюсь, что н–нет, – виновато опустил очи долу маг. – По идее, заклинание уже должно было истощиться… но почему–то… – он замысловато и беспомощно помахал в воздухе правой рукой. – Ну… это… не того… то есть…

 – Понятно, – хмуро кивнул Митроха. – Ну, а укрепить как–нибудь… по–волшебному… ты ворота сможешь?

 – П–по волшебному?.. – испугано взглянул на главкома, который сам не знал, на что напрашивался, чародей, и тут ему в голову пришла спасительная идея. – А почему обязательно по–волшебному? Вернее, по–волшебному, конечно, можно. Без проблем. Я не отказываюсь. Но это – процесс трудоемкий, он истощит мои силы и не позволит мне заниматься вопросами обороны, что является моей прямой обязанностью. Поэтому, на вашем месте, я бы просто заложил их камнем до лучших времен. И чем скорее, тем спокойнее нам будет, откровенно говоря. Если бы это были ворота моего дома, я бы ночью не заснул.

 – Камнем заложил? – словно не расслышав толком, повторил Митроха и поскреб под соболиным малахаем в затылке. – Хм–м… Камнем заложил… А что… Это ты хорошо придумал! Настоящий полководец должен знать, когда использовать магию, а когда – кирпич.

 – Это Манювринг сказал? Или Ямагучи Тамагочи? – вскинул на собеседника заинтересованный взгляд волшебник.

 – Это, голубь, я сказал, – торжественно поднял палец Граненыч, обернулся и кликнул адъютанта.

 – Чего прикажете, ваша светлость? – вытянулся перед ним рыжий молодец в малиновом кафтане.

 – А скажи–ка мне, Ефим, идет у нас сейчас в городе где–нибудь стройка, или не идет?

 – Стройка… – напряженно свел глаза на переносицу парень и повторил: – Стройка… стройка… Конечно, идет, ваше светлость! Я сам сегодня видел: над одним боярским домом новый этаж надстраивают! Недалеко отсюда, кстати!

 Граненыч на секунду задумался и криво усмехнулся:

 – Может, я ошибаюсь, но наверняка это боярина Никодима дом, так?

 – Н–нет… не ошибаетесь… – ошарашено вытаращил глаза Ефим. – А откуда вы знаете?

 – Я не знаю, – хмыкнул Митроха. – Я догадался. Потому что сейчас мы с той стройки срочно забираем каменщиков, материал и раствор и перевозим всё сюда, чтобы заложить Сабрумайские ворота. Займись, голубь.

 – А… боярин Никодим… он… э–э–э… не будет возражать? – нервно переминаясь с ноги на ногу, осмелился полюбопытствовать адъютант, и лицо его при этом стало одного тона с кафтаном.

 – Обязательно будет, – кивнул князь. – Да только ты его не спрашивай. А если шибко вопить начнет, скажи, что мы их рекрутируем, что значит, экспроприируем, именем оборонного командования.

 – К–к–как?.. – беспомощно выдавил Ефим, и в глазах его отразился тихий ужас, вызвать который за весь день не смогли ни таран, ни зверолюди, ни Змей–Горыныч.

 Граненыч посмотрел на парня и махнул рукой:

 – Ладно, ничего не говори. Я сам потом с ним разберусь. Ну, давай, сполняй бегом, чего стал! Ворота того и гляди, долго жить прикажут, а он стоит, рот разинув, как в балагане!

 – Уже лечу!.. Мигом обернусь!.. Одна нога здесь, другая там!.. – крикнул на ходу Ефим, вскочил в седло солового жеребца, и частый перестук копыт барабанной дробью загремел в гулких переулках.

 Тьма опустилась на город Лукоморск, и защитники Сабрумайских ворот в первый раз за день смогли перевести дух.

 Оставив тройной дозор на башне и стенах, утомленные ратники потянулись в рекрутированные, что значит, экспроприированные под казармы, амбары лукоморских и пришлых купчин, удачно построенные метрах в ста от сторожевой башни – обсуждать дневные события, чистить оружие, перевязывать раны, ужинать и спать.

