Текст книги "Скала альбатросов"

Автор книги: Роза Джанетта Альберони

сообщить о нарушении

Текущая страница: 21 (всего у книги 48 страниц)

– Я понимаю, ты разрешаешь мне кататься с Серпьери, потому что не хочешь, чтобы я скучала дома одна. – Она уселась мужу на колени и ласково провела пальчиком по его носу. – За это люблю тебя еще больше. Одно лишь досадно, что женщины сплетничают обо мне.

– А тебе так важно мнение всяких старых мегер?

– Нет, это Марта переживает из-за сплетен по моему адресу.

– Но почему переживания кормилицы волнуют графиню? Жене достаточно знать, что думает о ней муж.

– Хотелось бы верить тебе, – отозвалась она и, отвернувшись, посмотрела на его отражение в зеркале.

– Он ухаживал за тобой упорнее, нежели обычно, наш Серпьери?

– Нет, утром он был слишком занят лошадьми. И совсем ничего не говорил мне.

– В самом деле? Начинаешь лгать мне, значит, тут дело нечисто, – заявил граф, вставая. И направился к двери.

– Какие нелепые мысли приходят тебе в голову! Только не запирайся в своем кабинете! – Она обняла мужа за шею и прижалась к нему всем телом. – Я не люблю оставаться без тебя.

Джулио улыбнулся:

– Вот колдунья! Ты могла бы всех своих поклонников держать на привязи в собственной комнате, как собачек под диваном, и заставлять их подбирать крошки. Красивая женщина не бывает счастлива, пока не погубит хотя бы одного мужчину за свою жизнь. Но я не позволю погубить себя, дорогая, я слишком люблю тебя!

– Обещай, что сейчас же вернешься!

Джулио покачал головой:

– Пока ты все утро позволяла ухаживать за тобой этому прекрасному чичисбею, я вел переговоры и обсуждал дела с маклером из Брешии. И знала бы ты, как они мне надоели. Однако я должен заниматься такими неприятными делами, ведь деньги нам нужны.

– Твой маклер из Брешии мне не нравится. Он хитрый человек, не переоценивай его. Ему ничего не стоит повернуть в другую сторону.

– Что ты хочешь этим сказать?

– Что он думает только о собственной выгоде.

– Но деловые люди всегда думают о своей выгоде, это вовсе не новость для меня.

– Джулио, мне страшно, – вдруг с тревогой проговорила она.

Он поспешил к жене и обнял ее:

– В чем дело, дорогая?

– Сегодня утром я слышала, как одна служанка сказала: «Вот придут якобинцы, и они за все заплатят!»

– Кого же она имела в виду?

– Я не очень поняла, имела ли она в виду тебя и маклера из Брешии. Но я испугалась, у меня мурашки побежали по коже, когда услышала ее слова.

– Что это за женщина?

– Я не видела ее, только слышала голос из кухни.

– Не узнаешь по голосу?

– Нет. Якобинцы движутся на Милан, это верно?

– А почему тебя это волнует?

– Но об этом говорят все женщины в гостиных.

– Ты уверена?

– Уверена.

Однако на самом деле это было не так. Если кто и говорил ей о якобинцах, так только Томмазо. Он с восторгом рассказывал о новых идеях, идущих из Парижа, о воззваниях просветителей, о Робеспьере. Только ей, уверял Серпьери, мог он высказать подобные мысли. Под большим секретом беседовали они на такие темы во время прогулок на лошадях по лесу и клялись, что все останется только между ними. Она слушала Серпьери с интересом, так как хотела понять, что за свежие идеи, как он называл их, волнуют итальянцев.

– Не обращай внимания на слова какой-то служанки, – успокоил Джулио, направляясь к двери.

Арианна поспешила за ним.

– Нет, мне страшно, – простонала она и вдруг схватилась за голову. – Мне плохо… – еле слышно произнесла она.

Джулио бросился к жене и успел подхватить на руки. Она потеряла сознание, он поднял ее и отнес в постель, позвал Марту.

– Что случилось? – испугалась женщина.

