Текст книги "И СТАЛИ ОНИ ЖИТЬ–ПОЖИВАТЬ"
Автор книги: Светлана Багдерина
сообщить о нарушении
Текущая страница: 35 (всего у книги 73 страниц)
В любой другой день.
Но не в этот.
Современной лукоморской наукой к тому времени уже было доказано, что потребляемая спиртосодержащая жидкость в первую очередь пагубно воздействует на левое полушарие мозга, отвечающее за логику и расчет. Правому же полушарию, отвечающему за творчество, фантазию и свободный полет мысли, это же количество точно такой же жидкости идет только на пользу и развитие.
Что и предстояло сейчас продемонстрировать гостям свадьбы кузнеца с шорниковой дочкой.
Если бы мужики были в состоянии раздумывать и анализировать, они бы безропотно подчинились грубой силе, но сейчас, вырвавшись из–под спуда подвыпившего и завалившегося спать левого полушария, у них просилась в полет душа.
– Да что же это деется–то, а?!.. – разнесся над праздничным столом, так неожиданно ставшим местом побоища, горестный женский голос.
– Выхоть, они нас СОВСЕМ не уважают?.. – недоуменно, но уже подозревая что–то важное, вторил ей мужской.
– Мы к имям как к людям, а они к нам…
– Даже свадьбу догулять не дают!..
– Баб наших забижають!..
– Ишь – раскомандовались – «в рудник!» «в железа!» «в кнуты!«…
– Паразиты на теле обчества!..
– Дед Назар, бабка Люда, а вы знаете, кто такие паразиты?
– Степан, отстань!..
– Распояс… сались!.. Бусс… сер…мане!..
– Кто их сюда звал?!..
– Басс… сор… мяне!..
– Да кто они вообще такие?!..
– Босс… сур… мяне!..
– Васька, Вась, а ты знаешь, кто такие паразиты на теле, не за столом будь сказано?..
– СТЕПАН!!!..
– Думают, им тут все можно!..
– Нахальё!..
– Понаехали тут!..
И, наконец, над разогретыми и уже должным образом взвинченными гостями пронесся исконный лукоморский боевой клич–пароль:
– Наших бьют!!!..
И тут же прогремел отзыв:
– Ах, ты ж, заломай тебя медведь!..
И мужики, похватав, что под руки попало – со стола ли, из кучи ли подарков, или просто, не мудрствуя лукаво, выдернув скамью или доску из–под своего или соседского зада, встречной радостной волной налетели на едва успевших продвинуться на несколько шагов солдат узурпатора.
Вот теперь все было правильно, сердцем чувствовали они.
Вот теперь – хорошо.
Праздник удался.
Ай, да Данила. Ай, да молодец.
Ведь даже младенец в Лукоморье знал, что попить, попеть и не покуражиться – свадьба на ветер.
А покуражиться ТАК, и над ЭТИМИ…
Ох, кому скажи – обзавидуются!
– Ах, растудыть твою в дуду!..
– Так ты еще драться!..
– Ох, ты ж морда чужеродная!..
– В душу плюнули!..
– Ук… копанты!..
– Прочь!..
– Скоты!..
– Хватайте их!..
– На!.. Моей!.. Свадьбе!.. Не позволю!..
– Бесс… сюр… Ак… кунпанты!..
– Руки убери, пока не оторвали с башкой!..
– Ах ты, мужик сиволапый! Да я с тебя шкуру спущ…
БУМ–М–М–М…
Медный таз для варенья, пущенный рукой невесты, звучно встретился со шлемом накинувшегося было на жениха лейтенанта, и это прозвучало сигналом к вводу в действие засадного полка.
– Не тронь мово Семена, злыдень!!!.. – завизжала как циркулярная пила, наткнувшаяся на гвоздь, Аленка – шорникова дочь.
– Что ж это они деют–то, а?!.. – мгновенно получила она поддержку от товарок.
– Ах они, окаянные!..
– Давай, бабоньки, вперед!..
– Зададим им жару!..
– Бей супостатов!!!..
– Спасай мужиков!!!..
И женская половина свадьбы, не усидев на месте, похватала на дворе и в сараях то, чем побрезговали или до чего не добрались мужики, и ринулась в бой.
