Текст книги "И СТАЛИ ОНИ ЖИТЬ–ПОЖИВАТЬ"

Автор книги: Светлана Багдерина

сообщить о нарушении

Текущая страница: 57 (всего у книги 73 страниц)

 – Кормить рабочих будут? – выкрикнул коренастый мужик – возчик передней телеги.

 – Будут, – коротко ответил сержант, и крестьяне, громко переговариваясь, стали извлекать из поклажи инструмент и делиться, как им было предписано.

 Букаха, глядя во все стороны, кроме той, в которой находился сержант, беззаботной походкой направился прямо к воротам, где и был остановлен бдительным стражником с ржавой, в свежих царапинах от напильника, алебардой.

 – А ты куда собрался? – грозно полюбопытствовал он.

 – Прочь с доро… – начал было гневно Букаха, но спохватился, что он не является воеводой уже несколько недель, и плавно перешел в другую тональность:

 – Пропусти меня, солдатик, я хотел сказать. Меня даже ваш командир отпустил, – не оглядываясь, ткнул большим пальцем за спину беглец. – Я простой бедный купец. Возвращаюсь домой. Тороплюсь…

 – А ты не торопись, купец, не торопись, – насмешливо посоветовал ему голос сержанта из–за плеча. – Вечером домой попадешь. Столько времени тебя там ждали – шесть часов–то уж точно еще подождут.

 Букаха хотел поспорить, но игривый тон сержанта словно испарился, и рука его потянулась к рукояти меча.

 – Лопаты вон там. Два раза повторять не буду. В случае отказа Оборонное Командование предписывает поступать по всей строгости законов военного времени.

 Бывший боярин напряг воображение, пожелал, что уж лучше бы не напрягал, нервно сглотнул, торопливо кивнул и панически зашарил вокруг глазами:

 – Да–да… конечно–конечно… я ведь не отказываюсь… я сам… примите во внимание… искренне… руки уже давно просятся что–нибудь покопать… накопать… закопать… раскопать… выкопать… Так где, вы говорите, у нас лопаточки лежат?.. [135]

 – Вон там, – удивленный резкой сменой настроя странного купца, сержант почесал давно зудевшую правую ладонь о гарду (к чему бы это? к деньгам, или в баню пора?) и вытянул шею: к воротам уже подходил новый обоз.

 Скоро обоз из Гарей, сопровождаемый дружинником и провожаемый отчаянным взглядом Букахи, прогрохотал по мосту и скрылся в воротах.

 Первый и, как он страстно надеялся, последний рабочий день кончился для Букахи с пришедшей им на замену в пять часов ночной смены.

 Те принялись раскладывать костры, которые запалят, когда совсем стемнеет, а дневные рабочие, растирая на ходу занемевшие спины и плечи, усталою толпой двинулись в город.

 Бывший боярин, ощупывая со слезами на запорошенный землей глазах кровавые мозоли на не ожидавших такого обращения ладонях, отплевываясь песком и стараясь не наступать пяткой на провалившиеся в сапоги острые не по размеру камушки, присоединился к ним, влился в толпу, чтобы окаянный сержант или стражник не узнали его и не стали приставать с расспросами. Но старался он зря: караул на воротах успел смениться, и никто не бросил в его сторону ни единого взгляда.

 Чем ближе к центру города, где стояли дома благородных, тем меньше людей оставалось вокруг, и тем неуютней чувствовал себя Букаха.

 А что, если его увидят знакомые?

 Или его же слуги?

 Или те, кто тогда поймал его?

 Или сам царь будет проезжать мимо в карете и вздумает выглянуть в окошко в самый неподходящий момент?..

 Но никто не обращал на него внимания, и он благополучно добрался до калитки в стене сада в глухом переулке, воровато оглянулся, выудил из кармана ключ и быстро открыл милостиво не заскрипевшую дверь.

 Где–то в стороне, не видимый в сгущающихся сумерках, по саду ходил с граблями его садовник, ритмично, как морской прибой, шурша сухими листьями.

 Дверь, ведущая из сада в дом, была полуоткрыта.

 Пока все было за него.

