Текст книги "Скала альбатросов"

Автор книги: Роза Джанетта Альберони

сообщить о нарушении

Текущая страница: 23 (всего у книги 48 страниц)

На следующий танец Арианне действительно пришлось выйти в паре с Марио.

Она поднялась, не глядя на маркиза, взяла предложенную ей руку и, пунцовая от гнева, позволила проводить себя в центр зала.

Злость захлестывала ее до такой степени, что внутри все дрожало.

– Поздравляю вас, графиня Веноза, вы сделали неплохую партию. Хорошо устроились, – заговорил Марио.

Графиня молчала.

– Вы оказались очень ловкой особой, никогда бы не подумал, – продолжал маркиз, с презрением глядя на нее.

Она не хотела отвечать ему, но не сдержалась:

– В сущности, вас удивляет только то, что нашелся аристократ, у которого хватило смелости жениться на девушке из народа. Не все знатные господа подлецы.

– И не все импотенты.

– Что вы хотите сказать? – взорвалась Арианна, с ненавистью глядя на маркиза.

– Ничего, ровным счетом ничего. Вам это должно быть лучше известно, чем мне, – ответил Марио.

– На что вы намекаете? Что это еще такое? Кого вы имеете в виду? Боже мой, какой же вы презренный человек!

– Кстати, о Боге. Как поживает ваш священник, графиня Веноза?

– Какой священник?

– Не притворяйтесь святошей. Тот, с которым вы жили на Тремити.

– Падре Арнальдо? Но я жила не с ним, а со своими родителями… Какой же вы гнусный человек! Это же наговор! Вы отвратительны! Явились сюда обливать меня грязью! Почему вы не в Неаполе? Почему не исчезли с глаз моих навсегда?

– Кто бы это говорил! Вот вы действительно умеете мастерски исчезать! Ваш план давно заготовлен, не так ли? С этим, как его прикажете называть? С вашим прелатом, вашим любовником, вашим… – Марио слепил гнев, но он почувствовал, что Арианна вот-вот разразится рыданиями. Он охотно довел бы ее до слез и заставил бы убежать из зала, но вовремя спохватился, поняв, какой скандал может спровоцировать.

Арианна принялась отчаянно искать глазами Джулио. Муж оказался поблизости, спокойный и улыбающийся. Он ободряюще кивнул ей, потом указал глазами на Марио, покачал головой и наконец подмигнул. Мимика и жесты Джулио были более чем красноречивы. «Да-да, я здесь, я рядом, – хотел сказать он, – не волнуйся, это же сумасшедший, но мы с тобой всё понимаем, и не нужно ничего бояться».

Когда Джулио и Шробер, вальсируя, отдалились, Марио и Арианна сумели взять себя в руки. Она, однако, решила не отпускать Марио, не кольнув его хотя бы раз как следует. Ах, будь у нее опыт Шробер! Или появилась бы возможность попросить совета у принцессы! Нет, она должна все решать сама. Этот человек – подлец! У него не хватило смелости жениться на ней, он подчинился настояниям матери, воле королевы и всех аристократов, окружавших его.

– Знаете, маркиз, – спокойно сказала графиня, – здесь, в Милане, я осознала, почему во Франции произошла революция, поняла, кто на самом деле виновен в казни королевы и короля.

– Ах вот как, вы, значит, пополнили свое образование? Так кто же?

– Аристократы, ослепленные гордостью, заботившиеся только о своих кастовых привилегиях, бессильные что-либо решать, не способные действовать, не умеющие чувствовать. Бесхребетные, впавшие в детство, черствые аристократы, такие же ничтожества, как вы.

Танец окончился.

Марио, не ожидавший столь решительного нападения, был ошеломлен. Арианна воспользовалась его растерянностью, высвободилась из объятий и стремительно направилась к мужу. Джулио шел ей навстречу вместе с графиней Шробер, продолжая оживленный разговор. Извинившись перед нею, он заботливо обратился к жене:

– Ты хорошо себя чувствуешь, мое сокровище?

– Я немного устала.

– Графиня, наша Арианна недавно стала мамой и еще не совсем окрепла. Как вы считаете, простим ее?