В ход пошли штуки полотна, которыми орудовали как палицами, моченые яблоки – ручные гранаты, лопаты – копья, поленья – мечи, прялки – бумеранги, веретена – дротики, подушки и перины – дымовые (перьевые) завесы, упряжь – лассо, помои – газовая атака…
Павших дружинников, не знавших слова «отступать», разошедшиеся женщины связывали ремнями или засовывали в бочки и катили в сарай.
Черносотенцы, прикрывая лейтенанта а, может, просто толкая его, чтобы скорее проходил в ворота, чтобы и они успели ноги унести, прикрывая головы от картошки в мундире и банок с вареньем, нервно рвались на улицу.
– Черная Сотня!.. На помощь!.. Бунт в городе!!!.. – вопили они, захлопывая за собой ворота. – Все сюда!!!.. В городе восстание!!!..
И клич их был услышан.
– В городе восстание!..
– В городе бунт!..
– А мы тогда тут чего сидим?!..
– НАШИХ БЬЮТ!!!
И со всех концов стольного града Лукоморска, сметая заметавшихся в панике угнетателей–оккупантов, как весенний паводок очищает от зимней грязи все на своем пути, к дворцу понеслась–потекла веселая и злая толпа. Все, что могло наносить колюще–режущие ранения или, на худой конец, послужить причиной смерти от удара тупым тяжелым предметом, как по волшебству находило свой путь в руки разошедшимся и не знающим больше удержу горожанам.
– Бей их!..
– Не жалей!..
– Как они нас не жалели!..
– Как бояр наших живьем в землю закопали ночью!..
– Думали, не узнаем!..
– Как царя–батюшку в темницу посадили!..
– Как мужиков наших в карьер угнали под плетками!..
– Да они ж алкаши безродные!.. Нормальные–то откупились у лекаря!
– А алкаш что – не человек?..
– Человек алкаш!..
– За алкашей!..
– За человеков!..
– У–у, супостаты!..
– Врешь – не уйдешь!!!..
Против лома нет приема только пока нет другого лома, неспроста гласит народная мудрость…
Заколдованных дружинников, двигавшихся без внятных команд отступающих оккупантов как механические солдатики, у которых кончается завод, старались просто валить на землю и связывать, зато Черная Сотня – пришлые захватчики и присоединившиеся к ним местные коллаборационисты – милости не знала и не ждала.
Но что могли поделать несколько десятков вояк против половины города, решившей, что именно сегодня праздник, не отмеченный пока ни в одном календаре – последний день оккупации?
Тяжела и беспощадна дубина народной войны, как тонко подметил в другом времени и в другом пространстве классик. И злосчастные пришлецы, не сказав последнего «скоты!», теперь скоротечно убеждались в этом на собственном печальном, зато коротком опыте.
На спинах беспорядочно отступающих, чтобы не сказать «панически бегущих», черносотенцев толпа ворвалась во дворец, смяв, даже толком не заметив, не успевшую сбежать охрану на воротах, и растеклась яростно бушующей рекой по двору, коридорам, подвалам и покоям, выискивая и творя долгожданное правосудие, такое, какое им виделось, над чужаками – пришлыми и добровольными.
Лейтенант Ништяк, сжимая в одной руке меч, а в другой – палицу, расталкивая и расшвыривая всё и всех на своем пути, очертя голову несся по малознакомым переходам и помещениям. Кухня, людская, дровяная, еще какие–то комнаты с равнодушными тупыми слугами – все мелькало и сливалось в одно враждебное, затаившееся окружение перед его глазами, пока он мчался, подгоняемый торжествующими воплями горожан и отчаянными – своих бывших подчиненных.
Долг перед пропавшим или попавшим в западню Чернословом, перед его величеством царем Костеем велел ему остановиться и драться. Инстинкт же гнал его вперед в поисках хода в дворцовые подземелья. Спрятаться, затаиться, отсидеться, а потом, когда побоище прекратится, может, через день или два, может, через неделю, тайком выбраться и бежать из этого сумасшедшего города, из этой чокнутой страны, и пропади они пропадом, все те, кто заставил его во главе сотни прийти сюда.
