Текст книги "Скала альбатросов"

Автор книги: Роза Джанетта Альберони

сообщить о нарушении

Текущая страница: 32 (всего у книги 48 страниц)

ВЫЗОВ АРИАННЫ

Она проснулась и увидела возле своих ног скамью для молитвы, а над нею распятие. И снова закрыла глаза. Нет, ничего подобного не может быть. Она спит, и ей снится сон.

Арианна протерла веки кулаками и опять открыла глаза. Нет, это не галлюцинация – скамья и распятие никуда не делись. Она попыталась подняться. Все тело ныло, и она чувствовала себя совершенно обессиленной. Кое-как повернувшись на бок, увидела рядом раскладную кровать и спящих на ней Марко и Ассунту. Посмотрела в другую сторону – на полу лежали одеяла. И тут вспомнила – они в комнате дона Альберто, он поместил их у себя на ночлег. Единственную постель в этой крохотной келье они отдали детям, а сами – она, Марта и Антониетта – уснули на полу. Теперь все стало совершенно ясно.

Она утешила себя словами, которые не раз повторяла Марте в последнее время: «Все худшее уже позади». Все, что произошло, представлялось ей какой-то злой шуткой, глупым фарсом. Будь у нее силы, она до слез посмеялась бы над собой и своим надуманным оптимизмом. Худшее безгранично, оно не имеет конца. Еще накануне, за день до прихода грабителей, у нее оставались какие-то продукты, деньги и жила надежда, что падре Арнальдо немедля поспешит к ней на помощь. С его приездом, думала она, самые трудные проблемы будут тотчас разрешены. Конечно, она понимала, что падре Арнальдо не воскресит Джулио и Сальваторе, но он позаботится о ней, поможет деньгами, и она хоть на минуту прислонит к нему свою больную голову.

Тогда сможет, наверное, сомкнуть глаза и проспать несколько суток подряд – осуществилось бы ее безумное желание ничего не видеть и забыть все, что произошло. Лишь несколько суток, разумеется, но их хватило бы, чтобы собраться с силами. Но падре Арнальдо далеко, так что придется в одиночку бороться с безумием, которое готово охватить ее. Она не может допустить ничего подобного. Она обязана позаботиться обо всех, кто рядом с нею. Их жизни, их существование сейчас целиком зависят от ее способности выдержать удары судьбы, устоять под градом бед, обрушившихся на них в столь трудные дни.

Размышляя об этом, она вспомнила сон, который приснился ночью, весьма тревожный сои. Где она, понять невозможно, все вокруг окутано настолько плотным туманом, что ничего не рассмотреть даже вблизи. Почва под ногами проваливается, вокруг какая-то холмистая, безлюдная местность, и она в ужасе понимает, что заблудилась; ей холодно, и она голодна. Она пытается кого-нибудь позвать, но не может. Из тумана выглядывают какие-то существа, тянущие к ней пальцы, пытающиеся схватить ее за юбку и утащить под землю, которая поминутно уходит из-под ног. Какие-то костлявые пальцы тянутся к ней, усиливая тревогу.

И все же она верит, что туман в конце концов непременно развеется и она увидит надежное убежище. А потом она слышит, будто кто-то зовет ее. Она устремляется к этому человеку, но земля все проваливается и проваливается под ногами, к тому же так трудно пробираться сквозь заросли тростника. Между тем какой-то голос опять окликает ее по имени. Ей надо добраться до него прежде, чем эти страшные костлявые пальцы схватят ее и затащат в зыбкую трясину. Но это же болото у озера Варезе! Теперь она узнает его – болото Браббья. А на той его стороне – теперь она понимает – стоит человек, которого она не видит, но чей голос хорошо знает, – это Джулио!..

Она постаралась припомнить сон во всех подробностях, и в затуманенном сознании одно за другим всплывали мучительные видения. Она вдруг увидела себя со стороны. Вот она пытается бежать, рвется, но не может сдвинуться с места, не способна даже шагнуть, не в силах вытащить ногу, утопающую в трясине. Туман становится еще плотнее, и тогда она начинает кричать как безумная, простирая вперед руки. Призывающий ее голос Джулио звучит совсем близко и приказывает ей во что бы то ни стало выйти на твердую почву, вырваться из трясины.