 Молча кипя от унижения и гнева, Букаха пробирался как вор по собственным палатам, наверняка теперь отошедшим его спесивой, сварливой и на зло ему бездетной супруге. С замиранием сердца прислушиваясь к каждому шороху и скрипу, он торопливо сгребал в зеленую шелковую наволочку с золотыми кистями по углам [136] все ценное, что попадалось под руку.

 За окнами медленно темнело. Скоро прислуга пойдет по дому зажигать свечи. Надо спешить. К тому же, в эту наволочку больше ничего не влезет – наверное, надо было взять пододеяльник…

 Решив не искушать свою удачу экспедицией в конюшню и купить коня в городе, Букаха рассовал по карманам серебряные ложки из фамильного сервиза, засунул за пояс подсвечник с рубинами и торопливо лег на обратный курс.

 Выходя в сад, он лицом к лицу столкнулся с садовником (вернее, сначала с его граблями, а потом с ним самим).

 – Ай!.. – сказал Букаха.

 – Ой… – сказал садовник, но тут же одумался, настроил тональность и громкость и истошно завопил, заставив злосчастного диссидента подпрыгнуть и заткнуть уши:

 – Караул!.. Воры!.. Помогите!.. Грабют!.. – отчаянно загремело по дому, но агрессивному служителю Флоры этого показалось мало. Он толкнул попытавшегося пойти напролом нахального татя в грудь и от всей души, хоть и неумело, огрел его граблями по плечу. – Отдай мешок, прощелыга!!!.. ПА–МА–ГИ–ТЕ!!!..

 В планы Букахи расставаться с заново обретенным имуществом не входило, что он и дал недвусмысленно понять недружелюбно настроенному садовнику, ответив на его косоватый удар прицельным попаданием подсвечника прямо в лоб.

 Садовник охнул, потерял равновесие, выронил свое оружие, но, падая, ухитрился ухватиться за наволочку.

 – Отдай, кому говорят!.. – прошипел он и дернул на себя.

 – Пошел вон! – шепотом прорычал Букаха сквозь сцепленные зубы и тоже дернул свое сокровище на себя…

 Если бы в лавке тканей его экономка не поддалась на уговоры пройдохи–купца и купила бы на постельное белье хозяевам старый добрый лен, Букаха сейчас был бы богат и на полпути к свободе.

 Но она не пожалела боярских денег и выбрала дорогущий вамаяссьский шелк.

 Который сейчас и разъехался с тихим беспомощным треском, вываливая наворованное разжалованным военачальником у себя же добро на грудь бдительному блюстителю сада.

 – Да чтоб тебя!!!.. – чуть не в голос взвыл Букаха и наклонился было, чтоб подобрать хоть что–нибудь, но в потревоженном доме уже раздавались крики и топот десятков ног стремительно приближавшейся к месту вооруженного конфликта челяди, и Букаха, проклиная все садовничье племя вообще и этого отдельно взятого работника граблей – в частности, развернулся и помчался к калитке, звеня на бегу своими краденными ложками как конь – бубенцами…

 Остановился он, согнувшись пополам, задыхаясь и хрипя, в каком–то незнакомом безлюдном проулке – покосившиеся заборы, кривобокие дома, заколоченные окна…

 Погони не было.

 Это хорошо.

 Из добычи – одни ложки и подсвечник.

 Это плохо.

 Но на шее у него – серебряная гривна Костея в виде мыши, которую можно продать не скупщику краденного (вот бы еще знать хоть одного), а кому угодно, и никто его ни в чем не заподозрит.

 А вот это хорошо совсем.

 Оглянувшись по сторонам на всякий случай еще раз, Букаха потянул украшение через голову, чтобы снять, хорошенько рассмотреть и определить, сколько можно за него выручить, и тут оно ожило.

 Живая, но холодная летучая мышь, еще мгновение назад серебряная, неподвижно сидела у него в руках и, казалось, рассматривала его своими красными, горящими в вечернем сумраке глазками как один из пунктов в небогатом меню.

 – Тьфу, пакость, – брезгливо мотнул рукой Букаха, и мышь выпала из кулака, с недовольным писком распахнула крылья и принялась кружить над его головой.

 – Кыш, зараза, кыш!.. – махнул на нее со всей силы подсвечником беглый боярин и, к своему изумлению, попал.

