Текст книги "Скала альбатросов"

Автор книги: Роза Джанетта Альберони

сообщить о нарушении

Текущая страница: 34 (всего у книги 48 страниц)

У ЗЕРКАЛА

В особняке графа Венозы в Милане все то и дело плакали. Одна Арианна оставалась невозмутимой, глядя, как стучит в окна дождь. Она старалась избегать испуганных взглядов Марты и прислуги. Да, они вернулись почти все. Убедившись, что Наполеон никому не отрубил головы, даже в домах аристократов, они возвратились к прежним хозяевам.

Приехав в Милан, Арианна была весьма изумлена: ее виллу не разграбили, более того, слуги, стараясь загладить свою провинность и испросить прощения за бегство из дома, теперь вычистили и вылизали его весь от крыши до фундамента. Лужайка перед фасадом была тщательно подстрижена, огород вскопан и содержался в отличном состоянии, парк ухожен. Дворецкий долго распространялся, нахваливая старания прислуги, и не преминул добавить, как все тяжело переживали гибель графа.

Арианна велела собрать всех слуг, поблагодарила за труды и заверила, что впредь в их жизни не произойдет ничего плохого. Она обеспечит их всем необходимым, как было при ее муже. Да, она все сделает, чтобы жизнь продолжалась как прежде. Уже одно то, что ее дом остался цел, придало ей уверенности и мужества, чтобы осуществить вызов, который она бросила самой себе. Но ее радость длилась совсем недолго. Еще накануне, когда она с Мартой рассматривала платья, выбирая самое скромное, более подходящее для новой обстановки, дворецкий вбежал в ее комнату совершенно потрясенный.

– Синьора графиня, приехал Бертье, а с ним еще несколько человек! Они разгуливают по дому, осматривают скульптуры, картины и описывают их. Он явился сюда как хозяин.

Арианна не шелохнулась. Только зрачки ее расширились. А потом с выдержкой, которая прежде всего поразила ее саму, сказала:

– Не переживай, Джованни. Это неизбежно. Рано или поздно они должны были прийти сюда.

– Но мы погибли, синьора графиня. Ведь большую часть своего состояния граф вложил в произведения искусства.

– Не волнуйся, как-нибудь выйдем из положения. Скажи мне лучше, что слышно о Серпьери?

– Простите, синьора графиня, но в этой суматохе я совсем забыл доложить вам. Граф будет к обеду.

– Хорошая новость, спасибо, Джованни.

– Что мне делать?

– То же, что и обычно. Накрывай стол.

Марта опустилась в кресло. Она не произнесла ни слова, сидела, уставившись в пространство, будто онемела. Арианна подошла к окну, посмотрела на пруд; лил дождь. Только кувшинкам не было никакого дела ни до погоды, ни до грохота карет по брусчатке, ни до выкриков офицеров, отдававших команды солдатам. Они спешили захватить богатую добычу, торопились опустошить ее дом.

Это ее вовсе не касается, решила она. Это происходит с какой-то другой женщиной. Той, что с возмущением жаловалась при каждой плохой вести: сколько можно! Ту женщину звали Арианна, она была молодой девушкой, дочерью крестьянина Рафаэля. А она – графиня Веноза, и подобное событие не может вывести ее из равновесия. Что, собственно, изменилось? Она называла его высочеством эрцгерцога Фердинанда, теперь будет точно так же величать Наполеона. У нее отнимают коллекцию шедевров изобразительного искусства – приобретет другие. Купит меньше, столько, сколько потребуется, чтобы не выглядел жалким их дом, построенный Джулио с такой любовью. А остальные деньги, которые заработает, использует более разумно. Съездит в Швейцарию, привезет оттуда драгоценности, акции. Приобретет незримые ценности, такие, какие никакой захватчик отнять не сможет. Попросит совета у падре Арнальдо.

Что изменилось в Милане? На первый взгляд, почти все. И почти ничего по существу. Только люди, которые пришли к власти, ведут себя вульгарнее, они более алчные, чем сверженные властители. Но если она не возмущается, то что же изменилось? Даже вот этот дождь, что стучит в стекла неторопливо и бесстрастно, точно в ноябре, напоминает, что жизнь продолжается, и ей не следует волноваться. Это всего лишь один из множества эпизодов в ее жизни.

