Текст книги "И СТАЛИ ОНИ ЖИТЬ–ПОЖИВАТЬ"
Автор книги: Светлана Багдерина
сообщить о нарушении
Текущая страница: 53 (всего у книги 73 страниц)
Он тут же попытался было вскочить, но к ужасу своему почувствовал, что не может оторваться от земли.
Рискуя заработать вывих органа зрения, не спуская одного глаза с врага, выжидательно замершего на тропе над неподвижным телом Кондрата, он скосил второй глаз на землю, и самые худшие опасения стали явью.
Он лежал на толстых, упругих серебристых шнурах, беспорядочно переплетшихся на траве, словно клубок пряжи, размотанный очень энергичным котенком.
Лукоморец ударил по ним мечом, но их было слишком много: разрубив одну нить, клинок тут же запутывался и приклеивался сразу к десятку других.
Если бы он попробовал изрубить на кусочки тесто в квашне, эффект был бы точно таким же.
Паук прищурил все восемь очей размером с биллиардный шар и осторожно сделал шаг в сторону трепыхающегося как жужелица противника.
Царевич яростно дернулся, прилип еще крепче, в отчаянии выкрикнул: «Помогите!» и прислушался.
Безответная испуганная тишина окружала поле битвы.
Кроме его рваного дыхания и шороха желтеющей травы под ногами паука – ни единого звука. Видать, далеконько его занесло: кричи тут – не докричишься, зови – не дозовешься…
Чем больше муха бьется в паутине, тем сильнее запутывается, вспомнился ему вдруг давно пропущенный мимо ушей школьный урок естествознания, и Иванушка криво усмехнулся.
Он не муха. Ему хватит и этого.
Он должен экономить силы, чтоб продать свою жизнь подороже.
Подходи сюда, букашка, не стесняйся.
Чтобы запеленать меня, как Кондрата, тебе придется решиться подойти ко мне поближе.
Иван взял наизготовку с трудом высвобожденный меч и прижался спиной к бледно–сиреневому стволу дерева в ожидании новой атаки.
Создавалось впечатление, что паук тоже понимал свои перспективы, и поэтому не спешил бросаться в последний и решительный бой, и лишь переминался с ноги на ногу, снова задумчиво пожевывая остатками клещей–жвал, больше всего напоминая теперь голодного беззубого старика перед тарелкой сухарей.
И откуда только этот проклятый зверь на их головы сва…
Вот.
Шальной взгляд Иванушки на мгновение оставил погруженного в тягостные раздумья арахнида и, словно по наитию, поднялся выше.
Прямо над тем местом, где стоял сейчас паук и где, похоже, он напал на них всего несколькими минутами раньше, над тропой причудливой аркой выгнулось незнакомое дерево с розоватой корой.
От которого свисала вниз, к хозяину, толстая, как трос и натянутая, как струна, паутина.
«Пауку повезло», – на удивление отстраненно подумалось Ивану. «Нашел как–то и зачем–то странно согнувшееся в удачном месте дерево – никогда не видел, чтобы деревья так круто дугой загибались – подвесился к нему, и пожалуйста – тут же «кушать подано» …»
Взгляд царевича скользнул дальше по розовому стволу, и он с удивлением увидел, что верхушка выгнутого дерева соприкасалась, сливаясь, с макушкой дерева, выбранного для него злым роком в качестве последней линии обороны.
Налетел порыв ветра, осыпал поле боя, паутинный лабиринт и бессильно сжимающего рукоять меча лукоморца голубовато–желтыми листьями, и в поредевшей кроне, на самой верхушке, на солнце сверкнули плотные серебряные нити.
Так вот оно что!..
Оно не просто так согнулось – паук его привя…
Не дожидаясь, пока Иванушка додумает свою умную мысль, арахнид пришел к выводу, что враг разбит и деморализован, и решил перейти в контрнаступление.
У Ивана не было большого выбора.
Чтобы не сказать, что выбора у него не было вообще никакого.
Он извернулся, обхватил сгибом локтя раненой руки гладкий сиреневый ствол, приподнялся, на сколько его отпускала от земли жадная паутина, вытянул руку, и изо всех сил взмахнул мечом, разрубая дерево на две части.