 Раздался звон, шипение, крик – это подсвечник расплавился от соприкосновения с колдовским творением, словно был сделан не из серебра, а из воска, и бесформенно стекающий металл едва не обжег многострадальную натруженную руку Букахи.

 – А?.. А–а–а–а–а!!!..

 И тут опальный воевода проявил недюжинную смекалку и кинулся бежать очертя голову и без дальнейших комментариев, но с таким же успехом он мог попытаться убежать от собственных ушей.

 Мышь следовала за ним, как приклеенная, колотя холодными тяжелыми крыльями его по бритой макушке, и, воспользовавшись первой же возможностью, бросилась на шею обезумевшему от страха предателю и снова превратилась в серебро.

 Он со стоном опустился в бурый куст лебеды у покосившегося забора и с опаской, одним пальцем, быстро тронул гривну: не жжет, не кусает, не шевелится… Металл как металл…

 Ну, что ж…

 Если цена его свободы и независимости – пожизненное ношение на шее этой гадости, пусть будет так.

 Зато у него есть полные карманы ложек, а к завтрашнему дню будет еда и конь, и тогда…

 Пора выбираться отсюда и искать пристанище на ночь, где заодно покупают краденое серебро по хорошим ценам.

 Откашливаясь и морщась при каждом шаге – стертые камушками ноги протестовали, как могли, против ночных гонок по пересеченной местности – он встал и двинулся назад, откуда прибежал.

 Может, если поковыряться в пыли, там найдется серебряная лужица…

 На уставший после трудов праведных и неправедных город вороньим крылом опустилась ночная тьма.

 Где–то в конце переулка засветился одинокий тусклый фонарь – значит, там мощеная дорога, люди, кабаки, лавки и конюшни.

 То, что надо.

 Букаха нашел то место, где уронил оплавленный подсвечник, отряхнул то, что от него осталось, от пыли и сунул в карман к ложкам. В конце концов, рубины, если они уцелели, можно выковырять, а сам подсвечник – продать по цене лома. Наверняка в каком–нибудь кабаке, если хорошенько присмотреться к посетителям в этот час, найдется темная личность – две, которые не откажутся от…

 Горло беглеца вдруг сжалось. «От нехорошего предчувствия», – было первое, что пришло во внезапно лишенный кислорода мозг, но он ошибся. Предчувствия тут были не при чем. Горло ему нежно и тактично сжимала серебряная гривна Костея.

 – Э–э–э–э… ты чего… отпусти… – просунул в медленно уменьшающуюся щель грязные пальцы Букаха, и сжатие остановилось: теперь он задыхался уже от того, что его же пальцы давили на гортань. – П–пс–ти–и–и–и!!!..

 Мысли Букахи заметались в панике, как ошпаренные тараканы, разбегаясь, сталкиваясь, сбивая друг друга: «Что… что случилось?.. Почему она меня душит?.. Стой, стой, мерзкая тварь!.. Прекрати!.. Это всё распроклятый колдун… По его приказу… Это он во всем виноват… Только он… Ненавижу!.. Ой, не дави!!!.. Не надо!!!.. Прости!.. Я беру свои слова обратно!.. Хороший колдун, добрый, справедливый, проклят…. в смысле, прекрасный колдун!.. Пусти, говорю!.. Я исправлюсь, я всё исправлю, клянусь… Я сейчас всё вспомню… что он говорил… Что же он говорил? Он что–то про наступление темноты говорил, только вспомню сейчас… да… Он приказал мне присылать ему с мышью донесение о том, что видел днем!.. Но я не могу присылать никакие донесения, я не хочу, я не обязан!.. АЙ!!!.. Псти–и–и–и–и!!!.. Прсти–и–и–и!!!.. Я осел… я дурак… я… бестолковое трепло!.. Я буду, буду, буду!.. Правда!.. Только пусти… пожалуйста…»

 Гривна дрогнула и милостиво уменьшилась на несколько миллиметров.

 «Я всё осознал и каюсь…», – просипел Букаха, и мышь отпустила еще чуть–чуть и замерла.

 «Проклятье, проклятье, проклятье!!!.. Она может слышать мои мысли!!!.. Тихо. Мышка, добрая, славная мышенька… Если ты меня слышишь, не души меня больше, пожалуйста…»

 Ничего.