 Раненых, которые не могли присоединиться к своим товарищам, уложили под бдительным и пристрастным присмотром деда Зимаря и его команды знахарей, травников, костоправов и сиделок в импровизированном лазарете – амбаре поменьше, удобно расположившемся у дороги, в нескольких метрах от ворот, теперь уже намертво заложенных пятнадцатиметровым слоем отборного (у боярина Никодима) камня.

 Убедившись лично, что все караулы караулят, целители исцеляют, а солдаты отдыхают, князь Грановитый, прихватив на это раз и своего заместителя по вопросам волшебства, отбыл в царский дворец на совещание обкома, доклад его величеству и плановую ссору с ограбленным боярином.

 Кабатчик из «Гнутой подковы», притулившейся между двумя амбарами, Амос Тороватый, называемый также недоброжелателями и похмельными остряками Донос Вороватый, с грустью убедился, что, соблюдая сухой закон, установленный суровым князем, вооруженный контингент потреблять его основной товар не собирается, а кормят их и без него хорошо, и уже не лелеял пустые надежды. Добросовестно всё же просидев в бесприбыльном одиночестве до полдвенадцатого, он уже собирался закрывать заведение, как вдруг дверь отворилась, и на пороге возник первый за весь день человек, похожий на его постоянного клиента: помятый, заросший, с бегающими покрасневшими глазами, в неопрятной одежде, которую охотнее взял бы старьевщик, чем прачка – и сразу устремился к стойке.

 – Вина, водочки–с?.. – угодливо изогнулся кабатчик и, не дожидаясь ответа, потянулся за бутылью с самогоном.

 – М–м–м… э–э–э… – замялся вошедший, оглянулся по сторонам, увидел, что зал пуст, и немного расслабился. – А… бочонок вина литров на двадцать… у вас найдется?

 – Найдем, – радостно подтвердил хозяин. – Пятьдесят рублей всё удовольствие.

 – А… скинуть бы?.. – нерешительно, словно торговался в первый раз, просительно проговорил гость.

 – Только с лестницы, – не переставая умильно улыбаться, сообщил кабатчик и нащупал под стойкой рядом с жестяным ящиком–кассой палицу: до победы над захватчиком с назойливыми, но неплатежеспособными клиентами ему теперь приходилось общаться самому, так как вышибала два дня назад взял отпуск за свой счет и коварно вступил в ополчение.

 – Нет, я так просто спросил, – сразу взял на попятную гость.

 – А я так просто ответил, – голос Тороватого просто истекал радушием и гостеприимством. – Так как? Брать будем?

 – Д–да… – торопливо кивнул посетитель. – А… ложками вы оплату принимаете?

 – Чем–чем? – выронил шестопер себе на ногу Амос.

 – Л–ложками, – сглотнул сухим горлом гость. – Но вы не думайте – они мои. Личные. Серебряные.

 – Серебряные? – задумчиво повторил хозяин. – Хм–м–м… Давненько я не видал серебряных ложек…

 – Что?.. – не понял гость.

 – Ложки покажи, говорю!

 – А–а… Пожалте… – клиент пошарил по карманам, выгреб все ложки и выложил на стойку веером перед кабатчиком.

 – Хм… – пробурчал тот, поднося чуть ли не к носу и внимательно разглядывая прищуренным косящим глазом одну из них.

 Гость забыл дышать.

 – То есть, ты хочешь сказать, что тебя зовут воевода Букаха–Подколодный? – широко ухмыльнулся, наконец, кабатчик и зыркнул на гостя.

 – Нет!!!.. – подпрыгнул вошедший. – Нет!!!.. Это не я!!!.. То есть, не он!!!.. Это не мои ложки!.. Не мои!!!..

 – Краденые, что ли? – вкрадчиво поинтересовался Амос и испытующе вперил раскосый взгляд в ложкопродавца.

 – Да!.. Нет!.. Это… моей бабушки!.. Пра!..

 – В смысле, твоя бабушка… пра… была воеводой? – тупо уставился хозяин «Гнутой подковы» на гостя.