– Моя дорогая, поскорее присядьте сюда, отдохните, – предложила Шробер, дружески беря графиню под руку. – Идите ко мне! Мы, женщины, должны помогать друг другу в этом мире неистовых и грубых мужчин.

Когда все разошлись по своим местам, Арианна заметила, что Марио нет в ложе эрцгерцога. Она опустилась в кресло и поискала его глазами. Молодой маркиз разговаривал с графиней Сербеллони.

Теперь публика разошлась по всему залу. Протокольная часть завершена, каждый мог располагаться, где хотел. Арианна обратилась к мужу.

– Не оставляй меня одну, – шепнула она ему. – Никогда.

ИНТЕРМЕЦЦО

На другой день после встречи с Виргилией со мной произошла глупая история.

Вернувшись в гостиницу, я долго не могла уснуть. Ее рассказ перенес меня далеко от Тремити, вернул в Милан, где я прожила большую часть жизни.

Разрушилась чудесная атмосфера отдыха. Я вспомнила про все свои служебные дела, прерванные из-за отпуска, про тягостную историю с моим немецким издателем. Как всегда, одна неприятность словно напоминала о другой, всплыли и все прочие огорчения, разочарования и досадные мелочи, навалившиеся на меня в последнее время. Я чувствовала себя очень усталой.

День выдался жаркий; гуляя, я спустилась в бухту на южном побережье Сан-Домино, и на обратном пути в гору совсем измучилась. Я наспех перекусила и ушла в свою комнату, собираясь отдохнуть. Но едва я уснула, как меня разбудили женские голоса.

Еще вчера в соседнем номере жили две американки – полные приветливые дамы. Они уехали, и там появились какие-то другие женщины. Они оживленно болтали. Я различала только отдельные фразы. У одной голос был высокий и резкий, у другой – низкий и глухой. Отчетливо слышались лишь отдельные восклицания первой, а вторая все время что-то нудно бубнила. Они обсуждали жениха чьей-то дочери. Высокое сопрано подробно; до мелочей перечисляло все его недостатки. Другой голос выставлял свои соображения, подливая масла в огонь. Женщины громко разговаривали у самого моего окна, и я рассердилась – в таких условиях невозможно отдохнуть!

Я всегда терпеть не могла наглецов, которые не считаются с удобствами других людей и не замечают чужих проблем. Ну, к примеру, стараются обогнать тебя на машине, чтобы занять присмотренное тобою на стоянке место. Ненавижу и себялюбцев, что беспардонно сигналят клаксоном, оповещая весь мир о своем существовании. Мои соседки принадлежали к той же категории – самые настоящие эгоистки. Разве не знали они, что люди здесь в два часа дня ложатся отдохнуть? Неужели не понимали, что живут в гостинице, где самое дорогое – тишина? Хотела было позвонить хозяину и попросить его вмешаться, но подумала, что он тоже, наверное, отдыхает в этот час.

Я набралась смелости, открыла окно и выглянула на террасу. Молча с укором посмотрев на женщин, я захлопнула ставни. Соседки перестали разговаривать и ушли в свою комнату. Я легла, и только уснула, как вдруг они снова разбудили меня громким смехом. Вне себя от возмущения, я выскочила на террасу. Они преспокойно расположились, обнаженные, в шезлонгах и загорали. Увидев их бесформенные голые тела, я разозлилась еще больше.

– Пожалуйста, разговаривайте потише, – сухо произнесла я, – я отдыхаю.

– Ну и отдыхайте себе на здоровье, – ответила мне обладательница резкого голоса. – Вы нам не мешаете!

Я вскипела негодованием и высказала все, что думаю о них. До драки дело не дошло, но мы обменялись всеми самыми ядовитыми фразами, какие только могли придумать. Мы орали друг на друга, разбудив всю гостиницу. Под конец я громко хлопнула дверью и упала на кровать, задыхаясь в приступе неистовой ярости. Женщины перестали разговаривать, но возбуждение мое оказалось, видимо, таким сильным, что уснуть я уже не смогла. Встала и ушла из номера, а позднее, увидев хозяина, пожаловалась ему, и он пообещал поговорить с ними.