– Ей плохо, принесите нюхательную соль и скажите Сальваторе – пусть поедет за врачом.

Несколько часов спустя доктор вошел в кабинет Джулио, который с волнением ожидал его, и сообщил, что осмотрел больную, но ничего серьезного не обнаружил. Все дело в том, что супруга графа ждет ребенка. Джулио обрадовался, как никогда в жизни. Услышав от врача столь чудесную новость, он взбежал по лестнице, перескакивая через две ступеньки, и влетел в спальню. Арианна встретила его с улыбкой:

– Мне очень жаль, Джулио, что я так напугала тебя. Должно быть, я переутомилась на прогулке. Впредь буду осторожнее.

– Нет, дорогая, дело в другом. Я только что говорил с врачом, ничего страшного, это не болезнь, – голос его звучал еще нежнее, мягче, глаза светились радостью. – Ты ждешь ребенка.

– Ребенка? Я? В самом деле? О, Джулио, у меня будет ребенок?

Как странно слышать такое! Сколько раз она думала, что у нее может быть ребенок. Но никогда не связывала это событие с Джулио. Еще совсем недавно она весело болтала с Мартой о собственной красоте, о том, как вести себя с другими дамами. А теперь, оказывается, ей вскоре предстоит стать матерью. У нее будет ребенок, малыш, которого надо кормить грудью, о котором надо заботиться, водить на прогулку.

– Я так рада, так рада и за себя, и за тебя! Джулио, мне просто не верится. Теперь все изменится, не так ли? Буду матерью, перестану быть девчонкой.

– О любовь моя, ты будешь самой прелестной матерью во всей Ломбардии!

Арианну переполняла радость. И все же в глубине души таилось нечто вроде озабоченности, какое-то небольшое темное пятнышко. Она закрыла глаза. Джулио удалился, решив, что жена слишком утомилась.

Она лежала с закрытыми глазами и вдруг вспомнила Марио. Когда она влюбилась в него, ей сразу же захотелось иметь от него ребенка. С Джулио такого не было. Она знала, что ребенок будет, но нетерпения не проявляла. В каких случаях женщина хочет иметь ребенка, спрашивала она себя. Девушки на Тремити не задавали себе подобных вопросов. Они выходили замуж и сразу же рожали детей. Иногда такое случалось и до свадьбы.

Она же, думая о будущем ребенке, мечтала о герое, который прибудет на ярко освещенном судне и увезет ее с Тремити. Но разве Джулио не тот самый герой? Разве не он совершил то, о чем она мечтала в своих детских фантазиях? Нет, мрачное пятнышко в душе означало, наверное, что-то совсем другое.

Может, опасение, что из-за беременности она располнеет. Вместе с огромным животом на коже появятся темные пятна, ужаснулась она. А после кормления ребенка грудь обвиснет, и она, Арианна, утратит свою красоту. Джулио не захочет больше смотреть на нее.

Думать-то она так думала, но в глубине души понимала, что на самом деле все обстоит совсем иначе. Конечно, подобные мысли приходили ей в голову и прежде. Но теперь у нее рождалась совершенно новая уверенность. Она сама удивлялась появлению этого чувства – словно какой-то свет разливался вокруг нее и все озарял. Родив ребенка, она еще больше будет любить всех людей, даже тех женщин, которые сейчас завидуют ее красоте.

Она не сомневалась, что, став матерью, сама сделается добрее и к ней тоже начнут относиться благожелательнее, ибо вместе с ребенком в ней росла и некая неодолимая сила, а сама она как бы становилась носительницей благой вести. Ей вспомнились слова молитвы, которую она повторяла множество раз: Ave Maria, gratia plena, Dominus tecum benedicta tu mulieribus et benedictus fructus ven-tris tui…[52]52
  Одна из основных католических молитв: «Радуйся, Мария, благодати полная! Господь с Тобою…»(лат.)


[Закрыть]

Теперь чудо повторилось и с нею.

Арианне захотелось поскорее увидеть падре Арнальдо, чтобы немедля сообщить ему важную новость.