 – Да!.. Нет!.. Слушай, какая тебе разница, а? – не выдержал гость. – Ты или берешь эти проклятые ложки, или я сейчас ухожу и найду…

 – А с чего ты решил, что я их не беру? – удивленно округлил глаза и приподнял брови кабатчик. – Беру. И не надо так волноваться. Может же бескорыстный любитель гинекологии… геронтологии… генералогии… короче, семейных связей родовитых, задать вопрос по теме?

 – Я не волнуюсь, – процедил сквозь зубы Букаха–Подколодный. – Я тороплюсь.

 – Хорошо, хорошо, – поспешно согласился Тороватый. – Я их беру. Только на двадцать литров вина тут не хватает.

 – Что?!.. Ах ты, прохвост!.. – взвился разжалованный воевода, кинулся с кулаками к хозяину, но вид тяжелой палицы, занесенной для удара, моментально успокоил его.

 – Я хочу сказать, как не хватает? – прерывисто дыша, сделал он шаг назад. – Да знаешь ли ты, во сколько они мне… в смысле, сколько они стоят?!.. Да твоей мутной вонючей жижи на них можно купить…

 – Вот иди и купи, – издевательски посоветовал кабатчик и отвернулся. – А мы закрываемся.

 – Нет, я… мне… – побледнел Букаха, вспомнив, зачем он здесь. – Ладно. Двадцать литров чего у тебя можно купить на эти день… ложки? И попробуй только сказать «воды»!

 – Н–нет, с чего ты взял… Я и не собирался говорить «воды», – не очень убедительно соврал Амос и на секунду задумался.

 Какой кабатчик, достойный своего жестяного ящика, откажется сбыть товар, срок годности которого закончился едва ли не через неделю после основания Лукоморска, по цене коллекционного шантоньского вина такого же возраста?

 – Двадцать литров кваса тебя устроят? – невинно полюбопытствовал он и замер в ожидании ответа.

 – Кваса?.. – лицо Букахи вытянулось, потом скривилось, и, наконец, сложилось в обреченную гримасу покорности зловредной судьбе: – Ладно… Давай свой… квас.

 – Сейчас вынесу, – деловито кивнул кабатчик и, едва сдерживаясь, чтобы не побежать в чулан вприпрыжку, степенно прошествовал за товаром.

 Букаха взвесил в мгновенно оттянувшихся к полу руках увесистый бочонок и с сомнением перевел взгляд на Тороватого:

 – Тут точно двадцать? Чего он такой тяжелый?

 – Плотность большая, – пожал плечами с рассеянным видом Амос. – Значит, качество отменное. Ладно, давай, мужичок, ступай своей дорогой. Закрываюсь я. А ты иди, пей себе на здоровье.

 – Ага… на здоровье… – угрюмо скосил на наго глаза посетитель, развернулся, не говоря больше ни слова, и пошел в дождь, бормоча на ходу загадочные слова: «…двадцать на сто… две тысячи… две тысячи на сто… двадцать… три на двадцать… три на двадцать… или двадцать на три?.. шестьдесят?..».

 Плечом он отворил дверь; тугая пружина захлопнула ее за ним.

 Тяжеленный бочонок в обращении с собой требовал обеих рук.

 Амос блаженно улыбнулся.

 При такой сумасшедшей сделке даже такой выжига и скряга, как Тороватый, просто обязан был оправдывать свою фамилию.

 В конце концов, отливать или просто выливать из сорокапятилитрового бочонка десять литров давно скисшего народного напитка было бы себе сложнее.

 Едва завернув за угол «Гнутой подковы», Букаха остановился, со вздохом облегчения опустил пузатый бочонок на завалинку, вытащил зубами пробку, и в нос ему ударило такой кислятиной, что будь рядом коровник, молоко свернулось бы прямо в вымени.

 – П–роклятый смерд… – свирепо пнул завалинку и чуть не заплакал от бессильной злости Букаха. – Ну, вот к–какой идиот это п–пить станет, а?!.. Надо вернуться и набить ему его наглую косоглазую воровскую морду!..