О чем они думали – сотня!.. Тысяча, десять тысяч, а лучше сто тысяч – вот какой должна быть армия, если они действительно хотят не только захватить, но и удержать этот дурдом! Сами виноваты. Заварили – расхлебывайте. А его здесь больше нет. Он не собирается расплачиваться за глупость своих повелителей. Бежать, бежать – но не к Костею – царь не прощает ТАКИХ провалов – а куда–нибудь подальше. Мир велик, и в нем существует немало государей, готовых нанять за хорошую плату такого бравого вояку, как он. Главное сейчас – найти убежище, пока его никто не видит – зачарованная прислуга не в счет – и переждать.
С каждым пролетом лесенок, ведущих вниз, крики и шум становились все глуше, и вот, наконец, коридор, в котором их не стало слышно вообще. Его след давно потерян. Его никто не видел. Славный тихий прохладный подвал, построенный каким–то добрым архитектором как раз для его целей, освещаемый единственным факелом у входа.
Он по–воровски огляделся, выхватил факел из его скобы, быстро откинул щеколду на одной из массивных дубовых дверей – той, что поближе, и посветил себе.
Ох, есть на свете счастье, вздохнул он и улыбнулся с облегчением и радостью, даже забыв на мгновенье свои утренние злоключения и все еще гудящую и плывущую от попадания таза голову – только испуганное загнанное сердце колотилось, как будто хотело вырваться из грудной клетки и мчаться дальше.
Но это ничего.
Это пройдет.
Продуктовый склад предстал перед ним во всей своей гастрономической красе – огромный, как зал приемов, заставленный стеллажами, бочками и ларями с сырами, компотами, вареньями и соленьями. Потолок, казалось, прогибался от почти новогодних гирлянд из окороков, сосисок и колбас. В воздухе висел неповторимый аромат изобилия.
Натюрморт, да и только…
То, что надо бедному солдату, чтобы пережить смутное время, продлись оно хоть неделю, хоть месяц, хоть год.
Ништяк довольно крякнул, закрыл за собой дверь, воткнул факел в кольцо и довольно потер руки.
Кажется, пока они там бегали, настало время обеда.
* * *
Тоннель, промытый давно ушедшей с чувством выполненного долга подземной рекой, плавно пошел вверх. Маленькое пламя шахтерской масляной лампы, произведенной в нефтяные, поставившей, казалось, своей единственной целью выработку смрада и выдающей свет лишь как неизбежный побочный продукт, заколебалось на секунду, но тут же выровнялось под разочарованными, почти отчаянными взглядами бояр.
– А я уж думала, щель где–то дует, – нескладно, но верно выразила чаяния и отчаяние всего благородного собрания боярыня Серапея.
– Нет, Серапеюшка, – угрюмо отозвался мужской голос из темноты, тихий, но недостаточно, чтобы не быть услышанным лидером подземного отряда. – Мы тут, видно, помирать останемся. Сколько уж обошли – поди, весь Белый Свет за то время, что мы тут бродим, обойти можно было. Ан, нет. Нету входа, нету выхода. Надо было там, где мы в первый раз в коридор прокопали, в другую сторону идти. Говорил же я, так ведь кто меня тогда слушал…
– Надо было, батюшка, надо, поди… – завздыхала Серапея. – А и щего теперь думать про это… Шмерть – так шмерть… Вще там будем, рано ли, пождно ли…
– Так ить, бабушка, лучше поздно, чем рано…
– Так ить, Ларишка, лучше лечь да помереть шпокойно, чем вот так как черви дождевые под жемлей вщю жижнь полжать…
– А и ляжем да помрем скоро, – пробурчал боярин Порфирий. – Еды у нас осталось на раз, если понемногу – на два…
– На какое два, боярин Порфирий, имей совесть! – взмолилась Конева–Тыгыдычная. – Котенок двухмесячный больше за один присест съедает!..
– Эх, котенка бы сейчас сюда… – облизнулся невидимо во тьме боярин Демьян. – Или щенка…
– Зачем, дядя? – недопоняла Наташа.
– Кхм… – смутился тот. – Животных уж я больно люблю, племяшенька…
– Особенно с гарниром, – фыркнул за спиной молодой боярин Артамон. Но получилось у него почему–то не так насмешливо, как ему бы хотелось. По–видимому, копченая на нефтяном костре чудо–юдина явно не стояла в списке и его любимых блюд.
– Экие вы, мужечины, озорники, – вздохнула Арина, сглотнула голодную слюну и тяжело оперлась на руку Артамона.