О ЧЕМ ГОВОРИЛ ТОММАЗО СЕРПЬЕРИ

Стоял солнечный ноябрьский день. Арианна сидела под колоннадой собственного миланского дома. Последние дни беременности утомляли ее. Осталось совсем немного, подумала она, и родится ее ребенок. В день святого Амвросия, уверял домашний врач.

Марта сидела рядом, целиком поглощенная вышивкой одеяльца для колыбели. Арианне удивительно повезло, что ей помогает такая женщина. Она знала о детях все – какое нужно приданое, как ухаживать за младенцем, чем дети болеют, словом, все, и Арианна счастлива, что растить его будет, конечно, она. Марта так переживала, будто сама находилась на сносях. Она очень хотела, чтобы родилась девочка, и в этом они с Джулио оказались союзниками. Арианна же, напротив, ожидала мальчика, даже поспорили, и она не сомневалась, что выиграет спор.

Она устала читать и, отложив книгу, взглянула на Марту, склонившуюся над работой. Как дорого Арианне ее поистине материнское лицо, сколько от него исходит покоя. И созерцание сада тоже привносило в душу ощущение безмятежного спокойствия. Едва ли не вечного.

Просторная лужайка раскинулась от колоннады до небольшого пруда, где среди кувшинок свободно плавали лебеди. Вилла была настолько великолепна, что подобную красоту Арианна не могла представить себе даже в самых смелых мечтах. Она беззаботно провела здесь немало счастливых дней с Джулио, готовым выполнить каждый ее каприз, малейшую прихоть. Бесконечное удовольствие получала она, когда они вместе выбирали наряды или обсуждали фасоны. Иногда отправлялись в роскошные миланские магазины, но чаще Джулио вызывал из Комо поставщиков, которые привозили им все, что нужно. Когда те приезжали с товарами, в доме начинался настоящий праздник, буквально пиршество для рук и глаз. Какое наслаждение перебирать эти дивные ткани – шелк, бархат, атлас, рассматривать их цвета и рисунки самых мыслимых и немыслимых сочетаний. Создатели их смело соединяли лучшие краски природы с чудесными их оттенками в разные времена года.

И Джулио никогда не ограничивал жену в расходах! Случалось, она, довольная и опьяненная радостью, говорила: достаточно, хватит… Но граф все выискивал какой-нибудь новый фасон, предлагал еще одну краску и всегда находил, что добавить.

А как приятно делать разные модные прически и надевать разнообразные шляпки! Женщины, посещавшие их дом, не накрывали голову платками, как ее мать и апулийские крестьянки. И даже чепчиков не носили, как апулийские синьоры, отправляясь к мессе или на ярмарку. Ах, какие прелестные в Милане шляпки! Их носили чуть-чуть набок.

А тонкое белье, вышитое монахинями в монастырях, какое же оно чудесное и как много его! Ночные рубашки, комбинации из тончайшего льна, украшенные изящными узорами и мельчайшими складочками.

А эти атласные туфли с каблучками и блестящими пряжками! А чулки, какое их множество, этих шелковых чулок, какое богатство!

Особенное удовольствие получила она, когда выбирала ткань для платья, в котором собиралась отправиться в «Ла Скала», – платье из какой-то безумно дорогой белой ткани. Джулио сам выбрал фасон и материал, и она пришла в невероятный восторг. Она никогда не видела такого богатства и такой красоты. А кроме платья он заказал еще и манто из белого меха. Арианна не уставала перебирать эти чудесные вещи, любоваться ими, прикладывать к лицу, наслаждаться их едва осязаемой нежностью. Она никогда не думала, что прикосновение к ним способно вызвать столь удивительное ощущение и так волновать. Она и мечтать никогда не могла ни о чем подобном, пока жила на Тремити.

Джулио окружил жену бесконечным вниманием, можно сказать, был поглощен ею и только ею, ласкал и баловал, как ребенка. Иногда по утрам отпускал горничную и сам подавал ей завтрак. Кормил с ложечки, точно маленькую девочку. Отбирал у нее щетку и сам расчесывал ее длинные светлые волосы. Бывало, утром вдруг будил жену, сбрасывал одеяло и начинал играть с ней, как с ребенком. Иногда рассказывал какой-нибудь пикантный анекдот, а потом упрекал за то, что она смеялась.