Долю секунды, показавшуюся часом, ничего не происходило, и сердце царевича начало медленное и болезненное путешествие в его же пятки, как вдруг…
Розовое дерево, почувствовав, что его больше ничто не удерживает в скрюченном положении, возбужденно задрожало листвой, тряхнуло ветками и гордо выпрямилось во весь свой двадцатиметровый рост.
Изумленный паук, не успев сообразить, что происходит, со свистом взмыл в небо, словно очень большой и безобразный мячик на резиночке в руках шаловливого мальчишки.
Когда он достиг высшей точки, под тяжестью жирной туши паутина, связывающая его с деревом, оборвалась, и он со скоростью ураганного ветра понесся по баллистической траектории куда–то в лесную глушь.
Несколько секунд спустя с той стороны до Ивана донесся резкий разноголосый треск, сочный шмяк и – тишина.
Розовое дерево стояло, рассеяно покачивая узловатыми ветками под легким ветерком, и кудрявая верхушка его, сиреневого, дерева свисала на серебристой паутине будто экзотический лесной орден за спасение погибавших.
Еще на подходе к их импровизированному лагерю царевич услышал все признаки невероятного оживления, возбуждения и даже исступления, которые были тем удивительнее, что исходили, похоже, от одного человека.
– …Да что же вы стоите, как болванчики!.. Помогите мне!.. Ну, же!.. Нет, вы только посмотрите, вы только поглядите!.. Это невероятно!.. Это восхитительно!.. Мы же с вами тысячники! Нет, десятитысячники! Да что там – стотысячники! Миллионеры!.. Да не стойте же вы просто так!.. Я вам приказываю!.. Я прошу!.. Дед, ну скажи же ты им!.. Пусть помогут!..
Завернув за поворот, Иванушка увидел специалиста по волшебным наукам, с бешеным азартом исполняющего какой–то древний языческий шаманский танец, но какой именно – дождя, плодородия, снижения налогов или еще чего – это и предстояло выяснить.
– Агафон, что тут у вас за праздник? – удивленно окинул он взглядом яростно подпрыгивающего чародея, приподнявшегося со своей растительной подушки деда и толпу неизменно хладнокровных [112] умрунов.
– Иван!.. – с облегчением выдохнул маг. – Наконец–то! Что у тебя с рукой?
– Мы…
– Ты, пока там гулял, тут такое пропустил! Мы лежим, отдыхаем, даже спим, и тут вдруг – У–У–У–У–У–УХ!.. БАЦ!.. ХЛОП!.. Или, скорее, даже ШМЯК!.. Прямо с неба вон туда, в те кусты падает что–то громадное!!! Меня как пружиной подкинуло! Я вскочил, да как побегу!!!.. В смысле, я пошел смотреть, что там такое на нас обрушилось, я имел в виду…
– Пошел смотреть, что такое на нас обрушилось, когда мы его поймали метрах в двухстах отсюда и притащили обратно, он забыл упомянуть, – невозмутимо дополнил рассказ Панкрат, и его товарищи торжественно кивнули, подтверждая истинность слов гвардейца.
– Я просто спросонья перепутал направления, – высокомерно фыркнул чародей, и умруны снова с готовностью закивали с напряжено–серьезными лицами. – Ну, и вот… Так что, ты говоришь, у тебя с рукой?
– Я…
– Ну, это еще ничего. Так вот. Я пошел к месту падения, чтобы разузнать, что за неопознанное метеорологическое… метеоритное… метеорное… явление на нас упало, и увидел – угадай что!.. вернее, кто!.. то есть, кого!..
– Ну…
– А вот и не угадал! – если бы у Агафона было не тридцать два, а триста двадцать два зуба, его торжествующая улыбка сейчас продемонстрировала бы их все. – Это был самый огромный, самый громадный, самый жуткий паук, упоминание о которых можно найти только в самых редких и древних фолиантах! Он упал на нас с неба, представляешь!.. Кстати, почему ты не говоришь, что у тебя с рукой?
– Это…
– Ну, слушай дальше! Про пауков таких размеров я не читал ни в одной книге… Правда, я не так уж много их и читал, но всё равно! Это же редчайший вид и экземпляр! И, самое главное, абсолютно дохлый!