Чужие лошади топтали только что постриженную лужайку, служанки кричали, плакали, зажимали уши, чтобы ничего не слышать. Джизелла и Фауста, ее горничные, время от времени заходили на цыпочках к Арианне, страшно бледные, прижав руки к животу, и, молча побродив по комнате, уходили. Ждали от хозяйки хоть какого-нибудь утешения. Но у нее ни для кого не находилось никаких слов. Слова тут не помогут.

Марта взялась за вышивание, старательно втыкая иголку в ткань. Очень хорошо, одним только взглядом она, дорогая Марта, сумела сказать столько для нее важного. Нужно быть сильной, надо подавать пример прислуге. Желание Марты – ее желание. Она – глава семьи, и ей важно сохранять полное спокойствие. Но она более чем спокойна, она равнодушна. И надеется, что Марта гордится ею.

Арианна отошла от окна и села перед зеркалом. Хорошо, что отправила Марко, Ассунтину и Антониетту с падре Арнальдо. Им и без того досталось немало горя – хоть нового безобразия не увидят. Она не сомневается, что при помощи священника они обретут там хоть немного покоя и отдохнут, а без них она чувствует себя свободнее и может рискнуть. И не опасается, что случится еще что-нибудь более страшное.

Арианна внимательно осмотрела свое лицо. Нет, она не изменилась. Так чего же ей беспокоиться? Она взяла расческу и, глядя на Марту, вставшую за ее спиной, принялась делать прическу.

– Дорогая, какое платье наденешь? Зеленое подойдет?

Она не ответила. Положила расческу и взяла коробочку с тенями для глаз. Неторопливо набрала лопаточкой краску и аккуратно наложила голубой тон на веки, потом темно-золотистый на брови. Эти два цвета хорошо сочетались. Ее лицо опять обрело свежесть. Достаточно было неделю поспать вдоволь и хорошо питаться, чтобы вернулись прежние краски.

Голод, трудности, ужас и физическое напряжение, которые она перенесла за три месяца на вилле «Летиция», не отразились на ее лице. Смерть, ужасная смерть Джулио и Сальваторе, их чудовищно разбухшие в воде тела, раны на голове, которые она видела впервые в жизни, не оставили ни единой морщинки. Операция на колене, которую понадобилось сделать собственному сыну, и тот человек, которого пришлось убить, и дом, сгоревший у нее, на глазах – любимая вилла «Летиция», – не искалечили ее внешности. Падре Арнальдо отпустил ей грех убийства, но сама она не могла простить себя, забыть этот широко открытый рот, хватавший воздух. Ведь она лишила солдата жизни, оборвала ее, отняла у него радость существования. А ее лицо, несмотря ни на что, осталось таким, как прежде, даже круги под глазами не появились, и кожа гладкая.

– Синьора графиня, они заканчивают погрузку скульптур, взятых на первом этаже. Сейчас поднимутся сюда.

Это вошла Джизелла. Арианна посмотрела на ее отражение в зеркале. Девушка была бледна, веки опухли. Она ужасно испугалась, и Арианна понимала ее, однако сама не испытывала никакого страха, только нежность к столь перепуганной девочке.

– А вам разве не страшно, синьора графиня? – спросила она.

– Нет, Джизелла, теперь мне уже не страшно. Да и ты не бойся. Они ничего не сделают. Унесут скульптуры, заберут картины, но нам ничего не сделают. Возвращайся к себе, дорогая, и успокой остальных. Скоро приедет граф Серпьери и составит нам компанию. Иди, помоги сервировать стол. Скажи Джованни, чтобы накрыл на двоих в соседней гостиной.

Джизелла вышла.

– Подойдет такое? – спросила Марта, показывая в зеркало платье персикового цвета с белым кантиком на рукавах.

– Нет, не это! Оно слишком идет мне. Не хочу надевать его для графа Серпьери. Это излишне. Хоть я и готова стать его любовницей, не следует столь открыто предлагать себя.

Марта нахмурилась и ушла в гардеробную за другим платьем.

Персиковое платье, подумала Арианна, она еще ни разу не надевала, и не хочется делать это впервые для графа Серпьери. Да, но тогда для кого же? Джулио больше нет. Она перебрала в памяти всех друзей мужа. Никто не достоин такой чести. Может быть, Марио? Да, для него она надела бы это платье. Она удивилась. Марио она больше никогда не увидит. Они злобно оскорбляли друг друга при последней встрече. Хуже, чем неприятели, готовые столкнуться на поле битвы. Но бойцы осыпают оскорблениями противника, чтобы распалить себя, обрести силу и мужество, отогнать мысли об отступлении и действовать безжалостно. Падре Арнальдо как-то рассказывал ей об этом. Именно так вели себя и они с Марио. А может, Марио и не был вовсе таким озлобленным, может быть, только ей одной все представляется в таких кровавых тонах.