Он побуждал ее быть искреннее, смелее, непринужденнее. Она училась у него колким словам и насмешливым фразам, но не обладала присущим ему чувством юмора, смягчавшим его лукавство. Не умела она и посмеяться, как он, над другими, а самое главное – над собой. А игры у Джулио получались гораздо лучше, чем у братьев Арианны или падре Арнальдо.

Но и тут он держался отнюдь не мальчиком, а мужчиной, что бы ни делал. Поэтому невозможно было смотреть на него с высоты своего женского превосходства и снисходительно улыбаться, как обычно поступают женщины, насмехаясь над мужчинами, сохранившими детское сердце.

Даже обед в ресторане вместе с Джулио превращался в увлекательное приключение, потому что он как никто умел заказывать блюда, знал их особенности, способ приготовления. Вина и ликеры, которые он выбирал, всегда были великолепны.

Арианна вспоминала полуголодное существование на Тремити или страхи, пережитые в подземелье под островом Кретаччо, и ей казалось, что она никогда не насытится столь изысканными кушаньями – суп из проскурняка, раки по-креольски, голуби в вине, паштет из устриц под соусом, грибы, нежное мясо, куриная печень, запеченная рыба…

Аппетит у нее оказался поистине неуемный, потому что ей достаточно бывало вспомнить деревенское меню, как снова хотелось отведать всех этих изумительных яств.

Наблюдая у жены такой аппетит, Джулио говорил:

– Ты ешь всегда, словно в последний раз в жизни. Дорогая, не вычищай тарелку хлебом. На кухне еще много еды, достаточно позвать официанта. А не перестанешь так объедаться, растолстеешь, как наши местные крестьянки. И тогда я покину тебя. Найду себе любовницу.

– Нет, нет, нет, не растолстею!

– То-то, ведь это же преступление – портить такую фигуру, – мягко добавил он.

Чудесно тратить какие угодно деньги, не считая, даже не представляя сколько. Восхитительно сознавать себя богатой и веселой молодой женщиной, а не нищей и печальной, как почти все женщины на Тремити. Упоительное наслаждение доставляли эти шуршащие шелковые и бархатные платья, подчеркивавшие ее красоту – изящество талии, шеи, рук, груди. Волнение, даже возбуждение охватывало ее, когда она ловила на себе восторженные взгляды мужчин и читала в их глазах вожделение. Замечательно пробовать какие пожелаешь ликеры и не слышать постоянных одергиваний матери, вечно готовой упрекнуть ее и напомнить: «Мужчины не женятся на пьяницах!» – из-за чего на Тремити она перестала пить даже легкое вино.

Она вспомнила, как впервые попробовала ликер. Мысли стали путаться, все вокруг затянулось туманом. На другой день она проснулась с сильной головной болью, и Джулио прикладывал к ее лбу мокрый платок. Она плохо помнила, что происходило накануне. Что-то она пела вместе со всеми, а потом… В памяти вставали лишь какие-то смутные, расплывчатые образы.

Джулио очень смеялся. Что бы она ни делала, его все забавляло, и он поддразнивал ее, подшучивал, нередко высмеивал, особенно если она чего-то боялась.

Огромное удовольствие доставляло ей бывать с мужем в свете – на приемах, в гостях, в «Ла Скала», в ресторанах, потому что граф выглядел интересным, импозантным элегантным мужчиной, а прежде она никогда не придавала значения внешности мужчин. На Тремити людей слишком заботило другое – как выжить, заработать на хлеб, не погибнуть в шторм, уберечься от молнии в грозу, справиться с опасностями на рыбной ловле. Но больше всего обитатели островов любили выискивать недостатки в своих соседях, именно поэтому никогда не говорили о красоте, а всегда только об уродстве.