 «Я сейчас пойду, куплю на чем писать и чем писать, и все напишу твоему хозяину, великому и могучему царю Костею…»

 Давление стало медленно ослабевать

 «Ну, всё? Мы договорились? Всё в порядке… Я буду исполнять всё, что он прикажет… Я буду стараться… Видишь – я уже иду…»

 Через два часа подавленный [137], униженный изменник протянул серебряной мыши свернутый в трубочку кусок бересты – единственный носитель информации, доступный в Лукоморске в девятом часу вечера – с изумительно неточными чертежами южной линии обороны города [138], на обустройство которой он потратил сегодня несколько наихудших часов из своей жизни.

 Тварь превратилась в живую, предостерегающе оглядела окончательно запуганного человека злобными багровыми глазками, заглотила его сообщение и была такова.

 Опустошенный Букаха остался стоять у приземистого сарая и глядеть в беззвездное ночное небо невидящими глазами.

 Он погиб.

 Конечно, она вряд ли вернется до утра, и можно попытаться купить коня и сбежать куда глаза глядят, в другой город, другую страну, на другой континент, но в глубине болезненно и тоскливо ворочающейся души он понимал, что единственный побег, который может удаться в его теперешнем положении – это на другой свет.

 Выхода не было.

 Он будет служить Костею.

 Может, царь–колдун действительно не забудет его, когда возьмет город и будет устанавливать здесь свои прядки.

 От должности командира царской гвардии он бы не отказался.

 * * *

 Граненыч развернул на стене следующую карту, и всё оборонное командование во главе с его величеством на пенсии Симеоном принялось сосредоточенно изучать представленный план укрепрайона, следуя глазами за указкой главкома.

 Все, кроме клики боярина Никодима – они сидели на скамьях развалившись, вызывающе закинув ногу на ногу и скрестив руки на груди и с таким выражением лиц, словно им прилюдно показывали что–то, оставленное невоздержанной кошкой в тапке хозяина.

 Так же вызывающе игнорируя оппозицию, Митроха откашлялся в кулак, вытер нос рукавом нового, еще пахнущего текстильной лавкой кафтана и начал:

 – Как вы знаете, ваше величество и почтенное боярство, наши попытки замедлить продвижение армии Костея увенчались успехом, и мы получили лишние четыре дня с того времени, как они перешли границу. Хотя, лишними они, конечно, не оказались. Итого, с того момента, как была принята моя диспозиция кампании и фортификации фортеции, в нашем распоряжении было пятнадцать дней. За это время мы успели углубить ров вдоль стены и заводнить его при посредстве рек Березовки и Конанки. Это – первая линия укреплений. Вторая линия, традиционно – вал, на который пошла земля изо рва. Землю утрамбовывать было некогда, поэтому вал получился сыпучий, что в перспективе ведения военных действий не позволит осаждающим захватить на нем плацдарм для перегруппировки и форсирования водной преграды с последующим штурмом…

 – Ты по–лукоморски, по–лукоморски говори, Митрофан, – донесся сочащийся уважением, переходящим в благоговение [139], голос царя, и бояре согласно закивали.

 Клика Никодима, не уловив направление генеральной линии правительства, не к месту заржала.

 – По–лукоморски говоря, если они заберутся на этот вал, то съедут на… к… в… как говорится в народе, – рассекая воздух рукой после каждого одинокого предлога, послушно разъяснил Митроха.

 – Как–как у вас… в народе… говорится? – источая презрение из каждой поры, уточнил Никодим. – Ты уж… князь… будь добр, из песни слов не выкидывай.

 – На спинах к стене в воду, говорю, – невозмутимо пробасил Граненыч и продолжил, не глядя на прикусившего губу Труворовича:

 – Далее у нас навалены завалы из деревьев стратегически не важных пород. К сожалению, нарубить достаточное количество леса повышенной сучковатости и непроходимости, чтобы организовать такую линию по всему периметру мы не успевали, поэтому завалы сделаны только там, где штурмоустойчивость стен вызывает сомнение, чтобы не сказать, опасение.

 – Это почему еще? – вдруг побагровел и искренне возмутился Никодим.