– Хватит уже про еду, – сурово прицыкнул на подопечных граф. – Договаривались ведь. И помирать вы тоже рано собрались. Выберемся еще мы на свет белый, поглядим, какое оно есть – солныш… ой!
– Что?
– Что случилось, граф Петр?
– Стена! Я только что наткнулся на стену! Эта проклятая лампа не освещает и на шаг вперед! – в бурной радости Рассобачинского зазвенела, перекрывая все другие эмоции, сумасшедшая нотка. – За этой стеной определенной что–то есть! Я чувствую это! Я знаю!..
– Стена?
– Какая стена?
– Кирпичная?
– Каменная?
– Деревянная? – с обреченной надеждой предположил кто–то.
– Штеклянная! – фыркнула старуха.
– Сейчас погляжу… – граф зашарил по неровной поверхности грязными мозолистыми руками, словно перешедшими от его отца–углежога по наследству вместе с золотом из той шальной лесной речки. – Каменная! Кладка, вроде, крепкая, но не крепче нас!
– Не крепче!
– Все равно, что стекло!
– Пыль!
– Мусор!
– А вот сейчас мы ей покажем удаль молодецкую!
– За две минуты расколошматим!
– Налетай, родовитые!
– Да что б вы без меня делали, боярин Никодим!..
– Раз–два!..
Встреть беглецы сейчас под землей Елену Прекрасную с лукошком пирогов и кувшином кваса, они вряд ли обрадовались бы ей больше, чем этой холодной, негостеприимной стене, первой стене за столько дней.
Где стена – там люди. И теперь они не позволят увести себя в сторону такому пустяку, как кладка толщиной в дворцовую стену, если она вдруг снова встанет между ними и белым светом.
Ну, стенка – берегись.
Как и ожидалось, обреченная с самого начала стена пала под неловкими, но упорными ударами сливок лукоморского общества, обрушив с треском и хрустом еще что–то на той, неизведанной пока стороне.
По коридору, забивая вонь горящей нефти, моментально распространился неземной аромат, от которого перехватывало дыхание и слезы счастья выступали на покрасневших от дыма и копоти глазах – дух молодой квашеной капусты.
– КАПУСТА!!!..
У бедной стенки не было ни единого шанса. Она обрушилась под напором бояр, силы которых необъяснимым образом удесятерились, и сторонний наблюдатель подумал бы, что это был какой–то волшебный запах, и был бы прав.
Растоптав в впопыхах светильник–коптильник, но даже не заметив этого, бояре ворвались в оказавшееся беззащитным перед их натиском помещение и огляделись.
Что с лампой, что без нее – не было видно ровным счетом ничего – но запах!.. Этот запах!..
Он вел, он манил, он зачаровывал почище заклятий Чернослова, и не было сейчас ни единого человека среди бояр, кто согласился бы отступить и за все сокровища мира [32].
Побросав орудия взлома, изголодавшиеся по нормальной человеческой пище люди бросились вперед, вытянув дрожащие от нетерпения руки.
– Мед!
– Капуста квашенная!
– Грибы маринованные!
– Помидоры соленые!
– Меняю мед на помидоры!
– А у меня сыр!!! Целая головка сыру!!!
– Меняю…
– Меняю…
– Ай!!!..
Счастливое чавканье и причмокивание замерло.
– Рассобачинский? Что опять случилось?
– Да что у тебя там, граф?
– Т–тут п–повешенный… Х–холодный… Г–голый…
– ЧТО?!
– С п–потолка с–свисает… П–прямо на н–него н–налетел… А из г–груди – н–нож…
– Ларишка, Ларишка, ашь? Што он говорит?
– Покойник, говорит, висит… – страшным шепотом продублировала Серапеина внучка, дожевывая, тем не менее, не давясь, соленый огурец с сыром и смородиновым вареньем. – Чуть его не схватил…
– Так живой, што ли?
– Какой живой, бабушка?! Ты чего? Повешенный, тебе ж говорят!
– К–какой… й–еще… п–повешенный, Р–рас–с… с–собачинский?
– Г–где?.. – дрогнул голос и у бояр.
– З–зд… Ах, чтоб ты сдох!..
– ЧТО?!..
– Это же туша!!! Копченая!!! Свиная!!! И ножик в нее воткнут!