Мое самолюбие было удовлетворено. Вечером я увидела соседок за ужином. Они сидели за соседним столиком и притворились, будто не замечают меня.

К Виргилии я пришла уже в нормальном состоянии, но в глубине души что-то еще свербело: мучила какая-то опустошенность и острое недовольство собой.

Виргилия пристально посмотрела на меня.

– Что случилось? Поругалась с кем-то?

Меня поражала ее способность угадывать чужие мысли, она всегда безошибочно определяла, что я делала.

– Действительно, поругалась с соседками. А вы откуда знаете?

– Поняла по твоему виду. Гнев оставляет на лице неизгладимый отпечаток. Совсем иные следы возникают от страха или усталости. Когда человек ругается, он так распален и возбужден, словно с кем-то физически борется. И взгляд у него тупой, как у человека, который не соображает, что творит.

– Утром я проснулась в дурном настроении, – объяснила я, – после вашего вчерашнего рассказа.

– Мой рассказ вернул тебя в привычный мир, и ты с удовольствием окунулась в него. Тебе хотелось побушевать, и ты спровоцировала людей на скандал.

– И не думала, уверяю вас!

Мне хотелось оправдаться перед Виргилией, и я коротко рассказала о случившемся в гостинице.

– Вот видишь, ты сама вызвала их на ссору, – сказала Виргилия. – Когда выглянула на террасу, следовало вежливо попросить женщин помолчать, объяснить, что тебе нездоровится. Они уважили бы твою просьбу. А ты лишь смерила их надменным взглядом, тем самым только озлобив. И они отомстили тебе. Ссора, как и война, похожа на западню, она колдовски заманивает нас в ловушку и становится преградой на пути к нашей цели.

– Почему вы так говорите, Виргилия? Как вас понимать?

– Я наблюдала за тобой на празднике, когда, восхищаясь фейерверком, ты смотрела, как взлетали и падали искры. Божественные искры – это души людей, рассыпанные во Вселенной. И они должны вернуться к Нему, к Его небесному простору. Вот таков наш путь. И наша цель.

– И тут неизменны какие-то препятствия, которые с помощью колдовства держат нас в плену, мешают нашему устремлению к Всевышнему, не так ли? – поинтересовалась я.

– Наше тело тоже колдовство, и жизнь – колдовство. Каждая божественная искра не однажды проникает в наше тело, переходя в разные жизни. Так произошло и с тобой. Подумай, чего ради я провожу ночи напролет, рассказывая тебе историю женщины, которая жила два столетия тому назад? Чтобы ты потом тратила время на ссоры со своими соседками? Затевала эту жалкую личную войну?

– Виргилия, – взмолилась я, – не понимаю, в самом деле не понимаю, какая связь между тем, что вы рассказываете, и моей собственной жизнью, моей дочерью, моей судьбой. Почему прямо не объясните?

Виргилия строго посмотрела на меня:

– Но я говорю совершенно ясно, я сообщаю тебе все, что можно сказать, А ты должна лишь осмыслить сказанное.

Удрученная и растерянная, я нерешительно опустилась в плетеное кресло и закрыла глаза. Как чудесно!

Я опять слышала голос Виргилии. Она продолжала свой рассказ.

ШЕСТАЯ НОЧЬ

БЕГСТВО В ПАЛЕРМО

Неаполитанский военный флот горел в столичном порту. Языки пламени взвивались по пеньковым тросам и взлетали вверх по парусам. Едкий дым окутывал палубы, вырывался с бортов, опускался к воде, куда падали горящие обломки и бочки со смолой, стелился над вылившимся в море мазутом. Корабли горели в окружении лодок, заполненных моряками и рыбаками, с болью в сердце смотревшими на пожар – смотревшими, как пылает среди бела дня великолепный неаполитанский флот, хотя поблизости и в помине не было никакого врага.

Его подожгли англичане. Союзники англичане. По причине отнюдь не убедительной для потрясенных донельзя людей. А она состояла в том, что с суши к Неаполю приближались французские войска. Поэтому Нельсон[55]55
  Гораций Нельсон (1758–1805), – английский флотоводец, вице-адмирал, виконт. С 1798 года командовал эскадрой в Средиземном море, одержал ряд побед над французским флотом, в том числе при Абукире (1798), а в 1805-м – над франко-испанским флотом в Трафальгарском сражении, в котором был смертельно ранен.