Арианна содрогнулась, с трудом приподнялась и села, обливаясь потом. Нет, подумала она, покачав головой, она не имеет права поддаваться обстоятельствам, а должна выдержать все, как это случилось уже однажды, когда ее положение казалось невыносимым: когда потеряла Марио, была изранена и потом долгое время мерзла в подземельях под островом Кретаччо и аббатством. И сейчас ей тоже просто необходимо выстоять. Будущее – она должна думать о нем, ибо будущее всегда лучше настоящего.

Она встала и неслышно покинула келью. Несколько домиков, приютившихся возле высокой колокольни на площади, стояли пустые. Повсюду царила тревожная тишина. Она не торопясь подошла к ближайшему строению, постучала в дверь. Ответа не услышала, вернулась к церкви и позвала Марту. Никто не ответил.

Прошла еще немного и остановилась на паперти у дверей. Отчего же ноги не держат ее и прямо-таки отказываются идти? У нее закружилась голова. Она потерла виски. Нет, она не может упасть тут, на эти плиты. Сейчас никак нельзя допустить такое. Нельзя! Она опять позвала Марту и вдруг услышала, как та бежит к ней. Наконец-то она обняла ее.

– Зачем ты встала? – спросила Марта.

– Ноги не держат. Отведи меня обратно, – она хотела было сказать «отведи домой», но нет у нее теперь дома.

– Еще бы, – сокрушалась Марта, сопровождая ее в обитель священника – ты ведь уже два дня ничего не ела, забыла разве?

Она привела Арианну на кухню, усадила за небольшой столик на середине комнаты.

– Держись, не упади! Сейчас придумаю, что бы тебе дать поесть.

Арианна уронила голову на руки, лежащие на столе, и проговорила:

– Ну разве это по-божески? Именно сейчас ему понадобилось уехать в Рим.

– Дорогая, ну как он мог заранее знать? Раз надо, значит, надо. Но падре вернется, вот увидишь. А сейчас сиди тут и не вставай, я постараюсь раздобыть немного хлеба. Пойду поищу дона Альберто.

До чего же заботлива Марта, какой у нее теплый, ласковый голос. Ох, не стало бы вдруг и ее, Арианна просто погибла бы. Нет, без Марты она не пережила бы всего этого. Ведь еще вчера – да, вчера, потому что прошло всего несколько дней, – у нее была счастливая семья, ее обслуживало много людей, она жила в роскошном особняке, имела уйму нарядов и драгоценностей и сколько угодно еды. Ах, если бы она могла поплакать, хотя бы немного поплакать.

Но ведь и сейчас немало семей, которые живут совершенно спокойно – спят и едят в собственных домах. И утром, когда у нее не было сил подняться, тоже где-то просыпались девушки, которые надевали нарядные платья, танцевали, пели, как и она еще несколько недель назад, хотя уже тогда вокруг на огромной территории шла война, гремели пушки, лежали в руинах разграбленные города, и тысячи солдат наводняли дороги и заполняли госпитали, где постоянно стоял сладковатый, тошнотворный талах гноя и крови. А толпы беженцев из сел и городов ковыляли босиком, оборванные, измученные, голодные, изможденные, лишившиеся последних сил, как обычно бывает, когда у людей уже не остается почти никакой надежды.

И в то же время в другом конце Ломбардии холмы сделались голубыми от мундиров хорошо откормленных французских солдат, сидевших на лошадях с лоснящейся от сытости шкурой.

Ах, если б только можно было убежать куда-нибудь подальше от Бьяндронно, от Ломбардии, от французской армии, от Милана!

Но она находится тут и должна подумать, чем наполнить вот эти желудки, которые требовали еды. Еды?! Скоро ее сын проснется и заплачет от голода. Отчего у желудка такая хорошая память? Отчего сегодня утром еще в полусне, еще прежде, чем вспомнить все, что случилось, ей так хотелось ощутить запах горячего молока и ароматных пирожных, изготовленных ее поваром? По утрам на стол в Милане подавали яблоки, молоко, пирожные, мед… Уж такие-то простые продукты всегда были в изобилии. Какая расточительность!