– ГДЕ???!!!
– Вот!!! Налетай, честной народ!..
Те, кто в иные времена и при иных обстоятельствах были бы первыми с ядовитыми комментариями насчет «честного народа» и его местонахождения, сейчас были первыми у туши.
– Сейчас… Сейчас… Всем хватит… – Рассобачинский орудовал громадным ножом как заправский мясник. – Держите… Держите… И ты держи… А это тебе…
И тут, едва не пропущенный в возобновившемся с удесятеренной энергией самозабвенном чавканье, раздался едва слышный скрип в неизведанной еще глубине их продуктового рая, и на фоне дальней черной невидимой в темноте стены нарисовался светлый прямоугольник. Освещаемый факелом.
Ослепленные и напуганные бояре зажмурились, замерли как по команде и снова перестали жевать.
Человек с факелом в руках осмотрелся нерешительно, но, кажется, остался доволен результатом осмотра.
Он воткнул факел в кольцо на стене и мягко прикрыл за собой дверь.
Он был один.
Разлепив едва сносящие такой непривычно–яркий свет слезящиеся очи, бояре сначала с ужасом, медленно, но верно сменяющимся сначала сомнением, потом интересом, а потом и радостью вглядывались в фигуру и лицо их непрошенного компаньона.
Руки сами выпустили еду и потянулись к лопатам и ломам.
Рассобачинский ухватил покрепче правой рукой нож, а левой – только что обглоданную берцовую кость кабана, и оглянулся на свое чумазое измученное воинство.
Звякнула о каменный пол неуклюжая лопата.
– Кто здесь? – незваный гость моментально выхватил из ножен спрятанный было меч, но мрак отозвался лишь крадущимися шагами.
– Кто, я спрашиваю? – в другой руке появилась палица, а в голосе – паника. – Я шутить не люблю!..
– И мы тоже, вражина, – темнота вдруг ожила, и из нее в круг мерцающего света, отбрасываемого факелом, не спеша, но решительно вышли подземные демоны – порождения ночи и подземелий.
С черными, покрытыми бугристой блестящей кожей и клочковатой шерстью мордами, в черном вонючем тряпье, с оружием и обглоданными костями прошлых жертв наготове в когтистых черных лапах, ощеряясь и рыча, надвигались они на бессчастного лейтенанта, еще минуту назад уверенного в том, что нашел в этой подземной кладовой и стол, и дом…
– ДЕМОНЫ!!!..
Сердце вояки отчаянно заколотилось, как будто желало выскочить из грудной клетки и помчаться обратно в безопасный коридор, но, не находя выхода, быстро обессилело, метнулось в последний раз в направлении пяток и взорвалось.
Издав слабый стон, Ништяк покачнулся и упал замертво.
– Чего это с ним? – грозно спросил мужской голос из тьмы.
– Притворяется, – тоном эксперта международного класса отозвалась женщина.
– Ничего, у нас этот номер не пройдет, – пообещал мужчина и сделал вперед еще один шаг.
– Он у нас за все ответит, – поддержал его другой.
– И за неделю под землей, и за чуду–юду, и…
– Стойте… – Рассобачинский склонился над неподвижным телом. – Кажется, он уже за все ответил…
– Сбёг!.. – с досадой плюнул боярин Артамон и с оглушительным звоном бросил на пол ломик. – Трус!
И тут снаружи затопали, дверь снова распахнулась, и на пороге замерли люди – то ли разбойники, то ли партизаны.
– НЕЧИСТЫЕ!!!..
Нечистые были, после допроса с безопасного расстояния, признаны за бесследно канувших в смертоносной яме бояр, извлечены под слезное оханье и причитанье баб на свет белый и отправлены в баню.
Тела лейтенанта и других оккупантов и их приспешников мужики перетащили на двор под стену конюшни для последующего погребения на пустыре за кладбищем.
Не оставлявших попытки освободиться и продолжить бой дружинников заперли в амбаре, осторожно, но несколько раздраженно свалив их в кучу, а бестолково топтавшихся на месте слуг выпроводили в людскую – смотреть без слез на их пустые лица и застывшие деревянные глаза повстанцы не могли.