[Закрыть] и приказал уничтожить почти весь флот. Дабы он не попал в руки врага.

Только нескольким кораблям, в том числе «Самниту», флагману под командованием старого адмирала Франческо Караччоло[56]56
  Франческо Караччоло – неаполитанский адмирал, в 1793 году командовал флотом у Тулона, вступил на службу Партенопейской республики и в 1799 году, когда кардинал Руффо завладел Неаполем, был повешен на мачте одного из своих судов.


[Закрыть], разрешили уйти в Палермо, куда поспешно удалился на своем грозном «Авангарде» и сам Нельсон. На нем спаслись также король, королева, знать, самая близкая к короне, и, разумеется, премьер-министр Эктон и супруги Гамильтон.

Глаза Марио покраснели от дыма и слез. Он, человек военный, конечно, не имеет права распускать нюни. Но когда «Самнит» вышел из порта и Марио увидел, как скрывается за горизонтом Неаполь, то почувствовал, что теряет нечто очень дорогое. Неаполь стал для него необыкновенным городом, который он покидал теперь как рядовой солдат, не будучи в силах сделать что-либо для его защиты. Прежде маркиз никогда не замечал, как любит этот город, как много он значит для него, да и не только Неаполь, а, наверное, весь полуостров, вся Южная Италия, и его родная Апулия прежде всего. Раньше у Марио не находилось времени хорошенько поразмыслить об этом.

Его захватил водоворот этой невероятной войны: победное наступление на Рим и позорное отступление. Маркиз прибыл в Неаполь вместе с отступающими войсками, с потоком нищих и рабочих, не желавших допустить вступления французов в Неаполь и грудью вставших на защиту родного города. Под грохот барабанов они волокли пушки, тянули ящики с амуницией.

Откуда знали они, где находится враг?

Марио не понимал этого.

Кто командовал ими?

Казалось, никто не отдавал никаких приказов.

И все происходило как в муравейнике, где каждое насекомое точно знает, что ему делать. Странная это оказалась война. Говорили, будто она началась случайно из-за устроенного королевой заговора. После гибели на гильотине своей сестры Марии Антуанетты неаполитанская королева Каролина словно с ума сошла. Она поставила цель во что бы то ни стало отомстить французам. И воспользовавшись уничтожением флота Наполеона при Абукире, договорилась с Нельсоном, что он поможет ей изгнать французов из Рима и возвратить город папе. Но король решил посоветоваться с австрийским императором. И тогда королева заплатила тысячу дукатов курьеру за то, чтобы он доставил ответное письмо императора ей, а не мужу.

Марио помнил, как ему тайно рассказал об этой интриге маркиз Карапелли, когда они гуляли по королевскому парку, опасаясь посторонних ушей.

– Королева поступила весьма и весьма неосмотрительно, – почти шепотом говорил старый маркиз. – Она вскрыла письмо в присутствии лорда Эктона. Они вместе зачеркнули слова императора, советовавшего не предпринимать никакого похода. Потом при помощи умельца подделали почерк и вписали новый текст, подтверждающий согласие монарха начать войну. Так что в письме, которое получил король, подлинной осталась лишь подпись императора. Так мы и ввязались в войну с французами. Начало ее, как видите, весьма предосудительно.

Но достойно порицания и все остальное, подумал Марио. Командующим армией союзников был назначен австриец Мак, а его помощниками – генералы Так и Пак, и народ тотчас придумал речевку: «Слава Маку, Таку и Паку, что в Неаполе сделали каку!» Марио заметил, что невольно улыбается.

Неаполитанская армия по численности в три раза превышала французскую. Но командующий разделил ее на три части, и каждая оказалась слабее противника. В результате войска потерпели поражение. Впрочем, поражение ли это? А состоялось ли вообще какое-либо сражение?

Марио удивился, при всей путанице и сумятице он никогда прежде не видел происходящее так ясно, как теперь. Раньше он, помнится, кипел, протестовал. А сейчас, осмыслив все события в целом, он по-другому увидел их – гротеск, да и только! Нет, неаполитанская армия не терпела никакого поражения – она просто сдалась на милость неприятеля.