За последние три месяца она видела столько крови. Слишком много мертвых. Сначала тело мужа; потом там, в Арсенале, трупы на вилле «Летиция» и брошенные на дорогах… Нет, хватит воспоминаний.

Она осмотрела свое лицо, желая убедиться, что не переусердствовала с красками. Опять вошла Джизелла, остановилась у балкона, всхлипывая.

– Ну, что там еще случилось? – спросила Арианна.

– Еще кареты подъехали, – сквозь слезы проговорила девушка, – они увезут у нас все, даже кровати. Что мы тогда будем делать?

– Успокойся! Зачем им кровати! Им нужны картины, что амсят тут, на втором этаже.

Арианна хотела подкрасить губы, но они дрожали. Ладно, решила она, улыбаясь, графиня Веноза не должна унижаться до чувств, какие владеют ее служанками. Она – графиня. Самое большее, что она может позволить себе, – швырнуть помаду в зеркало и вскипеть гневом против Бога, этого безжалостного тирана, заявить Ему, что их дом был лучше любого рая, пока не убили Джулио. Пока не явился Наполеон.

Внезапно оглушительный грохот потряс весь дом, как будто упала с большой высоты статуя. Даже зеркала задребезжали. Арианна положила помаду и прислушалась, глядя на мертвенно-бледную Марту, съежившуюся в кресле и зажавшую уши. Чей-то голос на чужом языке ругал кого-то во дворе, произнося слова, не предназначенные для дам.

Возле зеркала стояли два флакона с духами. Арианна взяла один из них в форме амфоры и понюхала. Нет, запах слишком резкий. Выбрала другой флакон, цилиндрический, и капнула на мочку уха, на запястье, за корсаж.

– Неужели тебе и в самом деле не страшно? – удивилась Марта.

– Нет, не страшно. Я уже ничего не чувствую. Так лучше.

– Это твое спокойствие страшнее слез всех служанок и моего ужаса. У меня внутри все дрожит. А ты не гордись своим равнодушием. Я думаю, страх вернется, и тебе станет так же жутко, как мне, как всем другим. Сейчас тебе кажется, будто уже больше нечего бояться в жизни. Но тебе многого следует опасаться в себе самой. Ты должна защищаться от равнодушия и снова обрести способность пугаться зла. Должна найти в себе силы опять полюбить кого-то. Тебе же всего двадцать два года. Ты не можешь сидеть перед зеркалом этаким каменным изваянием, ты бросаешь вызов самой себе, я знаю тебя, но мне не нравится цель, которую ты поставила перед собой;

– Я не хочу больше слушать тебя. Ты уверяла, что мне не следует ненавидеть Марио. Я так и сделала, я простила его. Ты говорила, что я не должна оглядываться на прошлое, никогда не должна жаловаться, а смело смотреть вперед, я так и сделала. Я не жалуюсь, как видишь. Не оплакиваю смерть Джулио, не плачу по дому, который сожгли, по тому человеку, которого убила, не лью слезы из-за этих варваров, что грабят нас, не плачу, нет! Но ты не можешь требовать, чтобы я боялась. Чего я должна бояться? Своей жизни? Какое мне теперь дело до моей жизни? Внутри во мне образовалась какая-то скорлупа, которая становится все тверже и крепче. И мне кажется, будто прошли годы, и в то же время как будто все случилось только вчера. Кто-то командует на чужом языке в моем доме, а я собираюсь обедать со своим молодым поклонником. Ты выбираешь мне подходящее платье, и я рада. Более того, испытываю странное чувство облегчения, свободы именно теперь, когда мне совсем не страшно, когда я ничего не боюсь. Мне нечего больше терять, поэтому я свободна. Мое сердце зачерствело, и я собираюсь воспользоваться…

– Ты лжешь! Ты притворяешься!

– Нет, поверь мне, не лгу и не притворяюсь. Я ничего больше не чувствую, и это замечательно. – Марта посмотрела на нее с недоверием. – Не веришь мне, знаю. И все же это так. Так лучше. Спокойно встречу Серпьери, попрошу помочь. Я даже готова стать его любовницей, лишь бы он выручил меня. Он должен найти посредника для продажи оружия.

– Деньги! Деньги! Ты походишь на этих подлых захватчиков. А доброта? Тебе не нужна доброта?