Находясь рядом с Джулио, Арианна замечала, с каким восхищением смотрели на него другие женщины, а в глазах его друзей при встрече с ней вспыхивало трепетное желание. Одни с чувством целовали ей руку, а кое-кто задерживал ее в своих ладонях слишком долго. Другие, делая обычный комплимент, вкладывали в него особую пылкость, надеясь найти в ее глазах желанный ответ.

Она милостиво выслушивала и отвечала всем одинаково ровной улыбкой. Мысль о том, что многие женщины завидуют, потому что Джулио целиком посвящает себя ей, балует, ласкает, нежит, пробуждала у нее гордость. Ей доставляло большое удовольствие появляться в обществе с ним под руку. Он тоже радовался, тоже гордился женой и никогда не уставал повторять друзьям:

– Да, мы действительно счастливая пара.

Каждый день приносил ей всё новые удовольствия и открытия. Супружеская жизнь оказалась совсем не похожей на ту, что рисовала ей Марта.

– Мужчины, – предупреждала та, – неистовы, эгоистичны… и думают только о своем удовлетворении.

Джулио обнаружил совсем иной характер. Он проявлял нежность и лукавство. В интимной близости умел подвести ее к тому, чего хотелось ему. И что только они не вытворяли! Любовные забавы Джулио обычно начинал с ухаживания. Или же шептал:

– Сейчас научу тебя новой игре – игре молодоженов.

С Джулио она, конечно, не испытывала тех чувств, какие переживала с Марио. С юношей она непрестанно ощущала неодолимое страстное томление, тревожное ожидание, сменявшееся неожиданной радостью. А после взрыва радости опять наступало волнение и страдание. То было какое-то непрестанное кипение чувств, не знавших покоя. С Джулио отношения сложились безоблачные. С ним ей было приятно, забавно, беспечно – словом, хорошо. Но что же такое настоящая любовь? Какая она, настоящая любовь?

То ли это чувство, какое она питала к Марио, состоявшее из нескольких мгновений счастья и долгих дней тревожной тоски? Или же счастье – вот эта беззаботность, эта веселость, эта бесконечная радость от сознания, что она существует, живет, словно в сказке? Но почему, собственно, она должна задаваться этим вопросом – что такое счастье? Жизнь с Джулио – безмятежная, действительно похожая на сказку – неожиданно выпала на ее долю, и ей не хотелось портить райскую идиллию воспоминаниями о прошлом.

Надо думать только о грядущем, будущее куда важнее. Постепенно Арианна научилась разбираться в характере Джулио. Она поняла, что его голос может быть мягким, как мех дорогого манто, которое он купил для посещения «Ла Скала», а через минуту может зазвучать резко, иронично. Таким его голос становился только тогда, когда она спрашивала про Французскую революцию. Он не желал говорить с ней на эту тему.

Казалось, и других мужчин, бывавших в их доме, события во Франции нисколько не волновали. Всех, кроме Серпьери.

В то же время Джулио познакомил ее со множеством роскошно одевавшихся женщин с холеными руками, которые обычно всё высмеивали и никогда не опускались до разговоров о таких глупостях, как приготовление супа, например, или воспитание детей, зато на равных говорили с мужчинами о политике. Французской революции, Робеспьере, Сен-Жюсте, Талейране. Никто на Тремити никогда не касался никаких политических событий, происходивших в мире. Имена Вольтера и Руссо даже не упоминались. Фра Кристофоро и падре Арнальдо обычно знакомили ее лишь с далекой историей, рассказывали о древних греках или о Данте, Петрарке и Возрождении. И всё. Для них время остановилось в прошлом.

И она думала, живя на Тремити, что ей повезло – она может заниматься философией и литературой. Жаль только, уж очень ограничен круг ее собеседников – беседовать о серьезном она могла лишь с падре Арнальдо и фра Кристофоро. Приехав в Милан, она обнаружила, что здесь никто не обсуждает идеи великих древних философов и писателей, чтению которых она уделяла на Тремити столько времени и столько спорила о них. В миланских гостиных никто и не вспоминал о Платоне или Аристотеле. Все предпочитали говорить о Просвещении. Она не хотела выказать себя провинциальной простушкой и потому молча жадно слушала разговоры в салонах, а вечером забрасывала мужа множеством вопросов, так что он нередко сердился. Джулио советовал ей заниматься своими нарядами, быть счастливой и веселой и умело переводил разговор на другое.