 – Потому что между камнями там не раствор, а песок один с галькой вперемешку. Я в одной книге читал, что у наших предков была традиция одного из строителей в стенах замуровывать. Чтоб повысить ее эксплуатационные характеристики, как говорят у нас в народе. Так вот этих, кто такое настроил, я бы всей артелью там заложил и не поморщился. Без задней мысли, просто так. Такие сомнительные участки, как вы видите из расположения завалов, находятся здесь, здесь, здесь и здесь… – указка ткнулась в места на карте, где были изображены не то снежинки, не то поля для игры в крестики–нолики.

 – Погоди, боярин Митрофан… – привстал со своего места граф Рассобачинский, вытянул шею и прищурился, чтобы лучше разглядеть то, что уже углядел боярин Никодим. – Так это же там два года назад твои подрядчики, Труворович, из Караканского ханства со своими каменщиками кладку укрепляли! Года полтора возились ведь, не меньше!..

 – Ты на что это намекаешь, граф Петр? – мясистое лицо Никодима налилось угрозой. – Он мне честное слово дал, что эта стена еще сто лет простоит!

 – Вот на честном слове она и держится, – с наисерьезнейшей миной глубокомысленно заметил Граненыч. – Потому что больше ей, сердешной, держаться не на чем. И если Костей пронюхает…тьфу–тьфу–тьфу, не сглазить бы…

 – Ладно, дальше докладай, князь, – махнул рукой царь. – Не теряй время. А с Труворовичем мы потом про стену поговорим. После победы.

 – Победителей не судят, – буркнул боярин и незаметно растворился среди соратников, что с его выдающейся во всех измерениях фигурой было победой само по себе.

 – Четвертая линия обороны – ловушки… – снова вернулся к докладу Митрофан, но ненадолго.

 – Капканы, что ли? – недоуменно поинтересовался кто–то из высокородных.

 – Хорошо было бы, – со вздохом качнул головой докладчик. – И побольше… Но у нас это четыре линии ям с кольями, в шахматном порядке чередующиеся с вбитыми в землю бревнами, также из деревьев стратегически не важных пород. Вообще–то, генерал–адмирал Блицкригер настоятельно рекомендует делать отдельно полосу ловушек и полосу торчащих бревен, но у нас на полный объем времени не хватало, поэтому я решил подойти к проблеме неадекватно, что значит, с выдумкой. Короче, сегодня четвертая линия будет закончена, и останется только замаскировать сверху ловушки. И если всё будет сделано по уму, то враг узнает о них только после того, как провалится. Далее. В изначальном плане весь Лукоморский укрепрайон предполагалось окружить еще одним рвом и валом, но…

 Речь главкома оборвалась на полуслове, потому что в окошко постучали.

 Учитывая, что палата заседаний находилась на третьем этаже, яркость впечатления была прямо пропорциональна квадрату расстояния от земли.

 – Что?!..

 – Кто?!..

 – Как?!..

 – А если это?..

 – Не может быть!..

 – Он же еще в двух днях пути отсюда?!..

 – Так он ведь тебе не абы кто…

 – Ох…

 И только Граненыч, бросив указку и вооружившись более привычным оружием – кочергой, подобранной у камина, прокрался вдоль стены к окну и прильнул к мутному разноцветному стеклу витража.

 – Что там?..

 – Кто там?..

 – Видно?..

 – А если и вправду?..

 – Типун тебе на язык!..

 – А кто тогда?..

 Любопытство бояр росло с каждым мгновением, но желание подойти и лично получить ответы на свои вопросы, почему–то, соответственно уменьшалось.

 – Ну, что там, князь? – нетерпеливо вытянул шею и приподнялся на троне Симеон, взволнованно сжимая подлокотники [140].

 – Да не видно ни… чего, – раздраженно бросил Митроха и попытался протереть рукавом запотевшие разноцветные стеклышки.

 При этом кусочки витража опасно затрещали и завибрировали: похоже, с той стороны в витраж уже не стучали, а тарабанили.

 – Нут–ко, подвинься, князь, я тоже поглядеть хочу, – проворно, несмотря на свои сто пятьдесят килограмм плюс волчья шуба до пят, вынырнул из–за стола боярин Никодим, решившись еще на один подвиг, и с тяжелым дубовым посохом наперевес поспешил присоединиться к Митрохе у атакуемого окна.