 Но, проговорив это, диссидент тут же представил наглую косоглазую воровскую морду семь на восемь, кулаки как две кувалды, палица… и отказался от своей разумной идеи.

 Жалко ссутулившись, он вынул из–за пазухи полученный утром от Костея с мышью кожаный мешочек, распустил завязки и с отвращением вытряхнул его содержимое в квас.

 Жидкость в бочонке неожиданно забурчала, забулькала, забурлила, вскипела, из отверстия ударил столб пара, и бывший воевода к своему изумлению вдохнул аппетитный хлебный запах.

 Не веря своему обонянию, он подождал, пока катаклизмы в бочкотаре успокоятся и осторожно – как бы чего не вышло – наклонился понюхать.

 Свежайшая хлебная закваска!..

 Мед!..

 Травы!..

 Перед глазами так и встали луга заливные, росы медвяные, разнотравье бескрайнее, жара летняя, небо голубое бездонное и пчелки–бабочки так и гундят, так и шныряют – туда–сюда, туда–сюда…

 Благодать!..

 Если бы Букаха не знал, чтС подсыпал туда несколько минут назад, он бы не удержался и попробовал.

 А еще лучше – угостил подлеца–кабатчика.

 Но сейчас было не до лирики – надо было поспешать.

 – Ну, слава Богу, – сдвинув шапку на затылок, утер он мокрый от дождя и холодного пота лоб и нервно потер руки. – Такое сам бы пил, как говорится, да деньги надо… ха–ха…

 В десяти метрах от входа в башню его остановил часовой с алебардой наперевес.

 – Стой, кто идет?

 – Свои идут, свои… – подхалимски играя голосом, пропел бывший боярин, не сбавляя хода.

 – Всё равно стой! – вырос перед ним шлагбаум еще из двух алебард. – Тут гражданским не место! Там более, ночью!

 – Так, я ведь угостить вас пришел, солдатики, – расплылся в невидимой в темноте, но почти осязаемой приторной улыбочке Букаха. – Вот, кваску вам свежего принес – пейте на здоровье, и товарищам своим обязательно дайте. Тут двадцать литров – на всех хватит. А то ведь стоять–то холодно, да боязно, поди… А тут моего кваску выпьете – и всё веселее. Защитнички вы наши…За вами – как за каменой стеной мы, так должны быть благодарны, значит…

 – А чего ж днем не пришел, мужичок? – алебарды опустились, и к предателю подошел коренастый ополченец с кудрявой бородкой.

 – Так… Змей прилетал… Пожары тушили мы…

 – А–а… – уважительно протянул другой голос. – Значит, тоже с костяным царем, как можешь, борешься?

 – Наш человек, – одобрительно поддержал его третий.

 – Только в такую холодрызь лучше бы чайку или еще чего покрепче… – мечтательно вздохнул четвертый, и все остальные его поддержали.

 Сердце Букахи пропустило удар.

 – Нет, нет, это самый лучший квас в городе! – испугано заговорил он, быстро поставил бочонок на землю и трясущимися руками вытащил пробку. – Вы только попробуйте, попробуйте, ребятушки!..

 Аромат горячего хлеба, лугов, меда и лета поплыл, играя и переливаясь, над замерзающей грязью и холодным камнем.

 – Ух, ты!.. – восхищенно выдохнули часовые в голос. – Дух–то какой!.. Так голову и кружит!.. Так и манит!..

 – Я ведь что попало–то вам не принесу, – с облегчением оскалился в невидимой улыбке изменник. – Пейте–пейте на здоровье. И наверху солдатиков не обносите. Вот, я вам и кружку заодно укр… принес… А я домой пошел – выспаться надо еще успеть. Завтра трудный день будет.

 – Спасибо, мужичок! И тебе такого же здоровьичка! – весело пожелали вслед ему ополченцы, и Букаха споткнулся, приземлился на четвереньки в жидкую, но уже покрывающуюся тонкой корочкой ночного льда грязь и шепотом выругался, грозя проклятым воякам всеми мыслимыми и немыслимыми карами.