Мужики и бабы, вдоволь набродившись по дворцу – когда еще такая оказия представится! [33] – набились в зал приемов иностранных делегаций – самый большой и богато изукрашенный – и стали держать совет, попутно разглядывая и украдкой ощупывая пышное убранство, вычурную мебель и огромные картины в золотых рамах на отполированных малахитовых стенах.
Басурман победили. Что дальше?
– Надо батюшку царя искать, и супружницу его Ефросинью, и молодую царицу Елену! – пораскинув мозгами, выкрикнул шорник Данила с помоста, на котором стоял царский трон из полупрозрачного янтаря. – Айда, снова разбежимся по дворцу – авось, в этот раз найдем!..
– А, может, лучше у прислуги спросить? – с сомнением вопросил чернявый мужичок с веслом в руках. – Дворец–то большущий, тут кита–рыбу спрятать можно, а тут три человека…
– Да чего они, долдоны, знают!.. – отмахнулся шорник.
– Только талдычат «да», да «нет», и то невпопад! – поддержал его длинный рыжебородый мужик с озорной улыбкой и расквашенным носом.
– Ох, что ить с ними проклятущий колдун сотворил, с сердешными!.. – утерла невидимую слезу толстуха рядом с ним. – Глаза–то у них так и стоят, так и стоят, как стеклянные!.. Ровно не в себе люди!..
– А мы вот, тетка Палаша, у этого хитрована сейчас спросим – он, кажись, в своем уме, и глаза у него не стоят, а бегают! – прокатилось над головами и, раздвигая толпу мощным плечом, к тестю стал пробиваться кузнец Семен с темной, отчаянно вырывающейся личностью, влекомой по полу за шкирку.
– А это еще кто? – расступились и уставились на него мужики.
– В конюшне споймал. Удрать хотел, вражья сила.
– Да такой помятый он бы и на лошадь–то бы не залез! – недоверчиво заметил кто–то.
– Дак когда я его углядел, он еще почти как новый был, – оправдался кузнец. – Еще и меня хотел прибить.
– Тоже заколдованный, видно, – хмыкнул кто–то.
– С чего это? – удивился Семен.
– Так ежели бы он в здравом уме бы был, рази ж он на тебя бы покусился? – покрутил пальцем у виска улыбчивый рыжебородый мужичок.
– Гончар верно говорит, – загудела толпа. – Тащи и его в людскую, не мучай бедолагу!
– Как это – «не мучай»? – обиделся кузнец. – Я его ловил, он мне новый армяк ножиком прорезал, а вы – «не мучай»? Ну, уж нет! Я сейчас с ним сам поговорю. По–свойски. Вот, глядите.
И он согнул правую руку в локте. Ноги пойманного при этом оторвались на десять сантиметров от пола, а испуганные выпученные глаза оказались вровень с осуждающими глазами шорникова зятя.
– Ты? Меня? Слышишь? – громко и медленно, как иностранцу, проговорил кузнец и вопросительно пошевелил бровями.
Пойманный злобно замычал и отвернулся.
– Ага, слышит! – обрадовался Семен и тут же продолжил: – Ты знаешь, где супостаты держали царскую фамилию?
Уклончивое мычание было ему ответом.
– Ха! Нашел с кем разговаривать! – весело выкрикнули из толпы, с интересом наблюдавшей за процессом допроса свидетеля. – Он, кажись, немтой!
Немой обрадовано закивал и сделал попытку вывернуться из зипуна и удрать.
Семен, грозно нахмурясь, поднес двухпудовый кулак к его носу, и всякие поползновения к побегу засохли на корню.
– Немтой – не глухой, – сурово продиагностировал он. – Не может сказать – пусть покажет. А то я ему память–то прочищу.
Немой забился, застонал отчаянно и закрыл голову руками.
«Интересно, какова вероятность того, что меня побьют два раза в день за одно и то же, если я отведу их сейчас в библиотеку?» – возможно, подумал бы он, если бы был в состоянии в этот момент спокойно рассуждать.
– Говор…То есть, веди, злыдня! – решительно настроенный кузнец, не собиравшийся спускать ему испорченную обновку, для убедительности легонько стукнул пленника в лоб.
Тот горестно охнул и задрыгал ногами – то ли давал знать, что он готов все показать, то ли наивно пытался вырваться. Недовольный кузнец в сердцах встряхнул захваченного за шиворот – у того только голова дернулась и зубы сомкнулись на и без того бесполезном языке.