 Митроха поднял над головой кочергу, словно хотел огреть добровольного помощника, и ткнул в него пальцем.

 Тот, в кои–то веки, истолковал жест соперника правильно и послушно скопировал позу главкома.

 Пусть теперь незваный гость попробует сунуться.

 – Эй, есть кто дома? – донесся с улицы нетерпеливый голос.

 – Войдите, не заперто, – сладеньким голоском пропел Граненыч, снова занес одной рукой кочергу для удара, другой дернул длинные белые полосы [141], рванул ручку на себя, снаружи ему помогли, и многострадальные витражи, наконец–то, со звоном посыпались на пол…

 В образовавшуюся дыру просунулась бесформенная серая суконная шапка. Под ней оказалась взлохмаченная русая голова.

 Царя с трона как сквозняком сдуло: снося всё на своем пути, он рванулся к распахнутому окну.

 – Не бейте!!!.. Ваня!!!.. Ванечка!!!.. Вернул…

 Человек в ужасной шапке повернулся к несущемуся к нему сгустку радости, и Симеон словно налетел на невидимую стену изо льда: – …ся. Ты это кто такой будешь, чтобы чужие витражи по десяти рублей за квадратный сантиметр бить, а?

 – А мы, собственно, с кем честь имеем разговор разговаривать? – появилась в оконном проеме и строго поинтересовалась вторая голова – такая же лохматая, но седая.

 – Царь, – сухо представился Симеон и снова грозно нахмурился, уперев руки в боки. – А вы кто такие и какое имеете право под моими окнами подслушивать [142]?

 – Меня дед Зимарь прозывают, – благосклонно представилась седая голова, – это – специалист по волшебным наукам Агафон…

 – Шпиён!.. – единогласным приговором пронеслось по рядам заседающих.

 – …а с нами – наш охранник Саёк, – торжественно закончил официальную часть дед, ткнув большим пальцем себе за спину. – А прибыли мы в ваше царство–государство по поручению царевича Ивана и супруги его Серафимы для помощи в войне с распроклятым Костеем.

 – Где Иван?.. Где Сима?.. Где вы их видели?.. Когда они вернутся?.. – перебивая сам себя, накинулся с вопросами на гостей Симеон, даже не предложив им войти. – Почему они не с вами?.. А, может, вы и впрямь шпиёны, а?.. Колдуете, летаете – Костей вас сам, поди, прислал наши планы вынюхать? Чем докажете?

 – Им на весь дворец с третьего этажа кричать прикажете, или всё–таки внутрь залететь дадите? – донесся откуда–то из–под ног висевших в воздухе пришельцев знакомый ворчливый шерстяной голос.

 – Масдай!.. – чуть не прослезился царь и, отбросив сомнения, в одну секунду собственноручно доломал поверженную раму с чудом уцелевшими островками тарабарского витража по десять золотых червонцев за квадратный сантиметр: – Милости прошу, гости дорогие! Ноги вытирайте!..

 После скорого знакомства и долгого разговора, закончившегося только через три часа, обком был, наконец, распущен, чтобы бояре занялись порученными им делами.

 Князь Граненыч вызвался показать подкреплению отведенные им во дворце покои и, сопровождаемые вездесущими лакеями, они двинулись к цели.

 – А что, орел, – обратился он к чародею, только что подтвердившему свою должность его заместителя по вопросам волшебства. – А учили ли вас в вашей…

 – ВыШиМыШи, – настороженно подсказал Агафон.

 – Вот–вот, в вашей мыши, взрывчатым материалам? – закончил давно не дававший покоя вопрос Митроха и с изучающим ожиданием воззрился на мага.

 – Н–ну, не то, чтобы так уж и взрывчатым… – начал было изворачиваться тот и нечаянно перехватил взгляд светлого князя.

 И по нему было без намеков и околичностей видно, что это был явно не тот ответ, какой главком обороны должен был получить от своего зама по вопросам волшебства, если тот и впредь решил оставаться его замом, и именно по этим вопросам.