Кто такие Робеспьер, Баррас, Талейран? Почему, когда она называла эти имена, не только ее муж выходил из себя, но и некоторые его друзья теряли спокойствие? Иногда она искала ответа у Кальдерары. А он, смеясь, уверял, будто это настоящие чудовища, кровопийцы, вынуждавшие своих солдат жечь все подряд и рубить головы аристократам, да и всем, кто предан монархии. И каждый полк на марше нес перед строем гильотину. Слушая подобные рассказы Кальдерары, женщины обычно смеялись, а мужчины – и не только ее муж – смотрели как затравленные волки. Мрачнели точно так же, как Джулио, когда она расспрашивала о революции. В их взглядах появлялась настороженность, предчувствие внезапной угрозы посреди привычного празднества. Только когда речь заходила об Австрии или об австрийском императоре, глаза мужчин начинали блестеть, сиять радостью, едва ли не торжеством.

Отчаявшись понять их, Арианна просто пожимала плечами. В сущности, она неплохо чувствовала себя и в обществе единомышленников своего мужа. Все одеты по моде, чрезвычайно любезны и горячо восхищаются ею. В общем, муж прав: друзьям необходимо иметь пять добродетелей. Они должны быть умными, богатыми, воспитанными, преданными и снисходительными. Так однажды объяснил ей Джулио.

– Мне очень нравятся твои друзья, – ответила Арианна.

– Я так и думал, – лукаво заметил он.

– Почему? – поинтересовалась она, что-то заподозрив.

– Потому что все они очень достойные люди. Превосходные люди, которые составляли свое состояние из поколения в поколение, весьма осмотрительно и мудро вкладывая деньги в дело. Они умеют ценить красивые вещи, разбираются в искусстве, восхищаются природой. И любят красивую жизнь. Они изворотливы, не спорю, но в то же время гурманы, – заключил, смеясь, граф.

– Что ты хочешь этим сказать? Что значит быть изворотливым, и почему ты смеешься?

– Я говорю, что они изворотливы и нередко даже мошенники, они знают, как делать деньги, и не очень щепетильны. Но они умеют жить, и это главное.

Она возразила:

– Не верю. Ты говоришь так, лишь бы посмеяться надо мной. Это порядочные люди.

– Порядочные люди – в твоем понимании – умирают от голода в таких лачугах, в каких мы с тобой не выжили бы. Понимаешь? Наши друзья – умные люди, но они веками во времена злосчастных войн использовали свой ум для того, чтобы нажить капитал. И я тоже, как могу, устраиваю свои дела. А с чего это вдруг ты интересуешься этим?

– Это же твои друзья. Или ты смеешься надо мной?

– Но мне нравятся ловкие люди. Большую часть своей жизни я провел с ними, играя в азартные игры, устраивая разные дела. Я не питаю иллюзий в их отношении. Их изворотливость многому научила меня. А ты еще совсем не умеешь разбираться в людях, знаешь толк лишь в красивых вещах, а отличить хорошего человека от плохого не способна. Иногда я думаю, что единственные женщины, с кем ты общалась в жизни, это твоя мать и Марта. Но и они никак не повлияли на тебя. И потому ты представляешься мне рябиной.

– Рябиной? Но это же дерево!

– Ну да, самая настоящая рябина. Она возносит к небу свой ствол, тоненький, стройный, и тянет ветки к солнцу, не подозревая о бурях, какие нередко случаются и могут сломать ее. Вот так и ты. Но мне именно это и нравится в тебе. Впрочем, можешь не опасаться никаких бурь, я уберегу тебя от них. Ты же думай только…

Размышления Арианны прервал неслышно появившийся у колоннады дворецкий, который с поклоном доложил:

– Графиня, граф Серпьери просит принять его.

– Благодарю вас, Джованни. Охотно приму.

Серпьери подошел с улыбкой.