 Тем более что после того, как он отправит Костею мышь с донесением о выполненном задании, они не заставят себя ждать.

 Дед Зимарь закончил наговаривать на заботливо остуженный до нужной температуры настой двенадцати трав для раненого в грудь молодого парнишки и ласково, почти нежно поднял его голову и зашептал на ухо, чтобы не потревожить затихший в тревожном сне лазарет:

 – На вот, попей чуток – сполосни роток. Травки весну росли, лето цвели, здоровья тебе запасли. Ты настойчик сейчас выпьешь, сколько сможешь, а остальное мы тебе на повязку выльем. Она, родимая, пропитается – и краснота к утру убавится, жар спадет, лихорадка пройдет. И будет наш богатырь через две недели как новенький – хоть в пир, хоть в мир, хоть в добры люди… Ну, давай, витязь, пей, пей, не робей, поди, орел, не воробей…

 Дружинник, не открывая глаз, улыбнулся слабо и сделал несколько больших глотков.

 – Вот, молодец… – похвалил его старик, словно тот только что в одиночку победил самого царя Костея. – А сейчас мы повязочку смочим, и ты у нас, касатик, сразу спать захочешь… Ты спи, не противься, ни о чем не беспокойся – во сне люди лечатся… Ну, вот видишь – всё хорошо… Отдыхай, богатырь – ты у нас сегодня славно поработал…

 Дед осторожно поправил подушку под головой раненого, бережно подоткнул одеяло и отошел на шаг посмотреть – всё ли с постелью в порядке.

 Когда он подошел к печке подкинуть дров, парнишка уже спал спокойным ровным сном человека, который скоро пойдет на поправку, как и нашептал ему чудной старик.

 Вздохнув, дед в последний раз обвел придирчивым взглядом свое болезное хозяйство: все – и целители, и раненые, утомившись за день, погрузились в глубокий сон.

 Он подошел к свободной лежанке у самого входа, откинул тонкое покрывало и, не раздеваясь, тяжело опустился на набитый соломой матрац.

 Завтра будет новый день, новая кровь, новая боль.

 А пока пора спать…

 По команде капитана Кресала беда сержанта Туши без задержки погрузилась на ковры и медленно, с влажным чмоком оторвалась от жидкой жирной грязи, известной в этих краях под названием «земля».

 Роняя черные густые капли на строящиеся внизу сотни зверолюдей, ковры поднялись в воздух и взяли курс на Сабрумайскую сторожевую башню.

 В принципе, с поставленной задачей – поднять засовы, убрать запоры и открыть ворота подошедшим войскам – могли бы справиться и два умруна, но генерал Кирдык [167] решил перестраховаться и отправить на такое пустяковое задание целую беду. И теперь три ковра плавно проскользнули почти над самой дорогой и, достигнув башни, вертикально набрали высоту и опустились на той стороне.

 Сжимая в руке меч, готовый к бою, сержант бесшумно вскочил на ноги и быстро огляделся.

 Метрах в трех от него из последних сил догорал крошечный костерок, разожженный, казалось, скорее для света, чем для тепла. Рядом с огнем, скорчившись в нелепых позах и выронив алебарды, лежали три неподвижных тела в лукоморской одежде.

 Как капитан и говорил.

 Значит, на башню подниматься смысла нет – живых там сейчас тоже не сыскать.

 Тогда переходим непосредственно к выполнению поставленной задачи.

 Туша махнул тупо ожидающим его приказаний умрунам и решительно зашагал к зияющей непроницаемой тьмой арке прохода.

 И прошагал приблизительно четыре шага перед тем, как встретился лицом к лицу с каменной стеной.

 – !!!!!!.. – зажимая расквашенный нос, гнусаво прорычал сержант. – !!!!!!.. Какой болван поставил здесь… здесь… здесь…

 Сердце, пропустив такт, подпрыгнуло сначала до миндалин, а потом со свистом грохнулось в пятку.

 Если на месте прохода – стена, то где проход?