Сколько излишних трат делалось тогда в ее доме: пшеничные лепешки, гренки, печенье, трубочки со сливками – всё только на один завтрак. А на обед – ветчина и жареные курицы, капуста, плавающая в дивном соусе, фасоль, горсткой лежавшая в красивых фарфоровых вазах с цветочками, жареные кабачки, зеленый горошек, отварной картофель, морковь со сливками, сметана, да такая густая, что в ней ложка стояла, и три вида тортов, чтобы каждый мог выбрать по вкусу – шоколадный, ванильный и с джемом либо с фруктами по сезону. Какой ей больше нравится – с земляникой или с яблоками? Оба нравятся!

Она вдруг заметила, что на руки капают слезы. Она подняла голову. Возможно ли, чтобы одно только воспоминание о столь роскошных обедах заставило ее заплакать? Ведь такого не смогли сделать ни война, ни смерть, ни убийство.

Она почувствовала мучительную боль в желудке от разыгравшегося аппетита, которым Марта всегда упрекала ее. Здоровый аппетит, появившийся в пятнадцать лет, никогда не покидал ее. Более того, от усталости, напряжения и горя он даже возрастал. А такого горя, такой душевной боли она еще никогда не испытывала прежде. Но тут она услышала слова Марты.

– Вот, дорогая, что я раздобыла у одной нашей соседки… – голос Марты дрожал от волнения. – Кусок черствого хлеба и немного сахара.

Марта постаралась дрожащими руками разрезать хлеб, но не смогла – слишком твердый.

Тогда она взяла кувшин с водой и немножко намочила ломоть прямо на столе, не опасаясь, что он испачкается, – сейчас было не до этого. Политый водой, хлеб сделался мягче, и Марта смогла его разрезать. Намочила с другой стороны, достала из кармана кулечек с сахарным песком и совсем дрожащими руками посыпала сладость на хлеб.

– Вот, поешь немного, еда вернет тебе силы.

Арианна набросилась на ломоть с такой яростью, что даже забыла предложить Марте тоже поесть. Она жадно кусала хлеб огромными кусками. Ей довелось видеть такое только у рыбаков, ужинавших на берегу моря. И сейчас она тоже до отказа набивала рот хлебом, посыпанным сахарным песком. Она подняла голову и увидела, что Марта стоит, сложив руки на животе, и с состраданием смотрит на нее.

– Поешь и ты.

– Нет, – отказалась Марта и села рядом за стол. – Остаток нужно приберечь детям. Они скоро проснутся и попросят есть, несчастные создания.

– Поешь, я сказала! Тебе тоже нужны силы, чтобы держаться на ногах.

Марта не заставила повторять просьбу. Взяла кусок хлеба, посыпала песком и стала не торопясь жевать.

– Жуй помедленнее, – посоветовала она Арианне, – иначе стошнит. Вот уже два дня, как ты ничего не ела, забыла?

Графиня перестала жевать и внимательно посмотрела на Марту. Под глазами у той образовались большие темные круги, почти такие же черные, как зрачки.

– Ох и досталось же тебе! – вздохнула она и опять принялась жевать.

– Не обращай внимания, нам всем порядком досталось. А где Антониетта и Оресте?

– Пошли на пруд. Может, удастся наловить рыбы, поймать уток, нарвать цикорий. Что-нибудь принесут.

– А у крестьян ничего нет из запасов?

– Нет, – ответила Марта. – Еще вчера у них было пусто, грабители и там побывали, прежде чем явились к нам. Унесли всё.

Я просто чудом нашла этот кусок хлеба. Завалялся случайно на самом дне ларя для муки, и бандиты его не заметили. Здесь мало осталось народу. Одни старики. А молодежь ушла. Одни убежали куда глаза глядят, а другие ушли с Наполеоном.

– А дон Альберто?

– Дон Альберто сидит у своих больных.

– У своих больных?

– Да, они ждут врача, – подтвердила Марта и, желая переменить тему, добавила: – Может, доктор привезет нам что-нибудь. Только ему и оставили лошадь. Он обещал, что заедет в Варезе и постарается добыть муки и оливкового масла. Думаю, через несколько часов приедет сюда. Так что не беспокойся и за детей не волнуйся, как-нибудь с Божьей помощью обойдемся. Никогда не следует отчаиваться.