– Как себя чувствует будущая молодая мать? – он поклонился и поцеловал ей руку. – А где будущий отец?

– Его нет. У него дела. А вы расскажите мне поскорее последние новости. Верно ли, что французские войска расположились у Генуи и вскоре двинутся на Милан?

Серпьери опустился в кресло:

– Хотите, графиня, чтобы Джулио выставил меня за дверь? Вы же знаете, он не любит, когда мы с вами разговариваем о политике.

– Но его нет дома. А мне не терпится узнать, что происходит на свете. Я чувствую себя спокойнее, когда нахожусь в курсе событий. Не люблю бродить в потемках.

Марта с неодобрением взглянула нее.

– Не волнуйся, дорогая. Я скоро стану матерью. И уже сейчас более трезво смотрю на вещи.

– Да, знаю, знаю, горячая твоя голова. Говорите о чем угодно, а я пойду куплю кое-какие вещи, которые скоро понадобятся, когда в доме станет на одного человека больше.

Марта ушла. Арианна поудобнее расположилась в кресле и озабоченно посмотрела на графа.

– Я серьезно говорю, Томмазо. Джулио сердится, когда я расспрашиваю его, что происходит вокруг. В моем образовании и падре Арнальдо, и фра Кристофоро остановились на событиях до пятнадцатого века. Мне нужно серьезно поговорить с понимающим человеком, все обсудить. Как по-вашему, разве мое желание неразумно?

Серпьери улыбнулся. Его удивляло, что такая красивая женщина, к тому же на последнем месяце беременности, интересуется политикой, вместо того чтобы думать о собственном здоровье и о будущем младенце. Но он знал, что Арианну отличают живой ум и необычное для молодой женщины образование. Конечно, Джулио обходился с ней едва ли не как с ребенком. Возможно, даже опасался, а вдруг она повзрослеет.

– Согласен, – поклонился Серпьери. – Вы убедили меня. С чего хотите начать?

– С Французской революции. Почему она произошла? В чем ее причины? И почему она разразилась во Франции, а не в Австрии, скажем, или в Англии?

Причин тому много, – ответил Серпьери. – Во Франции скопилось немало противоречий. В чем-то она оказалась очень передовой, а в чем-то – весьма отсталой страной. Слишком сложной была земельная проблема. К примеру, большая часть плодородной земли принадлежала духовенству и знати. А они не обрабатывали ее. Земли оставались запущенными или отдавались на откуп жадным интендантам – правителям провинций.

– Вы хотите сказать, что крестьяне во Франции беднее, чем у нас?

– В некоторых департаментах – несомненно. У нас Мария Терезия, а за ней и император Иосиф провели немало полезных реформ. Правительство закрыло монастыри, упразднило бенефиций[53]53
  Феодальное право взимать повинности с крестьян.


[Закрыть], приносивший церкви огромные доходы, снизило налоги, обременявшие прежде всего крестьян. А во Франции положение стало нестерпимым. За многие века накопилось столько всяких законов, множество привилегий для дворян. Кто угодно имел право ворваться в жалкую лачугу земледельца и отобрать у него даже самое необходимое.

– А почему ненавидели аристократов? За жестокость?

– Нет, они вовсе не жестокие. Видите ли, Арианна, когда Людовик XIV, Король-Солнце, захотел приструнить аристократов, он призвал их ко двору и вынудил следовать причудливой и весьма дорогостоящей моде, заставляя участвовать в балах и празднествах, лишь бы только они не возвращались в свои имения, в свои замки, ведь там они могли восстать против него и ослабить монаршую власть. Таким образом, французские аристократы, все время пребывая в Париже или, вернее сказать, в Версале, отрывались от своих латифундий и теряли связь с народом. Для простых людей столь далекие хозяева, которые занимались лишь тем, что получали доходы и взимали налоги, были эксплуататорами.

– И бездельниками.

– Бездельниками, если вам так больше нравится. Однако надо учитывать еще одно обстоятельство: эти бездельники помимо того, что получали доходы и взимали налоги, имели еще исключительное право занимать и все офицерские должности в армии. Служба эта оплачивалась очень хорошо. Во Франции насчитывалось более тысячи генералов и десять тысяч офицеров, и все из знатных фамилий. Они обходились казне гораздо дороже, чем все солдаты, вместе взятые.