– Веди, гад, пока я добрый!
– Да как же он тебя поведет, ежели у него ноги до пола не достают! – справедливо заметил шорник.
– Захочет – и так пойдет, – сурово отрезал Семен, но кулак все же разжал, и не ожидавший такого послабления режима немой обрушился на пол как куль с картошкой, болезненно ойкнув.
Впрочем, мучениям его не суждено было продолжаться, потому что в этот момент прямо на глазах у изумленного народа из малахитовой стены рядом с книжным шкафом, держа за руку нелукоморского вида коротышку в огромных очках, в зал вышел царь Симеон.
Народ отпрянул, передние ряды придавили задние, передавая им свой испуг:
– Чур меня, чур!..
– Нешто покойник пришел?..
– Из самой стены вышел – так стало быть, дух евойный…
– Ой, спаси–сохрани…
– Уходили все–таки царя нашего, гады…
Люди страдальчески заахали и подались назад еще больше, освобождая вокруг неизъяснимым образом явившегося то ли живого, то ли мертвого монарха полянку в несколько метров.
– Ну, здравствуй, честной народ, – приложил Симеон руку к сердцу и поклонился. – Не пугайтесь вы, и не думайте чего плохого – я живой, и мы с вами еще всех врагов наших переживем! Благодарю вас, люди добрые, что в тяжелый час не пожелали жить под гнетом коварного супостата и, взяв оружие в руки, растоптали проклятых пришельцев как добрый конь давит змею!
– Ура!!!.. – грянула толпа, и в воздух полетели шапки, кички, венцы, картузы, колпаки и (в случае с кузнецом Семеном) предатель Букаха [34]. – Слава батюшке–царю!
– Слава…
– А где царица–матушка?
– Что с ней сталось?
– Жива ли? – забеспокоился вдруг народ.
– Жива, жива, люди добрые, – успокаивающе махнул рукой царь. – И царица Елена жива–здорова. И все это благодаря нашему маленькому герою, нашему… Да где же он? – царь заоглядывался по сторонам, потом под ноги – но все напрасно.
– Вы малыша вашего ищете? – выкрикнули из толпы.
– Так он, царь–батюшка, как вы отвернулись, обратно в стену ушел!
– А–а… Ну, это он от скромности, наверное. Деликатной души чел… домо… библиотечный.
– А колдун куда подевался? – выкрикнул долговязый чернявый парень в желтой поддевке.
– Колдун покинул сей лучший из миров, то есть помер, – торжественно объявил Симеон и тут же зажал уши, чтобы не оглохнуть от сумасшедшего «УРА!!!», мгновенно взорвавшего толпу.
– А как у нас в городе дела обстоят, люди добрые? Кто мне расскажет, что у нас в славном Лукоморске сейчас деется? – едва дождавшись, пока народное ликование возьмет тайм–аут, спросил царь.
– Ну, я могу, – выступил вперед шорник Данила, с усилием согнав улыбку от уха до уха и приняв серьезно–торжественный вид, подобающий для разговоров с царями. – Звать меня Данила Гвоздев, а ремесло мое шорное. Живу я с семейством в Соловьевке, в доме с синими наличниками…
– Да ты мне расскажи, что в городе деется, Данила! – нетерпеливо прервал его Симеон. – Про наличники потом!..
– Сейчас все поведаю, батюшка царь. Я про себя говорю, чтоб не подумали вы, что я какой пьяница безродный, али смутьян пустоголовый. Я горожанин законопослушный и верноподданный, и думаю, что говорю.
– Это хорошо…
– Ну, так слушайте. А что я пропущу – меня мир поправит… – и он обвел замотанной тряпицей рукой притихший с уважением люд. Ишь ты – шорник – шорник, а сказанул так, что и не всякий боярин повторит…
Закончив изложение событий последних трех часов, Данила почтительно замолк.
Заговорил царь.
– Спасибо вам, люди добрые, еще раз за отвагу вашу, за верность и за сердца ваши горячие, – молвил он. – Я всегда знал, что государи других держав локти кусать должны, что не у них, а у меня в стране такой народище проживает! За ним, то бишь, за вами – как за каменной стеной! Любого колдуна, али супостата голыми руками на корню удушите! Молодцы! Сбросили мы чародейское иго! И на радости такой объявляю я народные гуляния на три дня! Будут на всех площадях бочки стоять с пивом, с вином, да туши жариться – подходи, честной народ, ешь–пей, сколько душе угодно, за Лукоморье родимое! А всем, кто с оружием в руках во дворец пришел, жалую по золотому червонцу!