– Да, но откуда у дона Альберто появились больные?

– Ты еще не знаешь… – ответила Марта, стараясь не напугать ее. – Дело в том, что тут столкнулись немцы, французы и итальянцы. На дорогах лежит много раненых. Понимаешь теперь, почему у бедного дона Альберто забот полон рот.

– Много раненых? – переспросила она, глядя Марте прямо в глаза. – Ну не таи правду, сколько?

– Не знаю точно, дорогая, не знаю. Я же не считала их.

– И они тоже голодные, конечно?

Марта кивнула.

* * *

– Уже неделя прошла, – сказала Арианна, протягивая бинт Марте, перевязывавшей руку молодому солдату, – уже неделя прошла, а от падре Арнальдо по-прежнему никаких вестей.

Она каждый день вместе с Мартой и доном Альберто ухаживала за ранеными солдатами. Тут оказались французы, австрийцы и даже несколько итальянцев, которых бросили на дорогах, в лесу. Дон Альберто пытался вместе с врачом спасти им жизнь. Доктор приезжал время от времени и снова уезжал, стараясь раздобыть лекарства. Антониетта и несколько старух из соседнего села разыскивали еду, стирали бинты и простыни. Теперь первейшей заботой всех стало одно – помочь выжить раненым и накормить их.

Всю неделю Арианна видела только грязных, оборванных, обросших бородой, вечно голодных больных, добиравшихся сюда, на эту полоску земли, на этот холм, что отделяет озеро Бьяндронно от Варезе. Некоторые, подойдя к церкви, без сил опускались на ступеньки, точно нищие. Большинство раненых с трудом ходили, иные хромали, как подстреленные утки. И все голодные как волки, думала она, именно сейчас, когда у них у самих совсем нет еды.

– Что теперь делать, ведь уже кончились все деньги? – прошептала Марта.

Голос ее делался все слабее, а лицо все бледнее. Арианна посмотрела на нее и отвела глаза в сторону.

– Велю Оресте забить хромую лошадь, она все равно уже ходить не может. И у нас хоть на несколько дней появится мясо.

– Хорошая мысль, – улыбнулась Марта. – Хорошая мысль. И эти несчастные тоже поедят. Один только Бог знает, как им необходимо сейчас поесть.

Конечно, подумала Арианна, если б не столько голодных ртов, мяса хватило бы им самим хотя бы на две недели. Она уже проклинала правила гостеприимства и обязанность проявить милосердие, которым следовал каждый священнослужитель. Когда еды было вдоволь, не только священники, но все, в том числе и крестьяне, не отпускали странника, не предложив ему ночлег и еду – и для него, и для лошади. Но сейчас время несчастий и нищеты, и с ранеными приходится делиться даже теми жалкими крохами, которые удается достать для семьи. Уток, прятавшихся на болоте, съели за несколько дней, а рыба, похоже, поняла, что ее все время подстерегает Оресте, и ушла к другому берегу озера.

– Последние деньги истрачены на лекарства, – громко сказала она. – Остались только драгоценности, но кому их здесь можно продать? Вот если бы приехал падре Арнальдо…

– Приедет, приедет, не отчаивайся, – успокаивала Марта, сжав ее руку.

– Выйду на улицу, хочу подышать немного свежим воздухом.

Она вышла на площадь, на ту самую, где оказалась неделю назад. С тех пор она так и не поднималась наверх, на холм, не ступила ногой на виллу «Летиция», не хотела еще раз переживать свое горе, увидев ее руины.

Почему, подумала она, нужно без конца кормить эту ненасытную ораву? Особенно французских солдат. Они явились сюда, принося смерть и разрушение! Но тут же ощутила в душе угрызения совести.

О Боже, Боже, прости меня, эгоистку! Прости меня, прости!