– А кто же платил им?

– Король.

– А где он брал столько денег?

– Он получал их, взимая налоги с любой деятельности. Аристократы были освобождены от налогов. Их выплачивали все остальные граждане.

– Выходит, аристократы немало обогатились?

– Ничего подобного. Когда стали конфисковывать имущество эмигрантов, оказалось, что большая часть его заложена. Почти все именитые французские аристократы жили в долг. И нередко король выручал их средствами из своей казны.

– Это, видимо, обходилось государству очень дорого?

– Невероятно дорого. И духовенство – я имею в виду высшее духовенство – получило такие же права, как аристократы, и стоило фантастических денег. Чтобы содержать церковь, король кроме сбора налогов принялся продавать общественные должности. Потом стал издавать законы, вынуждавшие кустарей раскошеливаться за право заниматься своим ремеслом – платить и за само право работать, но государственный долг все рос и рос, так что настал момент, когда государство объявило себя банкротом: перестало выплачивать долги. И тогда разорились те, кто прежде давал деньги в долг.

Арианна задумчиво слушала Серпьери.

– Выходит, аристократов ненавидели вовсе не за жестокость, а за то, что они обходились слишком дорого, эти транжиры. Люди поняли: это за их счет, их трудами те жили в роскоши…

Серпьери кивнул.

– А король разве не стремился что-то изменить, провести реформы, как Мария Терезия, как император Иосиф? – недоумевала Арианна.

– Конечно, стремился. Сначала Людовик XVI назначил министром финансов Тюрго, весьма образованного человека, который стал сокращать расходы, отменив многие должности при дворе, сняв таможенные пошлины, ограничивавшие приток товаров в страну. Он подготовил также административную реформу. В административных округах должны были выбирать ассамблею, та, в свою очередь, – ассамблею провинции, а она – ассамблею всего королевства. Но против такого плана Тюрго выступили двор и духовенство, и король отправил министра в отставку.

– Выходит, виноват не только король, но и другие жители Франции – народ, аристократы, духовенство, все оказались причастны к разорению страны.

– Нет такой страны, дорогая, где бы жители радовались реформам. Люди привыкают к установившемуся порядку, поэтому решительные изменения всегда приходится навязывать силой. Тюрго оказался прав, а остальные ошибались. Король обязан был проявить большую настойчивость, действовать решительнее. Но у него не хватало мужества настоять на реформах.

– Бедный король! И все же ему удалось найти человека, который смог помочь ему?

– Да, он нашел вполне подходящего премьера – Неккера – который оказался не столь категоричен, как Тюрго. В ту пору Франция еще воевала с Англией, и дела шли неплохо. Неккер сделал новые государственные долги, надеясь со временем увеличить налоги. Но он тоже задел интересы слишком многих людей, и придворная камарилья постаралась, чтобы он впал в немилость. После его отставки расходы сделались прямо-таки сумасшедшими. За несколько лет государственный долг достиг астрономической цифры в три миллиарда франков. Тогда Людовик XVI принял решение созвать Генеральные Штаты. Иными словами, ассамблею духовенства, знати и третьего сословия. Вот тут-то и вспыхнула революция.

– Никогда бы не подумала, что причиной революции может стать отсутствие денег.

– Но это отнюдь не единственная причина революции. Народ возмущала социальная несправедливость. Народ потребовал свободы, равенства и братства. Король же – абсолютный монарх.

– Но вы сами сказали: если б он провел реформы Тюрго, то спасся бы.

– Возможно, он всего лишь отсрочил бы революцию.

– Или, напротив, она вообще не состоялась бы, потому что люди, выбранные в новые парламенты, постепенно заняли бы место аристократов законным путем. Со временем король отправил бы по домам бездельников-аристократов, сэкономил бы на них, и не случились бы эти ужасные события, которые все-таки произошли. Вы должны согласиться, граф, что была возможность предотвратить революцию.