– Почему самое главное? – непонимающе нахмурился Иванушка.
– Потому что я их живых до смерти боюсь, – покосившись направо и налево, нет ли поблизости подслушивающих арахнидов, способных в будущем употребить во вред ему, волшебнику, сие тайное знание, сконфужено признался маг. – А если мы такого страшилища в ВыШиМыШи привезем, то заработаем кучу денег! А из него сделают чучело, поставят в Круглом зале, потому что в кабинете насекомологии он точно не поместится, а к постаменту прикрутят табличку с моим именем!.. А если еще и сочинить правдоподобную историю о том, как я его победил!.. Естественно, при помощи моей магии… Так что у тебя с рукой, ты говоришь?..
– Поскользнулся, упал, – кривясь от боли в раздувшемся, как подушка, запястье, хмыкнул лукоморец, раздумывая, стоит ли рассказывать о том, как он заснул на ходу и едва не стал пунктом меню этого самого бесценного и редкого кандидата в учебные пособия.
Но Кондрат опередил его.
Покрытый остатками паутины, которые, как они не старались, полностью отодрать не смогли, облепленный пылью и сухими листьями и травинками, словно не слишком опрятный лесной дух, он выступил вперед из–за спины царевича и безэмоциональным ровным голосом изложил всё, что с ними произошло с той секунды, когда на их голову упало это будущее чучело с паутинным ковриком в похожих на шесты лапах.
– Иван спас меня, – бесстрастно закончил он свой рассказ, и четырнадцать пар недоверчивых глаз его товарищей по оружию впились в его спокойное, хоть и не слишком чистое, лицо.
– Иван меня спас, – настойчиво повторил Кондрат, и умруны дрогнули.
Казалось, с ними что–то случилось, что–то важное и странное, чего никогда в истории гвардии царя Костей еще не было, но всю необычность момента испортил маг.
– Ка–абу–у–уча–а–а!.. – прошипел он восхищенно, ревниво прищурился и замычал, как будто у него разом заболели триста двадцать два зуба. – М–м–м–м!.. У–у–у–у!.. Ох, жалко–то как!.. Жалко, меня там не было!.. А то уж я бы…
– Мы тоже об этом пожалели, – невозмутимо кивнул Кондратий, и остальные четырнадцать гвардейцев поспешно отвернулись – не исключено, что–то скрывая от не заподозрившего подвох чародея.
Но тут ему пришла в голову новая мысль.
– А он успел тебя укусить? – загорелись глаза Агафона, а руки сами потянулись к записной книжке.
– А что? – недоуменно уточнил Кондрат.
– А то, что я читал в одной старинной рукописи, что был однажды случай, когда человека укусил почти такой же паук, и у него… у человека, то бишь, конечно, началась страшная болезнь: развилась мания преследования, мания величия и просто паранойя. Он стал покрываться синими и красными пятнами, скакать по стенам, вырабатывать паутину…
– Чем? – тупо уточнил дед Зимарь, снова оторвав по такому случаю голову от подушки из травы на своем ложе.
– Что – чем? – не менее тупо переспросил недовольный волшебник, влет сбитый с интересной мысли.
– Чем он стал вырабатывать паутину, я говорю. У паука ведь паутина вытягивается из…
– Знаю, знаю, – отмахнулся Агафон и задумался. – В рукописи, по–моему, об этом не упоминалось, но, наверное, само собой разумеется, что и он – так же? Чем ему ее еще вырабатывать? Не руками же?.. Но я вам не про это битый час уже талдычу. Я прошу, нет, настаиваю, чтобы мы немедленно вытащили это чудище оттуда и взяли с собой!..
– Нам только этого паука еще не хватало, – устало ухмыльнулся лукоморец, и, к своему удивлению, получил горячую поддержку от волшебника:
– Вот–вот! Хоть один понимающий человек нашелся! Я им это уже три часа внушаю, что нам не хватает именно его, а они – хоть бы что!..