Одна за другой без всякого сопротивления сдавались крепости. Командующие поднимали руки. Казалось, они только и ждали возможности сдаться. И поступали так потому, что одни стояли на стороне противника, а другие считали себя якобинцами, третьи, хоть и не были якобинцами, сдавались потому, что им словно бы надоел король и они мечтали только об одном – чтобы их оставили в покое!

Зато сопротивлялся народ. Города Абруцци и соседних областей превратились в крепости. Простые люди вооружались против французов старыми охотничьими ружьями, шпагами, пиками, серпами, складными ножами и даже вилами. Сражались в Борго Велино, Читтадукале, Антродоко, Акуиле, Пеполи и самым отчаянным образом – в Неаполе.

Сколько невозвратных потерь понесла армия? Лишь несколько сотен. А жителей погибли тысячи, многие тысячи. Но сопротивление французам продолжалось, не ослабевая ни на час.

Марио утер глаза платком. Все было поставлено с ног на голову. Народ взял на свои плечи то, что надлежало совершить армии, а армия делала то, что должен был делать народ. А зачем сам он плывет на этом корабле? Он же солдат. Почему не остался со своим народом? Почему отправился вслед за двором? Не из страха же, разумеется. И не за своей женой. Он может преспокойно обойтись без нее, а она – без него. Она вышла замуж за его титул. Он удирает из-за лени и глупости. И ведь он уже не впервые безвольно следует за событиями.

Он женился на Марии Луизе из политических соображений. Или, быть может, ради того лишь, чтобы забыть Арианну, эту гадкую лгунью! Как он ненавидит ее! Он вдруг заметил, что до боли вцепился в ванты. Разжал пальцы и усмехнулся. Нужно вычеркнуть ее из памяти, только тогда он сможет действовать и думать как мужчина.

Он осмотрелся. Неаполь уже исчезал в дымке. Справа оставался остров Капри. Слева на горизонте виднелись берег Сорренто и гора Фанто. Впереди по курсу – волны. Марио почувствовал усталость. Направился было вниз, в каюту, и увидел на полубаке адмирала Караччоло, который приветливо махнул ему рукой. Марио так же ответил на приветствие и спустился по трапу.

* * *

«Самнит» прибыл в Палермо, счастливо избежав ужасной бури, едва не потопившей «Авангард» адмирала Нельсона, на котором находились король, королева, Матильда и Мария Луиза фон Граффенберг. Марио вспомнил, что королева собственноручно составляла список пассажиров, которые могли подняться на борт «Авангарда», и позаботилась о своей подруге и ее дочери, но, конечно, не о каком-то апулийском маркизе, который никогда не вызывал у нее симпатии.

Караччоло, лучше Нельсона знавший этот маршрут, поскольку проходил его сотни раз, не вышел в открытое море, а обогнул Усти-ку, укрывшись таким образом от бешеного ветра.

Марио вспомнил, как прибыл в Палермо «Авангард» с изодранными парусами, как после шторма весь королевский двор находился в полнейшей прострации. Ночью у принца Альберто, которому было всего шесть с половиной лет, вдруг начались судороги, и он скончался на руках Эммы Гамильтон. Корабль пришел в Палермо с маленьким покойником на борту. Разумеется, без пушечного салюта. Одна только Эмма Гамильтон отлично владела собой с чисто английским хладнокровием.

Палермо встретил их холодом, даже снегом.

Сначала Марио с остатками своего гарнизона оставался в окрестностях Багерии, а потом отправился к жене в небольшой, плохо отапливаемый особняк неподалеку от палаццо Колли – временной резиденции двора. Король, обвинивший жену в поражении, пытался отстраниться от нее. И королева еще более сблизилась с Эммой Гамильтон и Нельсоном, расположившимися в палаццо Пелагония. Обе Граффенберг, естественно, почти все время находились при королеве, утешая ее и терпеливо выслушивая горячечные рассуждения о мести, которую она вынашивала.

Павший духом Марио чувствовал себя униженным и одиноким. Он медленно поднялся по широкой беломраморной лестнице. В дверях стояли часовые в светлых мундирах. Они ничего не спросили у него, и маркиз направился в апартаменты своей жёны.