 Туша злобно оглянулся на свое воинство, не хихикают ли [168] и, утерев рукавом разбитый нос, подпрыгнул несколько раз с вытянутыми руками, безрезультатно пытаясь нащупать верхний край нежданного препятствия. Потом новая идея посетила его вспотевшую под рогатым шлемом голову, и он медленно двинулся вдоль стены, держась за нее руками, сначала вправо, потом, добравшись до конца башни, влево.

 Результат был одинаковым: проход упорно отказывался появляться и предоставлять в его временное пользование какие бы то ни было засовы или запоры.

 Сержант резко развернулся и разъяренно зыркнул на отпрянувших умрунов: нет, не смеются…

 Успели сделать серьезные морды, наверное.

 Боятся, колдовское отродье…

 Зато он знает пару–тройку десятков человек, которые не побоятся поржать над ним во весь голос, пока он не видит, демонстративно хватаясь за животы и тыкая пальцами в его направлении. Эти–то уж всегда готовы… мерзавцы… того и глядят, как бы свалить его… высмеять… выставить в идиотском виде перед командованием… Вот теперь–то у них будет хороший повод: обшарил всю башню и не нашел ворот размером пять на пять метров!..

 Ничего, я еще с ними со всеми когда–нибудь поквитаюсь… Я им все припомню… Как они у меня за спиной надо мной же издевались, меня высмеивали… Я им эту улыбочку на рожах мечом нарисую… Когда вернусь…

 И когда я теперь вернусь?

 Нет, самое главное – как я теперь вернусь и доложу капитану Кресалу о том, что ворота исчезли?

 И что теперь?..

 Ответ на два национальных лукоморских вопроса [169] напрашивался сам собой.

 Надо, пока он здесь, совершить что–нибудь такое, эдакое, чтобы треклятые лукоморцы содрогнулись от ужаса, а его насмешники – от зависти.

 Надо совершить подвиг.

 И остаться при этом в живых.

 Горя сводящим с ума, ослепляющим и всепоглощающим желанием выместить на ком–нибудь свою злость, ожесточение мнительного неудачника, Туша, угрюмо ссутулившись, вразвалку подошел к почти догоревшему костерку, поставил ногу на полупустой бочонок, облокотился об колено и обвел цепким взглядом холодный и безмолвный квартал складов и амбаров, соседствующий с Сабрумайской сторожевой башней в поисках объекта предполагаемого подвига.

 И радостно вздрогнул.

 Буквально в нескольких метрах от него, над массивной дубовой дверью без единого запора красовалась косовато прибитая свежеструганная доска с расплывшимися под дневным дождем такими же кривыми красными буквами «ЛАЗОРЕТ».

 Лазарет – это то, что надо.

 Много недобитых солдат и суетливых, раздражающих врачевателей.

 И самое главное – безоружных.

 Бессмысленная кровавая резня, наводящая животный ужас на горожан и ломающая волю к сопротивлению, дело рук неуловимого, но беспощадного врага – как раз то, что может купить ему прощение капитана и заткнет рты недоброжелателям.

 Резким нетерпеливым жестом он подозвал безвольно застывших у стены умрунов и, дрожа от возбуждения, отдал короткий приказ:

 – Заходим в лазарет и убиваем всех, кто попадается на пути. Живых остаться не должно. Чем больше крови – тем лучше. Старайтесь не шуметь. Когда закончим, выходим к коврам и убираемся прочь. Вопросы есть?

 Молчаливые солдаты в черном покачали головами.

 – Тогда вперед!

 Сержант бесшумно распахнул дверь и первым ступил на порог лазарета.

 В и без того сломанный нос ему ударил удушливый беспокоящий запах чужой боли, пота, запекшейся крови, настоянный на десятках таинственных снадобий. У левой стены зловещим оранжевым оком подмигивала печь. Несколько светильников покорно догорали в своих плошках у изголовий лежанок в глубине сарая.

 Никто не проснулся.

 Удовлетворено усмехнувшись, Туша хищно прищурился, намечая себе первую жертву, и сделал несколько шагов вперед, пропуская в последнее пристанище поверженных воинов всю беду.