Они поступают справедливо, делятся всем, что у них есть, с этими людьми, по существу еще детьми. Она вспомнила, как несколько дней назад один солдат привет, положив на седло, светловолосого мальчика-француза, у которою еще пух не пробился нал губой. Он нашел его без сознания неподалеку от озера. Она вспомнила, какое пережила горе, когда этот мальчик скончался, не приходя в сознание. Напрасно они все – и врач, и она, и дон Альберто – старались вырвать его у смерти. А во Франции, думала она, какая-то женщина каждый день ждет на пороге своего дома почтальона. Ожидает точно так же, как сейчас ожидают они с Мартой, с надеждой глядя на каждого, кто появляется в конце платановой аллеи пешком, верхом, на лошади или в двуколке, надеясь увидеть человека в сутане. Солдатика похоронили на маленьком кладбище Бьяндронно рядом с другими несчастными, отдавшими жизнь за иллюзию братства и славы.

Арианна вернулась в церковь. Здесь тоже размещались раненые и больные. Человек двадцать лежали на старых одеялах. Арианна выхаживала молодого парня с ранением и с тяжелым воспалением легких. Сколько молитв вознесла она Всевышнему за этого иссохшего рыжеволосого солдата! Она ничего не знала ни о нем, ни о его семье, не понимала, кого звал он в бреду, но вот уже неделю не отходила от него, словно бросив вызов самой смерти. Она должна спасти этого больного любой ценой и не сомневалась, что сумеет сделать это. Теперь, похоже, больному стало лучше, и когда она заканчивала перевязку, солдат, к ее величайшему изумлению, открыл глаза.

– Значит, вы не приснились мне? – проговорил француз. – Надеюсь, я доставил вам не слишком много хлопот?

Она почувствовала, как у нее от волнения забилось сердце.

– О нет, нет! Никаких хлопот. Знали бы вы, как я рада. Наконец-то вы заговорили. Как вы себя чувствуете?

– Очень устал, синьора, – медленно проговорил он. – Я благодарен вам за вашу заботу. Мне казалось иногда, я слышу ваше имя. Вас зовут Арианна, верно?

Она кивнула.

– Вы были так добры ко мне, мадам Арианна. Но как только поправлюсь, тоже постараюсь сделать для вас что-нибудь хорошее. Останусь тут и буду работать, пока не отблагодарю вас, хотя бы отчасти, за то, что вы сделали для меня.

– Вы даже не представляете, – улыбнулась она, ласково погладив его по голове, – как я счастлива, что сумела вырвать вас из когтей смерти. Это огромная победа для меня.

– Вы добрая и прекрасная синьора. Самая прекрасная, какую я когда-либо видел в жизни. Я очень благодарен вам, и моя мать тоже возблагодарит вас, когда вернусь домой.

Она с нежностью посмотрела на солдата. Ему исполнилось самое большее лет двадцать, такой худой и такой бледный. Только глаза, когда он заговорил о своей матери, засияли.

– Откуда вы родом?

– Из Ра-Ле-Бон, это небольшое селение в Провансе. Я пошел за Наполеоном, я был с ним тут и в прошлый раз, в девяносто шестом году. Я присоединился к нему в лигурийских Апеннинах.

Она в смущении посмотрела на него:

– Вы были с Наполеоном в прошлый раз, четыре года назад? Но сколько же вам лет?

– Двадцать два, синьора.

– Могла бы поклясться, что намного меньше, – сказала она, качая головой. – А почему вы пошли за Наполеоном?

– Потому что Наполеон обещал избавить нас от собственных цепей. А в Италию он пришел, чтобы освободить вас от ига иноземцев. Но прежде всего он хотел пробудить нас всех от долгого сна. Ох, знали бы вы, – воскликнул вдруг француз, и лицо его осветилось, – знали бы, какую замечательную речь произнес перед нами Наполеон в Лигурии, когда прибыл туда первый раз и никто из нас еще не верил ему!

– Вот как? И что же он сказал вам? – заинтересовалась Арианна, присев рядом.

– Я не раз пытался припомнить его слова, – продолжал солдат, глядя на церковный свод. – Он говорил примерно так: «Солдаты, вы раздеты и плохо питаетесь. Правительство многое вам должно, но ничего не может дать. Терпение и мужество, какое вы проявляете на этих крутых горных склонах, достойны восхищения, но они не приносят вам ни славы, ни хлеба, ни блеска. Я же, напротив, пришел повести вас в самые плодородные долины на свете! Богатые провинции, большие города окажутся под вашей властью. Там обретете честь, славу и богатство. Освободители Италии, неужели у вас не хватит на такое мужества и упорства?» Разве не замечательная речь, синьора? – спросил он, глядя на Арианну и ожидая ее одобрения или даже восторга.