Марио застал жену в небольшой гостиной, отделанной в стиле рококо. В комнате больше никого не было, но чувствовался какой-то чужой запах. Должно быть, отсюда только что вышла подруга. Мария Луиза сидела перед большим зеркалом и наклеивала на щеки мушки. Мода на них давно прошла, но его жена все еще придерживалась ее. Наверное, потому что подражала матери.

Маркиз посмотрел на жену и еще раз убедился, что нисколько не любит ее, не испытывает к ней никаких чувств. Даже желания нет, осталась только привычка к этой высокой женщине с холеной кожей, с розовыми от природы щеками. Здоровая женщина, крепкая. Уверенная в себе. Вся в мать, подумал Марио. Каждый раз, глядя на нее, он видел старую Граффенберг, высокую, внушительную старуху, надменную, немного глуповатую. Однако преданную. Да, Граффенберг оставалась преданной королеве. Как собака своему хозяину. Она была не советницей королевы, а всего лишь ее эхом. Что бы ни подумала ее величество, то же самое тотчас думала и Граффенберг. А потом сообщала высочайшее мнение своей дочери. Так что существовал как бы канал прямой связи от короны к нему, Марио. Канал, который функционировал только в одном направлении – сверху вниз.

Марио почувствовал сильнейшую досаду. И все же она оставалась его женой, никуда не денешься. Ну как ей не надоело слушать одну только мать! Как могла она внимать только тому, что говорилось в англо-австрийских кругах? Столько лет прожила в Неаполе, но ничего, совершенно ничего не постигла, подумал он, и никого не поняла. Даже его. И теперь оказалась вот тут, на Сицилии, в городе, который так же далек от нее, как Африка. Потерпеть поражение, находиться в опасном окружении, которому нельзя доверять. – асе это ему понятно, как понятно и одиночество королевы, а также его теши. Всем им невероятно страшно.

В молодые годы королева слыла чистосердечной женщиной. Хотела записаться в масонскую ложу. Но ее идеалы просветительства развеяли Французская революция и жестокая казнь сестры Марии Антуанетты. С тех пор словно ураган пронесся над ней, над двором, над королевством.

Марио вздрогнул – жена с удивлением уставилась на него.

– Что с тобой? – встревожилась она. – На тебе лица нет.

– Я размышлял о тебе и твоей матери, – ответил маркиз, усаживаясь в причудливое кресло и закидывая ногу на ногу. – Думаю, что вы чувствуете себя тут одиноко и в опасности, – он проговорил это без какой-либо язвительности, а только с печалью в голосе.

– Но у нас есть для этого основания, тебе не кажется? – заметила Мария Луиза, продолжая заниматься макияжем – неторопливо, тщательно. Она прихорашивалась, конечно, не для него, не ощущалось в ее движениях оживленности и волнения влюбленной женщины, которая беспокоится, как бы не показаться своему мужу недостаточно привлекательной. А вот он зачем пришел сюда, в ее комнату?

– У нас у всех есть основания чувствовать себя здесь одиноко. Мы остались один на один с врагом, который сильнее нас.

– Это неправда, что французы сильнее нас!

– Кто бы это говорил! – с раздражением заметил Марио.

– Это я тебе заявляю. Адмирал Нельсон вскоре выступит в поход на Неаполь. Туда прибывает русский десант под командованием Суворова. Он высадится в Апулии, и французы будут изгнаны. Тогда мы вернемся в Неаполь и всех перевешаем.

– Мария Луиза, прошу тебя, оставь эти бредни. Давай попытаемся лучше как-то иначе наладить нашу жизнь. Нельсон, это уж точно, со своим флотом помешает французам высадиться в Сицилии. Мы в надежном укрытии.

– Выходит, и ты уже попятился, да? – произнесла Мария Луиза, оборачиваясь к мужу. – И ты отступил, как все неаполитанцы?

– Что ты хочешь этим сказать, Мария Луиза?

– То, что сказала. Ты тоже, как все, думаешь только о собственном покое и хочешь бросить королеву на произвол этих canaille[57]57
  Чернь, сброд (фр).