 Если все пойдет как надо, это займет не более пяти минут, подумал он, и никто не услышит ни единого стона…

 Стона действительно никто не услышал.

 Потому что за его спиной вдруг раздался треск ломаемых досок и утробный, полный ненависти, рев, от которого только выкарабкавшееся было из пятки сердце Туши подскочило, и пробкой застряло в горле.

 – Что?!.. – оглянулся он, и это было последний вопрос, который он успел задать в своей жизни: огромная, похожая на черную лохматую подушку с двадцатисантиметровыми когтями лапа достала его и уложила на пол рядом с тревожно завозившимся во сне опоенным дурманом раненым.

 Те же, кому снотворным на ночь послужил не дурман, а усталость, были уже на ногах.

 Спросонья и от ужаса они не могли даже кричать, и лишь прижались к стенам, закрыли головы руками и стали отсчитывать секунды до страшной смерти от огромных желтых клыков или когтей.

 Но страшная смерть, казалось, была на текущий момент занята немного другим, гораздо более воинственным, но быстро редеющим контингентом.

 И когда в дверь ворвались раздетые, но вооруженные до зубов дружинники с факелами, от солдат в черном осталось крайне немного по–настоящему заслуживающего упоминания.

 А среди жестокого побоища неподвижно лежал израненный старик – новый сабрумайский знахарь дед Зимарь.

 Царь Костей проводил цепким взглядом скрывшуюся за зубцами сторожевой башни беду и машинально огладил свежезаряженный светло–красный камень на своей впалой, затянутой в блестящие черные доспехи, груди.

 Этой ночью всё должно, наконец–то, закончиться.

 Предатель отравил часовых, беда откроет ворота, и он заставит пожалеть этот глупый город о каждой минуте, каждой драгоценной секунде потраченной им, будущим правителем мира на то, чтобы овладеть им.

 Конечно, он мог бы сейчас магией выбить эти презренные ворота, превратить их в обломки, щепки, в пыль… Но сила Камня, и так слишком быстро и в слишком неподходящие моменты покидающая его в последние дни, понадобится ему чуть позже, когда они будут прокладывать себе путь к царскому дворцу – месту его временного обитания, пока он не построит себе нечто великолепное, грандиозное, подавляющее, желательно с черепами и в готическом стиле. Нечто, приличествующее его новому статусу, от которого его отдаляли лишь хлипкие доски старых ворот с вызывающе торчащими в их сторону остатками тарана.

 И кстати, о таране.

 Надо где–нибудь записать или запомнить: не забыть придумать особо изощренную казнь для этого низкого самозванца, именующего, наверняка, себя волшебником, который осмелился встать ему, поистине величайшему магу всех времен и народов, поперек дороги.

 Хотя, увы, даже до этого колдуна его умственно отсталому внучку далеко, как пешком до Вамаяси.

 Ну, да ничего.

 Покончим с Лукоморьем – займемся его поисками.

 Остальные компоненты для возвращения ему волшебной силы лежат наготове.

 И тогда можно будет подумать о том, чтобы однажды вернуться в старый обрыдший замок в царстве Костей и сделать новый Камень Силы.

 И тогда… и тогда…

 Стоп.

 Почему так долго нет вестей от беды?

 И с той стороны ворот не доносится ни звука, хотя трудно представить, чтобы даже пятнадцать умрунов могли абсолютно бесшумно открыть городские ворота…

 И, к тому же, если бы они их открыли, я бы уже заметил.

 Костей поджал тонкие бесцветные губы и повернул голову налево, к генералу Кирдыку.

 – Что там ваши люди… генерал? – выделил он недобрым голосом последнее слово, и с удовлетворением увидел, как глаз Кирдыка быстро задергался.

 – Всё идет по плану… ваше величество… – взял под козырек шлема и торопливо зашептал он. – Донесений нет… ваше величество… Скоро откроют ворота… ваше величество… Надо подождать… ваше величество… еще… еще…

 – Еще… сколько? – поморщился царь. – Они скрылись из виду…когда?

 – Десять минут назад, ваше величество, – любезно подсказал справа первый советник Нелюб.