В конце концов, разошедшегося не на шутку и позабывшего о своих печалях и страдания Агафона удалось убедить, что огромную, местами лопнувшую, местами насаженную на обломки деревьев тушу паука сейчас никуда не надо везти, а следует оставить там, где она лежит, и предоставить заботам муравьев, личинок и прочей насекомости. А на следующий год, если уж так ему захочется, можно будет приехать сюда и забрать то, что от нее останется – то есть, шкурку. И хлопот меньше, и везти легче.
Подумав, поморщившись и посомневавшись вволю, чародей неохотно согласился, и кавалькада снова продолжила путь.
Деревня возникла из леса без предупреждения: дорога петляла и путалась между незнакомых путникам деревьев странной наружности и свойств, огибая кусты, пни и муравейники, и вдруг вместо очередной заросли из поросли взгляд Иванушки уперся в забор – крепко сбитый из струганных досок высотой в полтора человеческих роста, серый от времени и непогоды, обросший местами паутиной (к счастью, обычной) и занозами.
Ознакомив пришельцев с изнанкой сельского быта, пронырливая дорога ловко огибала угол крестьянской усадьбы и устремлялась вперед, превращаясь из скрытной и уклончивой лесной странницы в прямую гордость деревни – главную улицу, неровную, широкую и пыльную, как любая ее сестрица в Лукоморье.
При воспоминании о доме у Иванушки перехватило дыхание, и наружу вырвался не приличествующий странствующему воину грустный вздох.
Агафон и дед Зимарь, покинувший по случаю посещения незнакомой деревни свои носилки и поддерживаемый теперь заботливо умрунами под локотки, с любопытством вертели головами по сторонам, разглядывая одинаково высокие и глухие заборы, подпертые поленьями ворота и двери, аккуратные палисаднички перед домами и наличники с резным орнаментом из трав и цветов.
Путники неспешно продвигались вперед, и кажущаяся, на первый взгляд, простой задача – попроситься на постой – с каждым следующим оставшимся за спиной домом начинала казаться невыполнимой: все люди, словно сговорившись, куда–то подевались, оставив вместо себя закрытые окна и двери да собачий лай.
Так они пересекли всю почти всю деревню.
У ворот одного из домов на самой окраине – там, где кончалась улица и снова начинался лес – лежало, почти полностью перегородив дорогу, огромное, выдолбленное из половинки колоды, пустое корыто.
– Ишь ты, – неодобрительно просипел дед Зимарь, не переставая расчесывать на ходу спутавшуюся за время, проведенное в горизонтальном положении, седую шевелюру и бороденку, пропуская через них узловатые пальцы. – Выбросили, называется… Покололи бы хоть на дрова, что ли, если уж такое доброе корыто им помешало, или людям бы отдали. А то выставили – ни пройти, ни…
На этих самых словах старика ворота приоткрылись, и взглядам неудачливых квартирантов предстала тощая, обтянутая полушубком из разномастных шкурок зверей неизвестной породы, спина.
Со двора донесся звонкий детский голосок:
– Вы погодьте, не торопьтесь, не торопьтесь, сейчас тятька с речки придёть, вам сам всё донесеть, да еще и рыбой вам поклонится!..
– Есть мне когда тятьку твоего ждать, – пробурчал недовольный скрипучий голос, и наружу показалась его и полушубка обладательница со своей волочившейся по траве двора ношей – выцветшим, залатанным огромной бело–зеленой круглой заплаткой мешком, бугрившимся крупной картошкой. – А рыбу пусть мне домой принесет – чай, помнит, где я живу.
Повязанная цветастым платком голова повернулась к прохожим, и суровый взгляд холодных синих глаз из–под кустистых бровей пронзил их насквозь.
– Бабушка, я вам сейчас помо… – сделал шаг по направлению к старухе царевич, но чуть не был сбит с ног дедом Зимарем.
– Разрешите, барышня? – подскочил он к старухе и бережно перехватил ее мешок. – Вам куда доставить? Направо? Налево? Мы мигом – бегом да ладом, оглянуться не успеете, как всё будет в полном порядке, как огурцы на грядке!
Бабка от неожиданности выпустила из рук свое имущество и захлопала глазами.
Дед по–молодецки выпятил грудь, подкрутил белый ус, хрипло откашлялся и заговорщицки подмигнул.
– А что вы делаете сегодня вечером? – интимно прогудел он в нос.