[Закрыть], – Мария Луиза решительно поднялась и принялась ходить по комнате, иногда останавливаясь и трогая то кресло, то балдахин над кроватью, то оконные занавеси. Она проделывала все это с явным недовольством. Ничто в комнате не устраивало ее.

– Что ты такое говоришь? – воскликнул Марио, тоже поднимаясь с кресла. – Видишь ли, мы не во Франции. Здесь нет canaille, а есть народ, который стоит за короля и королеву, – Марио постарался успокоить жену, голос его звучал дружески.

Но она вдруг закричала:

– Помолчи!

Ее грубый приказ прозвучал, словно неожиданная пощечина. Он никогда бы и не подумал, что эта глупая кукла способна дойти до такого взрыва. Подобным тоном говорить с ним! Так, возможно, могли разговаривать друг с другом разве что старые супруги, но молодые, недавно поженившиеся люди – это уж слишком! Даже его собственная мать никогда не приказывала: «Помолчи!» ни мужу-маркизу, ни своему сыну. Его мать – деспот по натуре, но и она все же употребляла более соответствующие своему положению выражения. С ним она тоже бывала иной раз тверда, иногда ласкова, но никогда не позволяла себе грубить. А Мария Луиза сейчас вела себя, словно деревенская баба.

Марио хотел было сказать жене: «Сама помолчи! Так ты можешь обращаться к матери или к своей горничной. Со мной никто никогда не разговаривал таким тоном. И ты должна бы уже понять это. Но ты не знаешь меня и знать не желаешь, и нам не о чем больше говорить». А потом следовало бы выйти из ее спальни, хлопнув дверью. Но она ведь до такой степени глупа, что даже не поймет его поведения. Она побежит в слезах к королеве, и обстановка накалится еще больше. Нет, сейчас поступать так, как ему хочется, не стоит. Марио опять опустился в кресло и, снисходительно посмотрев на жену, спросил:

– Почему?

– Помолчи! Ты же знаешь, что все обстоит совсем не так! И отлично понимаешь, что весь этот сброд только и ждет случая уничтожить нас всех, гильотинировать. И ты заодно с ними.

– Но твои слова лишены всякого смысла. Кто тебе внушил подобную чушь? Твоя мать? Королева? Мария Луиза, поверь, я видел своими собственными глазами, клянусь тебе! Сдавались генералы, коменданты крепостей, аристократы. А народ, чернь, напротив, никогда не шли на поклон к французам. Простые люди сражались за короля, тысячи итальянцев погибали за него.

– Не верю. Эмма сказала, что еще в Неаполе чернь хотела убить короля.

– Может, кто-нибудь и хотел это сделать, но, конечно же, не народ. Короля любят, ты себе и представить не можешь как. И даже королеву…

– Что значит – даже королеву? Чем, интересно знать, она не угодила? Отчего вы все так ненавидите ее?

– Я совсем не против королевы, с чего бы мне ненавидеть ее? Я сражался за нее. Я только утверждаю, что и народ ее любит.

– Это неправда. Народ ненавидит королеву. Сочиняет про нее свои ужасные песенки.

– Так уж устроены неаполитанцы. Они всегда всех высмеивают. Но это вовсе не означает, что они ненавидят тех, над кем смеются. Постарайся понять их. Думаю, королева напрасно доверилась одним англичанам. Лорд Эктон, супруги Гамильтон, Нельсон – всемогущи. Что они ни подумают – закон для всех. Боже, если бы вы захотели понять, что происходит на самом деле! У нас все совсем не так, как во Франции. У нас все наоборот. Во Франции народ ненавидел короля. Здесь его любят. Во Франции народ сражался против короля. Здесь борются за него. Единственные друзья короля и королевы – это неаполитанцы. Я бы положился скорее на них, чем на самого императора.

– Не хочу и слушать тебя! Не хочу больше слушать! Ты лжешь, ты никогда не говоришь правду! Ты как Караччоло, как все остальные! – и глухим от слез голосом она добавила: – Зачем только я вышла за тебя замуж? Зачем, если ты даже не можешь защитить меня?