 – То есть, я хочу сказать, – быстро поправился чародей, – что конечно, мы взрывчатые вещества прохо… изучали. Довольно долго и тщательно. Несколько лет, можно сказать… Под руководством лучших специалистов Белого Света…

 Он говорил короткими отрывистыми фразами, не сводя глаз с Митрохи, но, казалось, первое откровенное признание, так неосторожно и некстати вырвавшееся у него в недобрую минуту, испортило все и навсегда. И даже гипотетические лучшие специалисты Белого Света, казалось, уже были не в силах спасти его заваливавшуюся кверху килем, как подорванный пресловутыми взрывматериалами корабль, репутацию.

 Оставалось одно, последнее и самое сильное, но и самое опасное, как самый опасный из злосчастных взрывающихся материалов, средство. Но он должен был его испробовать.

 – А что, Митрофан Гаврилыч? – невинно округлив серые очи, рассеяно поинтересовался маг. – У вас есть какая надобность в таких материалах? Так вы только скажите – я быстро всё устрою и взорву! Только пальцем ткните! Останутся, как сказал классик, только рожки да ножки!..

 А вот это попало в точку.

 Граненыч остановился, вперился испытующим, но потеплевшим сразу градусов на пятьдесят взглядом в пришлого волшебника и медленно кивнул:

 – Есть надобность. И очень срочная. Вот сейчас я вас по апартаментам разведу, там переоденетесь, обедом вас накормим, и каждый займется своим делом, как договорились. Дедушка – знахарей собирать пойдет, Рассобачинский внизу ждать будет, лазареты устраивать. Саёк пойдет в библиотеку – изучать карту города, чтоб как муха туда–сюда с Масдаем летали по царским поручениям, и Гуляйку с Вогулкой не путали. Тебя я тогда отвезу к кузнецам, а сам – на укрепления. Соловьевы тебе сами всё расскажут, диспозицию, дислокацию и какой сикурс им надобен.

 – П–пожалуйста, – равнодушно повел плечом маг, одновременно нащупывая в рукаве спасительную шпаргалку, в которую он рассчитывал заглянуть сразу, как только окажется в одиночестве своей комнаты, апартаментов, палат, чулана, сарая, или что еще вздумается местному распорядителю ему отвести. – Хоть сию минуту. Я всегда готов. Плевое дело – взрывное. Моргнуть не успеете.

 – Точно готов? – недоверчиво сдвинул кустистые брови Митроха и вдруг остановился и махнул рукой остальным, чтобы не ждали. – Тогда едем прямо сейчас. Там мужики тебя накормят–напоят, а нарядишься потом. Чай, не девка на выданье.

 – К–кабу–уча… – прошипел себе под нос Агафон, очень надеясь, что суровый и деятельный главком примет это за обыкновенное волшебное слово.

 Гораздо менее суровый и гораздо более теперь деятельный Митроха высадил своего свежеиспеченного заместителя по вопросам волшебства у кузни Семена, скороговоркой попросил соловьев–разбойников любить и жаловать гостя, запрыгнул в карету и умчался в неизвестном направлении, оставив стушевавшегося мага на растерзание вспыхнувшим энтузиазмом почище любой нефти лукоморцам.

 – Ну, ваше премудрие, – слегка волнуясь и не зная, как принято обращаться к настоящим, только что из высшей школы, волшебникам, да еще заместителям главнокомандующего обороной Лукоморска по вопросам волшебства, искательно глянул на него Семен после представлений и перечисления регалий и заслуг [143]. – Располагайся как дома… Вот, тут у нас взрыв–мастерская… уже семнадцатая за месяц… Тут суп–станции алхимические всякие – порошки там, жидкости, твердости… твердые тела, то есть… посудинки кой–какие… ведра там, лоханки, котелки… побольше, поменьше…

 – А вот в этом котелке мы вчера новую смесь делать начали – залили двадцать литров нефти и двадцать литров смолы, да бросили – чего дальше делать – не знаем, всё уже, кажись, перепробовали – ничего не выходит… – виновато развел руками Петруха и слабо улыбнулся нервно ухватившему правой рукой первое попавшееся ведерко с желтоватым порошком чародею. В другой руке он уже сжимал бутылёк с бурой маслянистой жидкостью.

 Что не уместилось в Агафоновых руках, было немедленно расставлено кузнецами вдоль края стола по ранжиру.