– Я… – сбилась и покраснела неожиданно даже для себя старушка. – Я… занята по хозяйству…
– А мы вам можем помочь, – предложил дед Зимарь, всем своим видом показывая, что под нейтральным и не компрометирующим девичью честь «мы» он, без тени сомнения, подразумевал только «я», «я» и еще раз «я». – Только скажите, что вам надобно: мы ведь и пилить–строгать–приколачивать, и печку класть, и огород перекопать, и деревья обрезать можем, и бортничать способны, и колодец выкопать могем, и вообще…
– Ты за себя говори, – возмущенный одной мыслью о том, что кто–то подумал, что его можно заставить печку строгать, деревья выкапывать или огород приколачивать, покосился на деда чародей. – К тому же мы пришли сюда с другой целью, если ты помнишь.
– Да, – располагающе улыбаясь, присоединился к разговору Иванушка. – Не знаете ли, бабушка, кто тут на пару дней постояльцев может принять?
– Такую–то ораву? – с сомнением оглядела отряд старуха, и взгляд ее снова непроизвольно остановился на деде Зимаре.
Тот умоляюще вскинул брови домиком.
Старушка, словно обжегшись, поспешно отвела глаза и приняла такой вид, словно дед–путешественник ее сто лет не интересовал и еще столько же не будет.
– Да мы тихие, и спать можем на сеновале, – поспешил пояснить лукоморец, не заметив безмолвного диалога.
Старуха помолчала, сведя брови над переносицей, пожевала тонкими бесцветными губами, потерла подбородок крючковатыми пальцами и снова обвела цепким взглядом путников.
– А что хозяева за это будут иметь? – придя для себя к какому–то заключению, как бы нехотя поинтересовалась она, тщательно избегая глядеть на Зимаря.
– Заплатить у нас нечем, – со вздохом признался Иван, – но мы по хозяйству отработаем, что они попросят.
Старик молодецки крякнул и демонстративно приподнял мешок с картошкой до уровня коленок.
Подвиг его остался так же демонстративно незамеченным.
– Ну, ежели отработать обещаете… – с видом, громко восклицающим «ох, смотрите, люди добрые, нашла, кому поверить, дура», проговорила старушка и оглядела с головы до ног притихших в ожидании решения путников, не забыв пропустить старика.
– Мы ведь всё умеем, у нас работа в руках горит! – орлом (правда, несколько взъерошенным, потрепанным и ощипанным за время болезни) глянул на сомневающуюся пенсионерку дед, сделал шаг вперед, покачнулся и выронил мешок.
Заплата оторвалась, и освобожденная картошка, радостно и звонко подпрыгивая, разбежалась по улице, куда глазки глядели.
Путники, как ястребы за цыплятами, кинулись за ней.
– Ну, если и впрямь всё умеете… – не смогла скрыть усмешку, переходящую в улыбку, старуха и, метнув настороженный взгляд на деда Зимаря – не заметил ли, не воспринял ли неправильно – поспешно прикрыла лицо рукой.
Дед заметил и все воспринял совершенно верно, и с новой, удвоенной силой бросился преследовать беглые корнеплоды.
– …я вас к себе возьму, пожалуй, – вынесла решение, понаблюдав с неприкрытым удовольствием за операцией «Перехват» в действии, старушка.
Дед Зимарь остановился, осторожно принял вертикальное положение и украдкой бросил нежный благодарный взгляд на предмет своей внезапной страсти.
Ответом была суровая – даже слишком – мина.
– Вот, спасибо! – обрадовался и царевич, выпрямляясь и прижимая к груди одной действующей рукой с десяток кривобоких картошин.
– А где вы живете–то? – заоглядывался Агафон, который выбрал для себя роль держателя мешка и по земле, в отличие от других, не ползал. – Далеко ли отсюда?
– Да я тут рядом живу… – неопределенно махнула рукой направо старуха.
– Как раз что нам и надо было! – победно ухмыльнулся, хлюпнул носом и чихнул дед Зимарь.
– Это хорошо, – согласился маг.
– …километров семь–десять от деревни напрямки, не больше, – скромно закончила бабуля и стрельнула глазами – прямо в сердце несопротивляющегося старика.