Марио поспешил к ней, обнял:

– Ну ладно, Мария Луиза, не надо плакать. Черт возьми, не будем преувеличивать. Разве я не с тобой? Уверяю тебя, ну посмотри на меня, я готов умереть за моего короля и мою королеву. Я верный подданный и преданный муж.

* * *

Утром Марио проснулся в плохом настроении. И адъютант Анджело только ухудшил его, принеся плохую весть. Адмирал Карач-чоло покинул Палермо. Единственный человек при дворе, с которым Марио охотно разговаривал. Оставался еще король. Но Фердинанд по-прежнему был чересчур занят любимым делом – охотой. Казалось, он превосходно чувствует себя в этой провинции своего королевства, где никогда не бывал прежде. Тут нашлось немало богатых любителей праздновать и развлекаться, а также знатоков охотничьих секретов. Однако Марио не любил охотиться, а праздники его раздражали. Сейчас не до веселья, ведь королевство в опасности.

Мария Луиза спала в своей комнате. Он и не подумал будить ее. Ему нечего было сказать жене. Он молча спустился во двор, взял лошадь и выехал за город. Может, прогулка верхом снимет нервное напряжение, подумал он, хоть на несколько часов освободит от лицезрения проклятых ленивцев.

Золотая котловина очаровала его – необычайно плодородная, с пышной разнообразной растительностью долина. Тропинка, по которой он ехал, вела мимо полей с превосходным урожаем, мимо оливковых рощ, по каменистой почве выходила к зарослям смоковницы и подводила к небольшому озеру, обрамленному стреловидными листьями папируса. Особенно нравился маркизу подъем к селению Монреале по крутой дороге, серпантином обвивавшей гору, откуда открывался чудесный вид на Палермо и Монте Пеллегрино.

Совсем незаметно Марио подъехал к средневековому городку. Простые низкие здания соседствовали с внушительным романским собором. Марио вошел в необычайно красивый монастырский дворик. Монахи, уже привыкшие к его молчаливому появлению тут, почтительно приветствовали посетителя и исчезли, оставив дверь приоткрытой, чтобы он мог уйти, когда захочет, никого не беспокоя.

Марио прошел по галерее, с восторгом оглядывая все вокруг. Дворик восхищал его, хотя он бывал здесь уже не раз. Он не мог понять, что так влекло его сюда – простота, в которой таилась огромная сила, или какая-то загадочная нежность, смягчающая душу. Маркиз присел на невысокую каменную ограду, украшенную тонкими витыми с позолотой колоннами, и невольно предался размышлениям. Подумал о далеком времени, когда много веков назад Сицилию покорили норманны.

Красота острова побудила императора Рожера основать здесь столицу своей империи. Было что-то общее между этой землей и его родиной, думал Марио. В Апулии также остались следы тех времен. Кастель дель Монте всегда производил на него неизгладимое впечатление. Простота архитектуры, ощущение силы и таланта, слитые воедино, – вот что такое Кастель дель Монте. Но почему Монреале, загадочный, по-восточному витиеватый, напоминал ему Апулию? Марио не раз задавался таким вопросом, но обычно почти сразу же забывал о нем. А сегодня неожиданно для себя понял наконец, что же роднит Монреале и его родину. Монастырские дворики аббатства на Тремити! В аббатстве на Сан-Никола не строили витых колонн, только прямые, но там ощущалась такая же атмосфера простоты и загадочности.

Марио почувствовал острую тоску по Тремити, по Арианне, по столь недолгому, но счастливому времени, проведенному вместе с ней. И сожалел об ошибке, которую совершил тогда, женившись на Граффенберг. Вспомнил и обман Арианны, и ее ненависть к нему. Тогда, в «Ла Скала», она выглядела непримиримой. Злоба сверкала в ее голубых глазах, подобно острию бритвы. Конечно, он словно ослеп, поверив сказке про ее бегство с каким-то рыбаком. Конечно, он женился на Граффенберг для того, чтобы осчастливить мать, но отчасти и оттого, что опротивел самому себе. Но и Арианна хороша: обманула его и предала! Да-да, обманула с этим Венозой. Ее предательство заставило навсегда разувериться в каких-либо добрых чувствах, вообще в существовании настоящей любви.