Она посмотрела на него со слабой улыбкой:

– Он действительно так и сказал?

– Да, да! Может, я что-то и позабыл, но смысл такой: он пришел повести нас к славе.

– Впечатляют его слова о плодородных долинах. И в самом деле красиво говорит ваш Наполеон. И первой такой долиной оказался Милан. Я жила в Милане, когда вы пожаловали туда. А вам не кажется, что ваш Наполеон должен был для начала хотя бы обуть вас, прежде чем направить в поход?

– Да, это так. Он и сам говорил, что мы плохо снаряжены, но не по его вине. Это Директория не присылала нам одежду, продукты и достаточно оружия. А что он мог сделать?

– Понимаю, – сказала она, – но вы-то почему пошли за ним? Не из-за этой же его речи, надо полагать?

– Я пошел за ним, чтобы принести миру свободу, равенство и братство.

– И грабежи, – добавила она, правда, тут же пожалела, что выразилась так. Не следовало огорчать мальчика, лишать его иллюзий, он ведь такой бледный и измученный.

– Что вы сказали, синьора? А, грабежи! Да, это верно, генералу было известно, что, пока мы продвигаемся вперед, арьергард грабит дома. И он приказал расстрелять нескольких человек, и потом все французы вели себя безупречно.

– Ну ладно, хватит разговаривать, – сказала она, вставая. – Вам надо отдохнуть. Скоро вам принесут поесть, а пока постарайтесь уснуть. Мне же надо идти к моему ребенку.

Он протянул ей свою бледную открытую ладонь, и она взяла ее.

– Спасибо, синьора, спасибо, что вернули меня к жизни.

Она вышла из церкви на площадь, еще ярко светило солнце, хотя день уже клонился к вечеру. Осмотрелась, ей ни с кем не хотелось видеться сейчас, разговор с больным мальчиком расстроил ее. Она не испытывала к нему ни злости, ни жалости, а только нежность за его наивные иллюзии, за идеалы, которые уже растоптаны, распроданы правителями Франции.

Наполеон жаждал славы. В своей стратегии он брал за образец великих полководцев прошлого. Он хотел пройти по следам Александра Македонского, Ганнибала, она уверена в этом. Прав был Джулио, идеалы Просвещения растоптали такие люди, как Баррас, – бесчестные, жадные, завистливые, действовавшие от имени революции, от имени Наполеона. Растоптали все ценности, даже те, на которые в прошлом не смел посягать ни один солдат.

Она взглянула на холм, там за крестьянскими домами лежал лес, окружавший ее дом и словно звавший к себе яркой зеленью. И она пошла туда, но, подойдя к деревьям, в растерянности остановилась. Зачем же она идет, подумала она, ведь это безумие – возвращаться на пепелище и заново переживать обрушившееся на нее горе. И все-таки нужно идти. Надо пойти и посмотреть, не осталось ли что-нибудь на вилле «Летиция». Больше уже никогда у нее не найдется сил сделать такое.

Она медленно прошла в тень под каштанами. И сразу же почувствовала прохладу. Сколько раз прежде гуляла она по этому лесу! Как любила его тенистый покой, лишь иногда нарушаемый гомоном птиц! Особенно нравилось пение дроздов, оно всегда было на такой высокой ноте, такое праздничное.

Придерживая платье, направилась вверх по холму. Она пройдет лугом, сократит дорогу. Трава подросла, и уже не осталось следов от копыт лошадей тех бандитов, что уничтожили ее дом. Она остановилась перевести дыхание. Природа умнее человека, она быстро стирает нанесенную ей обиду. Вот так должны поступать и люди, только так, а не иначе, тогда не дошли бы до смертельной ненависти, до войн, до бесчестья.

Она сделала еще несколько шагов, то и дело останавливаясь и рассматривая деревья, вспоминая, как прогуливалась тут когда-то вместе с Джулио! Теперь она смотрела вокруг не так радостно, как прежде, желая понять, изменилось ли что-нибудь. Вот тут, где тропинка сворачивала и прежде росли эти кусты, всё по-прежнему. Лес выглядел буйным, цветущим, как всегда, в разгар лета, чудесный лес!