– Лучше не придумаешь… – так и сомлел он.
– А что, поближе у вас никто бедных путников не примет? – посуровел и насупился Агафон.
– Теперь уже нет, – со странным удовлетворением произнесла старуха, и Иван ей отчего–то сразу и безоговорочно поверил.
Он понял, что если они сейчас откажутся, то до следующей деревни – не исключено, что лукоморской – им печки не видать.
– Ну, так чё? Передумали, ли чё ли? – обнажила в очаровательной улыбке немногочисленные оставшиеся зубы бабка.
– За вами, барышня – хоть на край света, – умильно скосил на нее слезящиеся очи дед Зимарь.
Иван подумал, что поторопился с выбором квартирной хозяйки, когда та уселась в корыто поверх мешка с отловленной и возвращенной в неволю картошкой, свистнула, гикнула, взмахнула пестом, всё это время скрывавшимся в долбленой посудине, и поднялась в небо, крикнув им, чтобы шли за ней, не отставали и не теряли из виду – искать не станет.
Сомнение стало подтверждаться, когда они, пройдя с лошадьми по кочкам и бурелому километров пять, всё–таки упустили не испытывающее таких затруднений корыто.
Когда же они решили было устроить привал там, где застряли, и уже насобирали веток для костра, и из кустов вдруг появился черный пень с красными резиновыми губами и махнул корнем, приглашая следовать за ним, сомнение перешло в уверенность.
Через час, усталые и измученные, гордо предводительствуемые самодовольным пнем, который – Иванушка мог бы поклясться – специально выбирал дорогу покорявей, они вышли на широкую поляну и предстали перед сплошным высоким забором, опоясывавшим обширную усадьбу старухи.
Над забором, недобро гудя и мерцая, висело мутное облако.
– Что это?.. – подошел поближе любопытный лукоморец, но тут же отпрянул. – Пчелы!.. Да какие огромные!..
– Да это и не пчелы, поди… – болезненно скривился чародей и на всякий случай отступил на шаг и спрятался за умрунов.
– Ты, самое главное, руками не маши, – наставительно прокряхтел дед Зимарь со своих носилок.
– Ну, что? – кисло нашел его взглядом Агафон. – «Лучше не придумаешь»? Да? В такую даль перли, все ноги переломали, и вот тебе прием – пчел спустила! Везет – так сразу и во всём.
Ворота, почти не заметные на общем фоне серого от времени и дождей забора заскрипели, приоткрылись, и из образовавшейся щели показалась знакомая старуха.
– Явились, не запылились, – беззубо ухмыльнулась она и лукаво стрельнула глазами в оживившегося и потребовавшего немедленно поставить его на ноги старика. – Ну, проходите, гости, глодать кости… ха–ха–ха… Извиняйте, что бросила вас на полпути – домой поспешила. Трех мужиков–то здоровых кормить ведь надо, не хухры–мухры.
Иванушка растеряно оглянулся на умрунов: хоть и попали они, похоже, на подворье к местной бабе–яге, а всё же откуда она знает, что его самозваная охрана на ее разносолы не претендует?..
Отвечая на невысказанный вопрос лукоморца, она растянула губы в хитрой улыбке.
– Убыр Макмыр еще и не такое знает, вьюноша.
– П–понял, – ошеломленно кивнул Иван и смирился.
Убыр сделала еще один шаг вперед, и тяжелые ворота распахнулись перед ней и путниками сами по себе. Взмах сухонькой ручки – и гудящее облако на мгновение зависло в воздухе и ринулось на них. Но не успели гости испугаться как следует, как здоровенные лохматые шершни, сделав над ними круг почета, вернулись назад и снова зависли над двором гудящей шапкой.
– Не боись, гостеньки – не укусят. Теперь, – ухмыльнулась Макмыр. – Они вас сейчас знают и не тронут. Пока я не скажу. Хе–хе. Шуткую я. Ну, чего встали, как столбики? Заходите, гостями будете, пока не надоест.
Специалист по волшебным наукам хотел поинтересоваться, кому надоест, но побоялся услышать ответ, и на всякий случай не стал.