– Нет, мне больше не нужна доброта. Ни в чем из того, чему вы обучили меня, я больше не нуждаюсь. Будь доброй, вежливой, искренней, великодушной, терпимой, преданной, нежной… Чего стоит сегодня все это? Ничего! Лучше бы вы научили меня лгать, хитрить, лукавить, предугадывать, обманывать, предвидеть и предупреждать зло, смерть. Сейчас мне гораздо больше помогли бы эти качества, которые вы называете пороками. Жизнь была бы намного лучше, будь они у меня. А мне именно теперь приходится срочно приобретать их. И все равно я обрету их, хоть ты и осуждаешь меня.

– И все же ради тех добродетелей, которым мы научили тебя, есть смысл жить и бороться.

– В другие времена ты была бы права. Не будь революции. Но она свершилась, и теперь в цене другие достоинства. Серпьери тоже не прав, уверяя, будто люди сегодня сражаются за новые идеалы. Он ошибается, но я поостерегусь говорить ему о заблуждении. Совсем недавно я забавлялась, споря с ним, – тогда был Джулио. А сегодня уже не могу позволить себе подобную роскошь. Оставлю ему его иллюзии. Мужчины сражаются, воюют, стараются завладеть богатством, которое аристократы накопили за столетия, бьются за коллекцию, собранную Джулио, за поля, обработанные плугом, за цветущие луга, за реки, полные рыбы, за прекрасные здания, строившиеся все эти годы, за комфорт, который доставляют эти лома, за возможность дарить своим женщинам кареты, наряды и драгоценности. За хорошую еду. За богатство они сражаются. А не за братство, равенство, справедливость и не ради славы. Это Наполеону нужна слава. А французы, его солдаты, сражаются за обогащение. Я тоже буду биться за богатство – за то, которым мы владели и которое у нас отняли. Милая, я не хочу возвращаться назад. И ты не должна забывать это, когда мысленно осуждаешь меня.

– Я не осуждаю тебя. Я люблю тебя и не хочу, чтобы ты погубила себя.

– Какое платье выбрала?

– Вот это, голубое, мне кажется, подойдет.

– Прекрасно. Помоги надеть. Оно еще впору.

– Да, ты ведь похудела на несколько килограммов.

– Тем лучше.

В дверь постучали. Вошел Джованни.

– Синьора графиня, граф Серпьери в гостиной, ждет вас.

– Спасибо. Обед готов?

– Да, когда графине будет угодно…

– Подожди немного, Джованни. Сначала мне надо кое о чем поговорить с графом.

– Он заметно расстроен. Прежде чем подняться сюда, задал несколько вопросов французскому офицеру. Но тот, насколько я понял, ответил, что выполняет приказ, полученный от Бертье.

* * *

Арианна легкой поступью вошла в гостиную. Серпьери не заметил ее. Он смотрел в окно, на лужайку перед домом, где хозяйничали французские солдаты. Лицо его было печальным, он теребил ус.

– Томмазо! – негромко окликнула его Арианна.

– Ох! Арианна! Простите меня, я не слышал, как вы вошли, – сказал он, подходя к ней и с поклоном целуя руку.

– Как ваши дела здесь, в Милане?

– Вы сами видите, Арианна. Я в ужасе от всего, что творят в вашем доме. Я не могу примириться с мыслью, что чьи-то грубые руки с пренебрежением обращаются с шедеврами, принадлежавшими Джулио.

– С пренебрежением? Мне кажется, напротив, они с большим вниманием относятся к ним. Старательно выбирают самое лучшее. Знают толк в искусстве.

– Знает толк один Бертье, главный зачинщик грабежей. Но я поговорю с Наполеоном.

Серпьери не опустился в кресло, а в волнении ходил по комнате. Арианна с сочувствием смотрела на него. Он тоже многому научился на войне. Его идеалы были окончательно растоптаны сапогами солдат, выносивших последнюю картину из гостиной.

– Садитесь, Серпьери. Не переживайте. Все проходит – минует и это.

– Но вспомните, как Джулио любил свою коллекцию.

– Джулио больше нет. И может быть, так лучше для него.

Дверь распахнулась. Ввалились двое солдат, громыхая сапогами.

– Солдаты! – вскричал Серпьери. – Разве можно так бесцеремонно входить?

– Просим прощения, капитан, – произнес один из них, отдавая честь. Другой тоже неохотно вытянулся. – Но мы спешим.

– Куда спешите? – спросил Серпьери, направляясь к ним. – Разве недостаточно того, что уже вынесли из этого дома?