 – Смотри, тут всё, что имеем… мож, сгодится чего… – без особой надежды предположил Серега.

 – Ты бери, стало быть, чего надобно и сколько, а мы постоим пока тут, на умного человека–то поглядим, поучимся… – поддержал его Степка.

 – Мы ведь народ неученый, правил нужных не знаем… мешаем как попало и с чем попало, а ведь по уму–то так не делается, это даже мы понимаем… – словно извиняясь, пожал огромными покатыми плечами Андрейка.

 Маг одним отчаянным движением вырвал зубами пробку из бутылька и, не глядя, опустошил его в нефте–смоляную смесь.

 Вместо того чтобы скромно смешаться с большинством, бурая жидкость тонкой пленкой растеклась по черной поблескивающей поверхности.

 – На, мешалку возьми, – поспешил предложить чародею увесистый медный пест Андрейка.

 – А весы вон, когда понадобятся, во дворе у нас, – ткнул куда–то в стену большим пальцем Серега. – Неделю назад вытащили, надо было болванки чугунные взвесить, они сюда–то не проходили…

 Агафон с глубокомысленным видом склонился над источающим все ароматы подземного царства грешников котлом и принялся разглядывать его содержимое под разными углами, словно выискивая на его черной, как смоль или нефть, поверхности рецепт долгожданной взрывчатки.

 – Вон, смотри, смотри, Петруха, как на глаз надо определять состав пропорции и жидкость консистенции, – огласил театральным шепотом своды лаборатории Степка. – А ты говорил…

 – Дык… Это ж про–фес–си–о–нал!!!..

 – Бывают же люди…

 При экзаменаторах, при Ярославне, при Иване, при деде Зимаре, да хоть при самом господе Боге специалист по волшебным наукам вытащил бы свой чудесный пергамент на голубом глазу и ухом не повел…

 Но перед лицом такого слепого доверия и неприкрытого обожания, граничащего с обожествлением, он даже под страхом быть сваренным в этом зловонном котле не мог протянуть к рукаву–хранилищу и пальца.

 – Смотри, смотри, чего он поближе подвигает, – восхищенно ткнул в бока друзей возбужденный Семен. – Запомнить бы надо…

 – Записать лучше…

 – Сейчас я бересты притащу!.. – вызвался хозяин.

 – Давай, быстрей!..

 – А ты работай, работай, ваше премудрие, – ободряюще, почти нежно, кивнул магу Петруха. – На нас не отвлекайся. У нас ить сегодня последний день…

 – …завтра уже Костяной царь, говорят, придет, – закончил за него фразу Серега.

 – ЧТО???!!! – взвился как подорванный маг.

 Пальцы правой руки разжались, как тряпичные, левая рука непроизвольно дернулась, и весь запас алхимических суп–станций соловьев–разбойников, вместе с пузырьками, бутылками, туесками, банками, склянками, ведрами, лоханками, котелками, горшками и горшочками под широким жестом Агафона с влажным бултыхом булькнулся в обсидиановую бездну столитрового котла.

 Над лабораторий повисла звенящая, как ведро об котел, тишина.

 – А–а–а… это… – прервал ее первым маг. – Это… по рецептуре надо… чтобы миазмы не трансформировались… и интерференция реверсной стала… Система синхронного внесения компонентов… Для параллельности прохождения реакции дифракции… А сейчас это всё надо перемешать, процедить, и… это… можно испытывать… значит…

 К всеобщему соловьевскому экстазу (Агафон ограничился тупым изумлением, временами переходящим в ступор) все семьдесят пять литров выходного продукта взрывались, на чем свет стоит, от малейшей искры.

 Его заливали в занятые у соседей черепеньки (на наши мор напал, объясняли кузнецы), запечатывали в бутыльки, горшочки, закапывали – результат был один.

 Пустырь за кузней грохотал от взрывчиков и взрывов как железная крыша под градом, и через полтора часа напоминал объект карательной операции дивизии огнеметчиков.

 Соседи, проникшись патриотическим духом суровой необходимости, не жаловались на сорванную с крыш солому и выбитые стекла, а просто стиснули зубы, забрали всю домашнюю живность, какая не успела разбежаться, и ушли до утра к друзьям на другой конец города.