Путники первым делом почистили и выбили Масдая и задрапировали его вокруг давно не беленой, но очень горячей печи, после чего наспех умылись и пошли к столу, ведомые головокружительными запахами как самонаводящиеся и чрезвычайно голодные ракеты – отведать от убырских щедрот.
Щедрость ее простиралась на ведерный чугунок с густым наваристым супом, в котором затонул – но не до конца – килограммовый ломоть мяса на мозговой кости, каравай черного хлеба, шаньги – «картовные» и «налХвные», как называла их сама Макмыр, и пресные лепешки с бортиками, наполненные болтушкой из яиц, сметаны, лука и грибов – перепечи.
– Очень вкусно, – работая челюстями и ложкой как заведенный, умудрился произнести и не подавиться Агафон.
– Спасибо, бабушка убыр, – поддержал его Иван и осторожно вложил неуклюжей левой рукой грубо струганную деревянную ложку в рот.
– Наша–то девица на все руки мастерица, – одобрительно закивал взъерошенной головой и дед, аккуратно стряхнул с бороды крошки в ладошку и кинул их в миску.
– Ну уж… – скромно потупилась от похвалы Макмыр, как невеста на смотринах. – Как таким гостям не постараться угодить…
– Постаралась ты, матушка, сразу видно, – стрельнул живыми глазами старик в сторону «девицы», и та зарделась.
– Вот славная женка кому–то достанется, – вздохнул, сокрушаясь, он.
Убыр окончательно смутилась, закашлялась, поправила идеально намотанный платок так, что его перекосило, и поспешила перевести разговор в другое русло:
– А чёй–то это у тебя, мил друг Иван, с правой рукой–то? Ты ить меньше ешь, больше мучаешься. На улюху ты не похож, кажись…
– Поскользнулся, упал… – улыбнулся набитым ртом Иванушка, вспомнив их недавний разговор с волшебником.
– Эт ты приятелю своему расскажи, – обнажила в усмешке все семь зубов убыр и кивнула в сторону чародея. – Мне ведь вашу помощь тоже без оплаты оставлять не след, – ткнула она ложкой за окно. – А со мной по врачебной части из октябричей никто не сравнится, так что, пользуйтесь, пока я добрая.
За окном, как раз напротив вкушающей октябрьской кухни компании, Панкрат и Егор сколачивали из подручного материала лестницу.
Все произошло как в одной лукоморской народной сказке: входящие постояльцы наступили на нижнюю ступеньку крыльца, и она провалилась, изъеденная изнутри в труху жучками. Пошли в дровяник искать доску на замену – не нашли, зато сквозь дыру в крыше увидели небо и тучки. Полезли латать – развалилась под ногами лестница. Стали сколачивать лестницу – треснуло топорище (молотка в хозяйстве убыр отыскать не удалось даже с ее помощью). Стали искать подходящее полено, чтобы вытесать новое – обвалилась поленница, сложенная по–вамаяссьски [113] вдоль забора. Поленица обвалилась – стал виден подгнивший столб и дыра в ограде. Разобрали остатки поленницы, осмотрели всё, и нашли еще пять таких же кривых столбов, готовых подать в отставку в любой момент…
Умруны, бесстрастно обозрев весь затяжной разор в хронической форме, переглянулись, кивнули, и, не произнося более ни слова, разобрали инструменты, распределили обязанности, и сосредоточено принялись за работу.
Дед Зимарь порывался было присоединиться, но Иван при поддержке Агафона и – что самое главное – самой хозяйки, ставшей вмиг ровно в пятнадцать раз заботливей и внимательней – оторвали его от пилы и усадили за стол.
Дозволив гостям дожевать последнюю, тщетно пытавшуюся укрыться от печальной в своей предсказуемости судьбы за краем блюда, шаньгу и оценить всю прелесть и крепость домашней кумышки, убыр тоном, не терпящим пререканий, заставила Иванушку поведать без пропусков обстоятельства утреннего сражения на затерянной тропе.
– …и ты сделал ЧЁ?!.. – восхищенно–недоверчиво прищурила она глаза и склонила на бок голову, словно рассматривая своего гостя в первый раз.