 – И ты хочешь мне сказать, генерал, что за десять минут пятнадцать умрунов и сержант не смогли открыть ворота, которые обычно открывают за две минуты три–четыре человека? Я тебя верно понял?

 Костей ошибался.

 Кирдык вовсе не хотел ему это говорить, но вариантов у него было немного.

 Чтобы не сказать, не было вовсе.

 – Я… мы… полагаю… ем… полагаем… то есть… – стараясь казаться уверенным и компетентным и в то же время понимая, что проигрывает эту игру, даже не начав ее, заговорил военачальник, не сводя глаз с не подающих признаков жизни ворот. – Может, они встретили подавляющие силы противника и были подавлены… потому что силы подавляющие… или ввязались в боестолкновение… в результате чего понесли серьезные потери… понесли…

 – Не издав ни звука? Не вскрикнув, не звякнув, не стукнув?

 – Н–ну…

 – Я хочу знать, что там произошло, генерал, – тихий, угрожающий голос Костея леденил сильнее ночного заморозка. – Не знаю, как ты, но я, стоя ночью на морозе по колено в грязи перед запертыми воротами, когда никто не обращает на меня внимания… я чувствую себя жалким попрошайкой!..

 – Мы… можем предпринять попытку штурма! – пришла в голову Кирдыку спасительная идея. – Да! Эй, кто–нибудь захватил лестницы?

 Сперва молчание было ему ответом.

 Потом до него донеслись нерешительные голоса капитанов.

 – Дык… никто не взял…

 – Приказа не было, вашпревосходительство…

 – И, по–моему, у нас целых лестниц не осталось…

 – Но можно послать солдата разбудить мастеровых, чтобы они к утру сколотили…

 – Или спросить у других частей…

 – Только они, наверное, сейчас уже спят…

 – Да вы что, издеваетесь надо мной?!.. – взвизгнул Костей, и офицеры и советники шарахнулись от него, как от огня. – Вы все надо мной издеваетесь?!.. Вы, сборище идиотов, имеющих такое же отношение к военному делу, как ежи к вышиванию!.. Вы, бездари, дебилы, лентяи и бездельники, неизвестно за что получающие мои деньги!.. Вы не стоите и подметки того тупого солдафона, который руководит обороной этого мерзкого, вонючего, жалкого городишки! Он хоть не понаслышке знает свое дело, в то время как вы только и способны, что юлить и пресмыкаться предо мной, заглядывая в глаза, как побитые собаки, и пытаясь угадать, что я хочу услышать!.. «Да, ваше величество!», «Будет сделано, ваше величество!», «Слушаемся, ваше величество!», «Так точно, ваше величество!«… Сброд, толпа бестолочей и бездарных подхалимов!.. Вы!.. вы!.. вы!..

 Со стен, соседних с башней, привлеченные страстным монологом, стали высовываться заинтересованные головы, сопровождаемые луками, арбалетами и одним паровым самострелом.

 Вслед за этим раздались крики «браво!» и бурные непрекращающиеся аплодисменты, переходящие в интенсивный обстрел.

 Со всех сторон взметнулись щиты, прикрывая не столько царя, сколько самих офицеров, от несущихся на них снарядов, и Костей не выдержал.

 – Я вам покажу сейчас, как надо штурмовать города! – тонко выкрикнул он, побелев от ярости. – Я научу вас!..

 И обрушил всю мощь Камня Силы на ненавистные ворота.

 Огненная мощь, вырвавшаяся из пальцев Костея, ударила в старые заслуженные доски и обратила их в пепел и дым в одно мгновение.

 Пламя такой силы должно было пронестись до самого царского дворца, сжигая и сметая всё и всех на своем пути, прокладывая новые улицы и проспекты, вымощенные головешками и золой…

 Если бы не налетело на каменную стену в трех метрах от своего источника.

 Раздался оглушительный, раздирающий барабанные перепонки, грохот, свежая кладка задрожала, завибрировала, треснула, брызнула раскаленными, окутанными огненными нимбами волшебного огня камнями…