– Нам приказано забрать все. Тут остались еще две картины, и мы пришли за ними.

– Ни в коем случае! – закричал Серпьери. – Это портреты хозяев дома, их нельзя трогать! Мы – носители новых идей, а не варвары.

– Мне очень жаль, капитан, – ответил солдат, нисколько не тронутый его словами, – мы выполняем приказ. Заберем и эти две картины.

– Я обращусь к Наполеону!

– Обращайтесь к кому угодно! Только предупреждаю, капитан, у генерала есть дела поважнее. Ему не до картин и кусков мрамора. В Милане все решает Бертье. А теперь, с вашего позволения…

Серпьери преградил ему дорогу.

– Я тоже офицер французской армии и приказываю вам покинуть комнату.

– Оставьте, капитан! – решительно потребовала Арианна. – Солдаты должны выполнять приказ. Забирайте. Прошу вас только осторожней обращаться с этой картиной. Это портрет моего мужа, которого больше нет в живых. Его убили люди, действовавшие от имени революции.

Солдаты растерянно посмотрели на нее, потом подошли к стене и сняли картины. Серпьери, кипя гневом, ухватился та портьеру и уставился в окно. Он еле сдерживал себя. Когда солдаты вышли, граф повернулся к Арианне:

– Простите меня, дорогая. Простите та все идеи и восхваления Французской революции, которые я старался внушить вам, – он опустился на колени и горячо поцеловал ей руку. – Наверное, вы были правы, сомневаясь в них.

– Пойдемте, Томмазо, сядем. Мне не за что прощать вас. Вы говорили об идеалах. А мы имеем дело с обычными людьми, – Арианна предложила графу присесть на диван и, опустившись рядом, ласково провела ладонью по его лбу.

– Я должен просить у вас прощения и за свое поведение в последнюю нашу встречу, – проговорил Серпьери. – Мои признания были неуместны в тот трагический вечер, но я нисколько не хотел обидеть вас. Вот все, что я хочу сказать в оправдание своего поступка. Мне хотелось бы оставаться рядом с вами, если пожелаете, верным другом, братом, а если когда-нибудь согласитесь, то и мужем. Скажите, что я в силах сделать для вас? Расскажите, как вы пережили столь страшные месяцы. Я не мог приехать к вам в Бьян-дронно – как офицер я обязан был оставаться в своей части.

Арианна не перебивала Томмазо, ее обрадовало все, что он сказал. Его слова облегчали положение. Серпьери не изменился, вот что очень важно для нее. И она должна немедленно воспользоваться этим.

– Не переживайте, Томмазо. Я вышла из затруднения. Помог падре Арнальдо.

– А как Марко?

– Уже лучше. Я отдала его падре Арнальдо, у него он в надежном месте. Я не могу сейчас заниматься им. Мне необходимо восстановить все, что разрушили французы, и надо заботиться о моих людях.

– Я готов помочь вам. Я не очень богат, но могу…

– Мне нужна ваша помощь, но иного рода. Мне необходима ваша дружба, верная и братская.

– Я предлагаю вам ее от всего сердца.

– После всего, что довелось пережить, мне очень нужен друг, на которого можно положиться. Товарищ, с которым можно поделиться любыми мыслями и надеждами, вместе бороться и верить, огорчаться и смеяться. Близкий человек, на чьем плече я не стеснялась бы поплакать, в чьи искренние глаза могла бы заглянуть без боязни, на чью крепкую руку сумела бы опереться и не тревожиться, что его будет одолевать желание.

– О, Арианна, я принимаю такую дружбу. И сделаю все, что вы пожелаете. Готов быть всегда рядом с вами и не смущать своим желанием. Согласен идти вместе, дышать одним воздухом, видеть мир вашими глазами, принять вас в объятия, чтобы утешить, приласкать, защитить и помочь. Скажите, что я могу предпринять для вас сейчас помимо того, что предложить свою братскую любовь? Что могу сделать конкретно, я хочу сказать…

– Вы многое можете сделать. Пока же у меня два желания. Первое – встретиться с Наполеоном. Я хочу вернуть портрет Джулио и свой собственный. Остальные картины оставлю ему. Это будет мой вклад в военные расходы. Второе – я хотела бы связаться с чином, ответственным за снаряжение французской армии.

– Но, Арианна, что вы говорите! Мне понятно ваше желание увидеться с Наполеоном, но встреча с офицером, который занимается закупкой оружия для армии… Этого я никак не могу постигнуть. Вам нужен револьвер, ружье? Добуду. Это совсем не сложно.