– Перерубил дерево, которое держало его арку, – послушно повторил Иван. – Больше я ничего не мог придумать… Я понимаю, это был не слишком героический поступок…
– Это был единственно возможный поступок, если ты хотел остаться в живых, – фыркнула убыр. – Если бы он был чуток поумнее, он сразу бы забрался по арке на твое дерево и сбросил на тебя сеть, как на твоего солдатика, и одним царским сыном на Белом Свете стало бы меньше. Хоть у него и мозгов с гулькин клюв, а до этого он всё одно рано ли поздно ли додумался, будь спокоен.
– Бросьте, мадам. Пауки не умеют думать, – специалист по волшебным наукам разлепил склеивающиеся от сытости и усталости глаза, вальяжно изрек сей научный факт, и снова прикрыл более чем слегка осоловевшие очи. – Это суеверия отсталых народностей… Персонификация очеловечивания, так сказать… Идеализация анимализма… Метафора мышления… то есть, эпифора… Или метаморфоза?..
– Во–первых, – строго ожгла его взглядом Макмыр, и чародей почувствовал укол словно шилом и подскочил на скамье – глаза широко раскрыты, язык прикушен, – в моем доме срамно не выражаться. Два раза говорить не стану, запомни с одного. А во–вторых, если не веришь – погуляй еще по нашим лесам хоть день. А когда вернешься – если вернешься – вот тогда и расскажешь мне, кто из вас умеет думать, а кто – так. Так что, царский сын, ты еще легко отделался. Я баньку протоплю, и мы твою руку поправим. Помнем, пошепчем, компрессик сделаем на ночь, отварчик попьешь – утром как новый будешь.
Дед Зимарь при этих словах натужно закашлялся, закатив глаза, захлюпал, затрубил носом, словно стадо слонов, и задышал полной грудью со свистом и хрипом, как дырявая гармошка.
– Ладно, уж. И тебя, старик, заодно полечу, – правильно поняла намек и холодно взглянула на него убыр, но дед довольно прикрыл хитрые глаза: за февральским холодом он угадал мартовскую оттепель, апрельское таяние и майское цветение.
– Спасибо… До смертушки не забуду доброту твою да заботу, барышня… – просипел он и зашелся в кашле.
– Раньше времени не благодарят, – сухо ответила Макмыр, не глядя на пациента, и стала подниматься из–за стола. – Сейчас посуду уберу, да за баньку примусь.
– А куда ее убирать надо, бабушка убыр? Мы вам поможем, – вызвался лукоморец.
– Да–да, – закашлялся старик, – эт мы мигом, моргнуть не успеешь, барышня, как твоя посудина по кухне летать будет да блестеть!
– А на двор ее убирать надоть, там стол есть, – кивнула в сторону расположения вышеупомянутого стола убыр. – А рядом с ним чан с водой, лыка пук и туес с золой. Да только ты, герой с одной рукой, сидел бы уж. И ты, чихотошный, не суетись. У вас, вон, и здоровых с двумя руками хватает, которые помочь хочут.
Последняя фраза подразумевала явно не Иванушку и не деда Зимаря.
Само подозрение в том, что он когда–либо хотел помочь кому–либо мыть холодной водой в октябре на улице посуду при помощи золы и пучка лыка было настолько смехотворным, что Агафон чуть не прыснул, сочтя его если не за издевку, то за шутку. Но сдавать назад было поздно, и он рассеянно повел плечами, будто мыть посуду ему приходилось на протяжении всей его жизни по пять раз в день, и ни о чем более увлекательном и приятном он и помыслить не мог:
– Это я–то? Посуду? Да легче легкого!
Он вылез боком из–за стола, подошел к открытому окну и окликнул одного из умрунов, деловито обтесывающего новый столб:
– Эй, ты, как тебя!..
– Терентий, – бесстрастно взглянул на него гвардеец.
– Да, Терентий. Я говорю, я сейчас посуду буду подавать, а ты принимай, и где–то тут стол с чаном есть – так на него ставь.
– Я принимаю приказы только от Ивана, – умрун равнодушно отвернулся и снова склонился над своей работой.
– Э–эй!.. – оскорблено воскликнул маг. – Да как ты смеешь!.. Ты, солдафон!.. Иван, скажи ему!
– Терентий? – присоединился царевич к волшебнику.