Она потеряла все, но у нее осталась земля – земля, которую она так ненавидела в молодости, потому что ее отец обрабатывал небольшой участок, накрепко привязанный к нему. А она готова была отказаться от этой земли, отбросить ее, словно старую тряпку, лишь бы уехать с острова, переплыть пролив, выбраться на континент, повидать мир. Только бы покинуть родные места, казавшиеся ей ссылкой, проклятьем. Тогда она ненавидела землю. Теперь же земля стала ей дорога.

И покинуть этот луг и этот лес, эти полянки с журчащими ручьями, эти огромные платаны, буковые деревья и рябины было бы для нее мучительно. Она понимала, что вилла «Летиция» уже глубоко вошла в ее жизнь, пустила крепкие корни. Как мудр был Джулио и как хорошо он знал ее! Он вложил много средств в убранство «Летиции», в благоустройство огромного парка. Более того, весь холм по существу он превратил в необъятный парк. А дальше Джулио собирался построить у подножия холма длинную террасу, которая протянулась бы к самому озеру. Там можно было бы летом устраивать праздничные встречи с друзьями…

Конечно, она любила и миланский дом, такой грандиозный и роскошный.

Однако Джулио понял, что ей прежде всего нужна именно загородная вилла, где она оказалась бы в близости к земле, в общении с природой, на чистом воздухе, с пением птиц, где жила бы простой деревенской жизнью. Джулио догадался, что ей крайне необходимо все это, даже если она, как уверяла, ненавидела свое прошлое. Но он, Джулио, всегда все знал и умел читать в ее сердце даже то, что она старалась спрятать от самой себя.

Арианна вышла на лужайку перед виллой «Летиция», медленно приблизилась к центральной двери, вошла в вестибюль, потом в гостиную, в кабинет Джулио. Повсюду лежали горы пепла. Ничего не осталось – ни дверей, ни окон, ни мебели, ни книг. Ничего, только горы пепла и головешек.

В полном отчаянии она вернулась на лужайку. У нее не хватило сил пройти по всем комнатам. Мучительная тревога охватила ее. Да, огонь все уничтожает, подумала она, все, все.

Она прошла через лужайку к дереву, прислонилась к стволу и постояла немного, глядя на дом. Он напоминал огромный череп с пустыми глазницами. А двери походили на беззубые насмешливые старушечьи рты.

– Нет! – закричала она и упала на землю. – Нет, я не оставлю тебя так. Восстановлю, отстрою заново, и ты станешь еще красивее, чем прежде!

Звон колокола церкви Сан-Лоренцо напомнил, что надо возвращаться к сыну. Она последний раз взглянула на виллу «Летиция» и побежала через лес, подхватив юбки, чтобы не цеплялись за кусты.

Приближаясь к церковной площади, она замедлила шаги и стала соображать, как выйти из труднейшего положения, в котором она оказалась. Где добыть денег на продукты для себя, для сына и всех домашних? Как отстроить заново виллу «Летиция»? На это нужны большие средства. Необходимо найти какой-то выход из положения, отыскать человека, который одолжит ей деньги. Она вспомнила слова Марты: «Сейчас только у одних людей есть деньги – у якобинцев».

Каждый, кто твердил о революции или восхищался Наполеоном, был, по мнению Марты, якобинцем. Для нее и Томмазо Серпьери тоже якобинец. А Томмазо Серпьери, может быть, он… Мысль, которая мелькнула в ее сознании, оказалась так проста, что даже изумила ее – как же она раньше не додумалась! Она возьмет денег у Томмазо Серпьери. Он, наверное, одолжит, сколько надо, под залог драгоценностей, до тех пор пока она не сможет вернуть долг. Земля приносит хороший доход. Надо проследить, чтобы ее как следует обрабатывали. К счастью, она знает, как это делается.