– Нет, Томмазо. Мне нужно совсем другое. Я хочу продавать оружие французам. В провинции Брешия есть завод, отличный оружейный завод, и я…

– Я понял, вы хотите продолжить дело, которым занимался Джулио. Хотите торговать оружием. Но, дорогая, вы забываете, что Джулио был мужчиной.

– И такое говорите мне вы! А куда подевалось равенство, о котором вы столько твердили? В чем оно проявляется? Или я должна думать, что равенство – достояние одних только мужчин, а женщинам оно недоступно?

– Нет, Арианна, все иначе. Это опасное занятие. И я не могу позволить вам такое. Не хочу, чтобы вы рисковали жизнью.

– Ну что вы! Почему может быть опасна встреча с французским офицером с предложением приобрести превосходное оружие? Скорее, ему даже понравится общение с синьорой, которая предлагает оружие по сходной цене. Или вы считаете, что Наполеон намерен конфисковать и оружейные заводы?

– Нет, такое исключено. Можно конфисковать имущество, богатства, но не профессионализм. Оружие должны производить те, кто умеет это делать. Чтобы оно надежно изготовлялось, нужно как следует платить специалистам и разрешать им торговать. Наполеон разбирается в хорошем оружии и на его приобретение не жалеет никаких средств.

– Значит, поможете? Устроите встречу, и как можно быстрее, с человеком, ответственным за покупку вооружения?

– Хорошо. Но я провожу вас, буду рядом, а если не смогу сопровождать в ваших поездках в Брешию, предоставлю эскорт.

Арианна обняла Томмазо и поцеловала в шеку:

– Спасибо, друг мой! Большое спасибо!

Серпьери разволновался:

– Однако должен предупредить вас, дорогая, об одном обстоятельстве, которое со временем может доставить вам беспокойство.

– Слушаю. Что еще может доставить мне беспокойство после всего, что случилось за последнее время?

– Мы постараемся сделать все, чтобы ваша деятельность осталась никем не замеченной. Однако вы знаете, что в Милане невозможно что-то утаить. Особенно если тайна касается женщины, которая совершает нечто необычное. Сразу же заговорят в салонах…

– Начнут судачить возмущенные дамы, знаю. Но их мнение меня не волнует. У меня своя голова на плечах, и не важно, что думают обо мне другие.

– Это начало мудрости, – улыбнулся Серпьери. Он склонился и поцеловал ей руку. – И конец репутации. Миланские дамы не любят тех, кому приходят в голову идеи, им самим еще неведомые, и ненавидят всех, кто делает то, чего еще не делают они.

– Да, я утрачу репутацию. Но пока не потеряю ее, не пойму, чего она стоила. Свобода ценится гораздо дороже.

– Вы заявляете возмутительные вещи, графиня! – Серпьери от души засмеялся.

Он обрадовался, что на лице Арианны вновь появилась улыбка. Как он любил, когда она смеялась! Он готов был сделать все что угодно, лишь бы она вновь улыбнулась! Должны же существовать какие-то приемы, чтобы завоевать сердце Арианны!

– Да, я заявляю возмутительные и верные вещи, – подхватила Арианна. – Лишь бы хватило мужества стать свободной, и денег будет много. Тогда можно обойтись и без репутации.

– Не все приобретается за деньги, графиня, – возразил Серпьери.

– Это, наверное, слова какой-нибудь знаменитости? Что за грубая мысль, если разобраться! Это поняли даже санкюлоты.

– Так вы твердо решили делать большие деньги?

– Да! Последние события открыли мне глаза, я поняла, что можно неплохо зарабатывать как на разрушении старого общества, так и на построении нового. Я оплакиваю крушение старого, но хочу быть рядом с теми, кто строит будущее.

– Вы неисправимы, графиня. Вы говорите словами Джулио.

– Это большая честь для меня, друг мой. А теперь давайте помянем Джулио. Он будет гордиться мною. И вами. Вместе мы сумеем выйти из положения.

Арианна улыбнулась и позвонила в колокольчик.

– Обед готов, синьора графиня, – доложил Джованни.

– А не сохранилась ли у нас, случайно, бутылка хорошего вина?

– Конечно, синьора графиня. Я знаю местечко, куда французы не добрались. Сейчас принесу.

– Спасибо, Джованни. Как я рада, что вы опять управляете домом! Надеюсь, больше не покинете меня?

– Клянусь моими детьми, графиня, что никогда больше не оставлю вас.