В ответ снова грянуло дружное «ура».
– Шорник Гвоздев! – выкликнул царь, едва ликование чуть спало.
– Тут я!
– Ты сумел оккупанта извести, сумей теперь это дело отпраздновать. Назначаю тебя распорядителем царских подвалов. А пока давай пройдем до нашей сокровищницы, поможешь мне с казной. Обещания выполнять надо.
– УРА!!!..
Но едва Симеон повернулся, чтобы уйти, его окликнул из толпы молодой нетерпеливый голос:
– Ваше величество! А с этим–то что нам делать?..
Царь остановился, оглянулся, вытянул шею, чтобы разглядеть, кто кричал, но в этом не было нужды – позвавший его молодой парень возвышался над толпою как ладья над пешками. Но в глаза он бросился не только и не столько из–за своей фигуры, а главным образом потому, что привлекая внимание государя, помахивал в воздухе зажатым в кулаке Букахой.
– Вы не смотрите, что он смирный сейчас – он сбежать хотел, и ножиком мне новый армяк попортил!..
– Воевода?.. – мрачно, как в оптический прицел, прищурился царь, и сцена унижения и предательства обласканного военачальника в тот злосчастный вечер в трапезной снова воскресла в памяти.
Букаха завертелся в руках кузнеца, как будто под его ногами развели костер, дико замычал, но Семен был начеку.
– Веди изменника Букаху ко мне в хоромы. А вместо своего армяка, за то, что поймал его, получишь шубу с моего пле…
Царь умолк на полуслове, мысленно сравнив свою фигуру и фигуру молодого гиганта. Их плечи явно были разного размера.
– Кхм… – задумчиво пощипал бороду царь. – Вместо испорченного армяка получишь штуку первосортного сукна и соболей на опушку. А сейчас давай, не медли. Уж больно давно мы с воеводой не виделись…
Царь первым вошел в свой кабинет и остановился на пороге, словно налетев на невидимую преграду – уж не ошибся ли он этажом или крылом?..
Кабинет за время его отсутствия радикально сменил сферу интересов.
Там, где при нем, Симеоне, висели карты, портреты предков, боевые знамена отличившихся дружин и охотничьи и военные трофеи, напоминавшие о славной юности не только его самого, но и всей лукоморской династии, выросли шкафы и полки, набитые ретортами, склянками, бутылями, горелками, перегонными кубами и прочими вещами странными и отталкивающими, чему нормальный человек и названия знать не может, и не дай Бог, когда–нибудь вообще узнает. Нечистые атрибуты колдовства расползлись по его столу красного дерева, залив его, проев и местами перекрасив во все цвета радуги, если бы, конечно, на каком–либо небосводе нашлась радуга, сияющая всеми оттенками черного, коричневого, грязно–фиолетового и ядовито–зеленого. Они забрались на подоконники, повисли на крюках, изгнав оружие и штандарты, взлетели под потолок и усеяли отвратительным ковром весь пол, поджидая, как мины магического действия, неосторожного неприятеля.
Было похоже, что колдун занимал не только его трон, но и его рабочие палаты.
– Какая гадость… – сморщился царь и брезгливо подвинул ногой почти пустой мешок у порога. В мешке что–то тоненько и жалобно звякнуло на разные металлические голоса.
Симеон попытался представить, что бы там могло быть, но кроме большой кучи стальных колец ему в голову ничего не шло, и он рассердился.
Пинком отшвырнул он черный мешок – тот отлетел на средину кабинета, печально дзенькнув (да что там у него такое?!), сделал шаг…
И споткнулся о коробку.
– Да чтоб тебя!.. – откинул он и ее в сторону и сделал еще один, сперва осторожный, шаг вперед, но потом плюнул, фыркнул, и зашагал решительно, с раздражением расшвыривая направо и налево оборудование осиротевшей магической лаборатории, как будто жалея, что на месте этих коробов, тюков, мешков и пакетов не было самого Чернослова.