На мгновение она почувствовала вдруг такое облегчение, что едва не лишилась чувств. Но тут же другие мысли заставили опять забеспокоиться. Серпьери, конечно, может одолжить необходимые деньги в обмен на драгоценности, их хватило бы на жизнь и на восстановление виллы «Летиция». Но придется платить налоги. Французы, несомненно, введут поборы, как и в прошлый раз. Заставят платить огромные деньги, и если удастся выкарабкаться теперь, так в будущем году они снова поднимут ставки, пока не вынудят уйти с земли. Или же просто конфискуют ее, заявив, что она переходит в собственность Цизальпинской республики. Пока она будет жива, проклятые французы и негодяи, что с ними заодно, не устанут искать поводы отнять у нее все. Она будет из кожи вон лезть, а в результате увидит, что ее труды бесплодны и урожай разворован. Поэтому одалживать деньги у Серпьери, лишь бы на что-то существовать и оплачивать налоги, это только полумера.

Ей же необходимо как-то выбраться из этой ловушки и получить возможность спокойно спать по ночам, не думая о том, что ожидает завтра, в следующем месяце, в будущем году. Но отчего она так тревожится о настоящем? Надо найти в себе силы думать о будущем.

В висках сильно стучало, и она сжала их. Есть еще падре Арнальдо, он поможет, как только вернется из Рима. Он даст немного денег, но она не может всю жизнь рассчитывать на него. Теперь она уже не одна, и ему придется думать не только о ней, но и обо всех близких ей людях. Нет, она не имеет больше права рассчитывать на него.

Холодно и рассудочно пришла она к другой мысли. Представила себе Томмазо Серпьери с его блестящими белоснежными зубами, светлым, ласковым взглядом. Вспомнила, что вечером после похорон Джулио, когда она вернулась домой совершенно потрясенная.

Серпьери ждал ее под портиком, и словно наяву ощутила тепло его ладони, когда он пожимал руку, говоря:

– Не беспокойся о будущем, Арианна. Я помогу тебе… Я всегда любил тебя. Прежде я не смел скатать тебе об этом, потому что ты была женой моего лучшего друга. Я скорее уехал бы, чем позволил себе какой-нибудь поступок, который мог бы омрачить нашу дружбу с Джулио. Но теперь ты одна, и я хочу предложить тебе свою заботу и любовь. Я ждал тебя, любил тебя всегда и желал тебя как никакую другую женщину.

Она выйдет за него замуж, холодно рассудила Арианна, и у нее не будет больше никаких трудностей с деньгами. Он на стороне Наполеона, а значит, идет по верной стезе истории. Как было бы чудесно не ведать больше никаких проблем с деньгами и знать, что вилла «Летиция» и ее земли не будут конфискованы, что ее люди будут сыты и одеты и ей самой не придется ломать голову, как не впасть в нищету! Она сделалась графиней и останется ею.

Арианна вдруг ощутила себя старой и усталой. События последних дней опустошили ее. Она не испытывала теперь уже никаких сомнений. Ну что же, так даже лучше. Она не любила Серпьери, более того, с того момента, когда он признался в своей любви к ней, даже презирала. Он был другом Джулио, так почему же он посмел открыть ей свою любовь в тот вечер, спустя всего несколько часов после похорон? И она не может даже пожалеть себя, а должна только трезво и бесстрастно рассуждать. Никакое чувство, никакие волнения не смогут помешать ее планам. Серпьери станет якорем спасения, он избавит от нищеты и обеспечит ее сыну будущее, достойное имени, которое тот носит.

Продолжая размышлять, она прилегла на кровать. Помнится, она сказала ему в тот вечер ужасные вещи, когда он дотронулся до ее плеча. Но она постарается, чтобы он забыл эти резкие слова и поверил, что всегда любила его, а тогда была слишком потрясена смертью мужа. Мужчины обычно настолько самонадеянны, что готовы верить любой лести. Она ни слова не скажет о своих затруднениях, пока не станет его законной женой. Нет, ему ничего не нужно знать: если он заподозрит вдруг, что она нищая, то поймет, что ей нужны лишь его деньги, а не он сам. И откуда ему про все узнать? Даже Марте не должно быть ничего известно об истинном положении дел. А когда они обвенчаются, то он обязан будет помочь, не допустит же он гибели ее людей от голода, не заставит же продавать земли Джулио, которые теперь принадлежат ее сыну.